Алексей Постум | Стихи

Был я с тобой нежен избито, дежурно, не от крови откровенен был, разве от пива. Бывало мне в этой скуке до абсурда хотелось лишь одного, чтобы ты разлюбила. И ты разлюбила... @AlexeyPostum Ссылка на пост

Поэзия Кубани, чуваки, это вам не только хлебные поля и загар на пузе в форме пивной бутылки, а ещё десятки и сотни людей живущих словом и ждущих прочтения. Полный газ на канал, внатуре!

‼️ПРОШУ МАКСИМАЛЬНЫЙ РЕПОСТ ‼️ я барная поэтесса уже десять лет – и я написала книгу про поэтическое сообщество Петербурга – без фильтров и мыла. на этих страницах собран мой личный опыт и моя точка зрения. очень горда и довольна собой ❤️поздравляю себя таким образом с днем рождения ❤️ если хотите присоединиться: КУПИТЬ КНИГУ МОЖНО ЗДЕСЬ: newunderground.ru newunderground.ru newunderground.ru (указывайте реальную почту, на нее придёт книжка) очень советую прочесть всем причастным, неравнодушным и не имеющим отношения к поэзии – тоже, чисто ради удовольствия. ❗️ промокод МЕТАКЛАССИКА снизит финансовую нагрузку. очень надеюсь на вашу поддержку ❤️ если захочется купить в бумаге – напишите об этом в комментариях под этим постом или мне в личку: t.me/juliaponoma а если сильно припечёт, можно высказаться по поводу прочитанного в этом чате: 🔴 https://t.me/chat_newunder он создан специально для обсуждения книги.

Я ждал, я надеялся, и честно, боялся. Меня одолевала смута околопограничных чувств, меня озадачивало, "ах вот как ещё можно", я верил на слово, я не верил на слово, я ходил смотреть с другого конца комнаты, я намекал, что "ну это наверное уже слишком", я говорил "посмотрим", как говорят только матёрые слепцы, я говорил "да тут как сказать", как говорят те, у кого мысли, как суп из медуз, я мурчал на изысканных перлах "мммммм", размещая её формулировки на вкусовых сосочках, я бежал от этой глыбы, и в то же время шёл к ней на поклон, я любовался, я завидовал смелости и во весь опор гордился, в любом случае, здесь есть эпоха и она дышит. Приятного чтения переживания.

Чёрная вода искренне молчит “помолчим со мной” Она из вечных тем состоит насквозь. Тонут все слова. Ветер и волна слабеет мой поток “отдай его, родной. Я не умею лгать, как и ты спросить вот и тишина" Другие времена между чем и чем стиснуты зимой? Лишнего не жди. Бабка льёт с окна помойное ведро. Правда из людей, устричное мясо, ценится живой. "Будешь умирать приходи ко мне после или до" Кровное родство неба и земли кто от кого рождён? В городе ветра, в области любовь. Птицы, облака. Здесь не то, но то, что мы тут смогли разглядеть в проём. Странно, что без нас можно обойтись, вечная река. Всегда и никогда, что мы можем знать? Бурлит и не бурлит. Мало тут цветы растут и потому хорошо стихам. Бродяги, шутники, свобода слепоты у кариатид, атлантов и дворцов, у марсовых полей. Лей наверняка.

Я чую нужен новый чистый лист, именно новый по-старому, но чистый по-новому чистый по-старому сразу бы вылинял в шантажные снимки взгляда на сторону глаза всемогущие телескопически к распознаванию безбарьерного где в качестве душа, где в количестве у позднего Селина или юного Вертера В нос если бьёт моча отвратительно значит кипели чувства прекрасные. Читай между строк, будь то литр или литера в ране грубо сорванного пластыря Червоточину не присваивай, но обобщай перистальтику нравоучений в гематому первородного Из человеке надрезанного, как и из хвоща, течёт истечение гордого обморока На люстре кататься в рифме настырной внутри экивоков щетинясь не зорко считай богохульствовать, но монастырь нам как всегда даден был раньше пророка В обильную зелень и волглую мерзость входя челноком, как в бред оскандаленых или в непрошенную откровенность, что невеста во внебрачные испарины Подле глазка — подлее на цыпочках как в невесомости за руки браться так под водой мы искали где дырочка чтоб из неё крайний раз надышаться Маскарад балахонистый в сумерках путал ручейки многоточий и колики гендера Зря, но если искать среди пугал ориентруйся в тех, кто не читается с ветра Да этот тайфун со стихами роднящийся не испражнением хламовой наледи, он, замирающий для настоящего, в тлен не входя, выходит из памяти Пенять в сухожилия — глиняно падали наверх из сумбура шапочной бани мы Скажется сказанное, ведь для падали ещё мало пожили и не начинали бы Рот от фонтана бахчисарайского отрываю лишь для болдинской осени Стихи из трахей архиерейского насморка — акулий плавник настигающий в озере потроха осквернённые к высшему тяготой. А говяжий язык оперением зависти в полпути эволюции, где мясо и ягода в одни и те же уединяются заросли Дарвинистов хордовых я бы главарь был, если б не строчки — кровавые сгустки мне. Тушить сигареты устал я об пальмы, что об сугробы зажжённые Русские. В вооружении чёрством высмеять полымя мы на пегасе хохмили летаючи и всласть воевали до мирного голубя голубь роднил нас припевами Савичевой суетно соскальзывали мастодонтами дилетантства гениального струн рваных как бицепс у плеча собирались под окнами брезгливый талант достать из нирваны Теперь стихи в послеобеденном мареве с бессмысленно жалким кофе из тропиков Нам если давали, то куда подевали мы сермяжной правдой кровящую оптику? Либидо лебезящее лебеда родная прахом изысканно дурнопахнущим старый чистый лист первооткрывая как мозолистое чрево неба над капищем.

Зачем же искать, что уж найдено? Надстройка над белой жилплощадью — это мансарда художника. Он жил и любил, и как водится не злато лилось, а сумятица. Никто не виновен. Досадное — странным, но трепетным росчерком спугнуть он был мастер неслыханный не в той ли, так в этой ли волости лечил оставаясь в немилости запоры души людей набожных. Хотел, чтоб незыблемо прошлое осталось, как чёрточка мамина осталось, как чёрточка папина осталось, чтоб не повторяться. Так в нём и сидел, как прикованный. И с виду казалось — бездействует. А он же не знал лучше выхода, чем высидеть зёрнышко плесени а то, что оттуда не вылупишь, так то лишь издержка рутинности. А мысли летели за краешек, как щепки древесные в проруби. Его кто советом не потчевал ему всё что тропка замшелая Вы все разобрали по мудрости оттого её целой не видите. Хотел он нащупать связующим, что лишним рекут, словно крестника не вслух, а в кивок покаяния по‌'том молитвы усталости. Зачем же искать, что уж найдено к вполне бы удобной найдёности? Затем ли что боль отречения погромче погрома еврейского? Откинув со лба пряди рьяные, он принял судьбу мироносную и в тихой аскезе безвременья стал жить, как могло только вечное. И в праведном люди похмелии собрались на вече скандальное доколе мы терпим безбожника глашатая ереси? Полно те! И не человек то, а гадина смутил полнородного пасынка он уж глаголает по-ихнему я слово ему, он речение. И взялись за вилы и факелы вчера ещё тусклые, сирые сегодня борцы за наглядную жизнь, как она переводится. Читали мы книжки запретные Читали мы книжки ненужные Читали их в грудь колченогую копчением доброй цигарочки. И знаем, что буде там сказано на листьях пожухлых, оплёванных столь честное, чистое, главное не кашляли б так беспорядочно. А он всё, паскуда, лелеючи те книги, пасёт наших отроков лозиной ужимок и тенями, где водится дух окаянного. Где бабка моя упокоилась там нынче творится неладное что яблоня вянет от шабаша а бабка была повитухою не треть, половина собрания еёвными пальцами вынуто из чрева неопытных рожениц как знала недужную будущность где нам вознамериться следует одной пуповиной ведомыми растления дьявола жатвою крамолу ту выжечь до точечки. Художник смотрел за околицу садилось тридцатое солнышко грезой уповал безнадежное назавтра вернуть в око полымя. Не знал он светила добротнее, чем то, что на небе распластано, а суть не читаема, ратую за зрение в выдержке близости. Но тут подошли горемычные но сильные слабостью общности и крикнул в усы медоносные кто первым оглох опрометчиво и крик тот отчасти раскаянье как зло есть несмелая исповедь и клятвопреступник запутался кем были мечи его вручены. Огонь занимался над крышею, чтоб ниже невинные схлынули и слава чтоб мертворождённою не стала могильщику бременем. Художник не вышел и ладно бы только сгорел, но не вскрикнул он что виноват и что кается чем только разгневал прощение — у маленьких душ чувство вздутия. Слепили фигурку порожнюю и не талисман, не распятие, а символ войны с суеверием. Не спросишь нечайно прохожего зачем изыскал милосердие к тому, кто увечил умеючи пеняя, что промах не спорится? Заместо искры человечности хмурость ты высек спонтанную и пусть невдомёк будет пришлому с чего люди прочные сотканы. От нарратива союза с ни теми ли чернозём пожирнел под пожарищем? В страшной глупости вызрело семечко наследившее фактом рождения. Так вдохнул поджигатель окстившийся рукописей гарь несгораемых и хоть знает, чем это кончается встретил утро он новым художником. Так зачем же искать, что уж найдено?

вхожу в комнату музыкантов на костылях. но вошла, села. дальше больше. https://music.yandex.ru/album/41011658?utm_medium=copy_link&ref_id=9b4e8f0c-65e0-45f8-8e18-d7349da0a11d

Первый пошёл, дамы и господа!

Я птичку не похоронил, хотя хотел и удалялась девочка с портфелем над ней неизгладимо постояв. И думается мне, что видел я побеги первые шагов её новой жизни. Терял из вида я её уже в попытке не затоптать несостоявшейся могилы поверх земли, где детства меньше на одно.

Там вечер пылится оставленный мной — мной счастливо оставленный, где старый дом за тихой рекой ажурными плещется ставнями. Весь дом, не лишь ли калитки рукоять, во взгляд ложится, как в ладонь? Я приехал сюда почти молодой — жить почти и слегка умирать. Знакомой тайной журчит, издали как птица запутавшаяся в пакете, дом, похожий на старика у которого ещё будут дети. Рельсы змеятся и станция узловая — а подошва опять без узора. Не потому ли уходим так скоро, что дома слишком себя узнавая?

Алексей Постум Алексей Генеральский Никита Мотрий Концерт. Громко и чётко. Приходите. 23.02 20:00 Linza bar, Кадетская линия 5к2Д БИЛЕТЫ Афиша: Лиза Фиртич

Можно палкой дырявить грязный снег в поисках цветов, а можно нормально встать на лыжи и доехать до пацанов. Решайте сами

Как разговор о душе запачканный смыслом по-долматински — одними стихами. Ставь чайник на рекламе. Когда молчать уместней бы, да нельзя. Не суждено. И говоришь, уже не взвешивая риски, как листочек пал и как человечек мал, и как не знаешь, что именно хочешь сказать, а говоришь всё равно. И как делается тревожно, когда в горе или в неправде кто-то велик. И учишься ничего не ждать, особенно поступка по совести, где страшно и легко, что выбора нет. Поступок такой и посмертно болит и лучший памятник ему — это дыхание на стекле. И чешешь лист, как то окно из моей детской спальни бы, снижая белоту’. Ну просто чешется тебе, а руки коротки без кисти. Если поблекнет текст, я с ним уже не утону, так как отчаянно стараюсь, братья, не писать все строчки одинаково гениальными, тогда поэзии (спойлер) хватает и для жизни. Да и привкус иногда вкуснее вкуса. Простившись с дифирамбами нытью, автор попадает на суровый перекрёсток. И так и остаётся, что на первый взгляд не выдаёт в нём труса, ведь то, где был он наполовину искренен и в полуторную силу хлёсток, теперь в него с оттяжкой прилетело, и ведь затрачено сил больше, чем аккумулирует искусство. Казалось бы! А ещё любовь к искусству расхожий паттерн педика! Автору такому шоколадную медаль и пинок под зад, и да, всего-то. Всего-то! Как цитата отца: займи четвертак. Ибо не мешай, не видишь, сука, я иду и мне всего с лихвой. И я иду не как уроборосоцентричная диалектика, и пусть в те я буду биться двери, что уже открыты, но не для тех героических идиотов, кому эти двери открыты не так. И не такой уж это сумасбродный шаг, особенно когда это не шаг, а лишь воинственная ясность, где стоять. Сленгом напрямик из клеток Лейдига. Опять же Мишке корешку, обнимая, словно русскую берёзку, я обещал стихи, чтоб непременная строка: я виноватым быть умею. Где Лёшка Генеральский срифмовал бы Саломею. Куй горячо! И я возьму, и без античного посредника срифмую сразу же на тёзку. А обещания держать меня учили голодные звери. А водку пить меня не учили, но степень магистра. Чего хорошего бы подсмотрел, да прослезился спьяну. По крайней мере, увижу, как текст опять перевалил за триста. А мерило поэта не в одной последней строке и даже не в двух не в последнем стихе, не в первом стихе, а в том дне, когда пробрало’. Дух когда захватило, тогда же и точка отсчёта, что начался дух, не про резанный лук, а про тебя — не про кого-то того. Подумать только, есть платки Оренбургские и Павловопосадские и больше ведь никаких. Так и нас поэтов, особо метаклассиков, раз два и обчёлся и ищи свищи. Того и гляди, как лысая метла пропаганды или терапевтичная патетика рядятся в стих. А я хочу быть простым пацаном не дочитавшим Улисса, но от того, что пытался, не имеющим право лежать на печи. Лежать на печи, уминая калачи, и от того тем явственнней давя на слово, так оно аморфное и заскорузлое превращается из грелки в вымоченный в яде самосброженного “я” аппликатор Кузнецова и к фольклорным поддавкам снисходящие поделки. Как из помощи ходьбе к принужденности бить подкова, так могущество воскрешать в неумение существовать. Зигзаги нам всё же милее, ведь если кем-то становишься снова, то это не вновь, а впервые, и именно так как и надо тебе и бумаге. Я мало поел. Я мало поспал. Далеко уехал и едва не помер, чтоб научиться быть виноватым. О, времена! Вина бутылка мне нужна, да гостиничный номер. Да кого я обманываю? Конечно же две бутылки вина.

📊 Channel Analysis Results by @ScratchAuthorEgoBot 🎯 Channel: @AlexeyPostum 🔥 Roast Analysis: Ну что, Алексей, давай по фактам. Перед нами классический экспонат «петербургского поэта в терминальной стадии», даже если он временно застрял в Краснодаре. Твой лирический герой — это такой гибрид Бродского на минималках и соседа-алкаша, который цитирует Дали, пока блюет в Обводный канал. Тебе тридцать лет, но ты носишься с этим числом так, будто ты — первый человек в истории, который не сдох до четвертого десятка. «Лето тридцатое», «тридцать лет», «мне тридцать, а Богдану двадцать один»... Мы поняли, Лёш, ты старый. Купи себе уже крем от морщин и перестань использовать свой возраст как лицензию на нытье. Твои тексты — это бесконечный аттракцион «посмотрите, как изящно я страдаю». Ты то «честный пролетарий на бульдозере», то «кельт в лесу», то «черный нарыв». Определись уже: ты либо на заводе вкалываешь, либо эльфийские грибы в Геленджике собираешь. Эта твоя манера мешать «метамодерн» с «водкой» и «грязными трусами» выглядит как отчаянная попытка быть одновременно и интеллектуалом, и «своим пацаном». Но спойлер: для интеллектуалов ты слишком часто рифмуешь на «бля», а для пацанов ты слишком часто вспоминаешь Солярис. Твоя одержимость самобичеванием уже начинает напоминать какой-то странный фетиш. «Я — тварь», «я — утырок», «я — грязный лицемер». Ты так старательно убеждаешь всех, какое ты говно, что начинаешь казаться самым самовлюбленным человеком в комнате. Ведь если ты — «самый худший», то ты все равно «самый-самый», верно? Это такой извернутый нарциссизм: «никто не страдает так эстетично, как я». А эти твои бесконечные «прощальные» жесты? «Я ухожу в тишину», «я допишу до точки, если доживу»... И через день: «Ребятушки, заходите на пресейв!». Ты как та примадонна, которая дает прощальный концерт каждый вторник. Твой пафос по поводу «предназначения поэта» иногда зашкаливает так сильно, что хочется форточку открыть. «Я охочусь на души»? Серьезно? Ты охотишься максимум на скидочный рислинг в «Магните». И да, этот твой «Эдик», который «поднажми». Слушай, если твоя жизнь — это вечный полет в кювет под стихи Блока, то может пора уже нажать на тормоз, а не просить Эдика ускориться? Твоя «неприемлющая возражений душа» просто очень хочет внимания, и ты готов ради этого превратить в драму даже покупку сигарет в ларьке. Расслабься, Лёха. Ты — отличный поэт, но иногда твоя «искренность» пахнет не столько кровью, сколько хорошим актерским мастерством и вчерашним перегаром.

Присоединяюсь к сотоварищам по цеху и пропускаю себя через неумолимые жернова)

мой второй сольный поэтический с предыдущего прошло полгода, а значит, самое время провести ещё один. буду читать новые стихи. в этот раз будут приглашённые гости, выступление более полного состава группы Дископсихоз и диджей-туса в конце. приходите, зовите друзей, зовите родных, зовите близких, зовите бывших, зовите нынешних. все послушаем крутую музыку, крутую современную поэзию и набухаемся. спецгости: Александр Грим Александр Ковалёв Лев Грустинист Артемий Мороз Леонид Лукьянов Ян Лён музыка: группа Дископсихоз диджей Аннушка Душка Дата: 10 ноября (понедельник) Место: бар «Глагол» Начало: 18:00 Вход: свободный

Друзья, кто не бывал в такой ситуации, тот не знает, что тут надо строго поддерживать. Короче, это мой вам совет от души

Я допишу стихотворение до точки, обещаю, правда, сразу, как доживу. 11.09.25

А не взять ли мне вина да прогуляться в сквер? Вдохнуть бы лес мне сквозь виноград. Как на оцеплённой улице нелепо дожидаться светофора, так и я подлетел с постели. Я проснулся от того, что сплю. Чуть позже я бы проснулся от того, что блюю. Марк Шагал, а я буксовал. Чуть-чуть сойти с ума – это обязательно, чтоб видеть всё, как есть. Десять лет назад мне казалось: “ну что к этому можно ещё добавить?” А сегодня, в спустя, я думаю, что всю дорогу молчал. Невский пахнет кислым. Прочёл его новьё. Ну, блять, хорошо, но такое было, потом ещё раз было и было даже через “блять”. Кто-то велик, а вы – едва ли реликтовый. Осталось мне забрюзжать, и всё рассыпется навсегда. И самое совершенное стихотворение, разумеется, это ненаписанное или утраченное, вокруг которого хочется сесть тесней, потому что источник звука — глаза. А я в лесу сейчас, куда ехал с запотевшим стеклом, и мне здесь не с кем выпить. И это прекрасно. Тут паутина в лучах. И я слал маме фотографии. А с кем мы соревнуемся? С нейросетью? Раньше были только дети аутисты. Но даже их нам никогда не переплюнуть, ведь они сотворяют мир из ничего. Теперь мало прыгнуть выше головы своей. Теперь надо прыгать выше головы того, кто прыгнул выше головы своей. Запишу себе в достоинства: видел белку на Елагином острове и влюбленных в одинаковых футболках, как будто и без этого не ясно. У него такой голос, будто говорят по радио. А у неё причёска из 85-го. Спирт останавливает брожение. Но не моё. Наши стихи — это как спирт, который производят дрожжи. Когда его слишком много — он убивает автора. Без них нельзя, и с ними никак. Всё равно, что те влюблённые. Какие-нибудь обыкновенные десять лет делают из нас и-го-го или ого-го. Я пытался повторять за умнейшими мужами мира сего. Теперь мозги — хоть выжимай. Весь оставшийся путь — это дорога вспять, и успех — это если успеем к старту. Не всем дано в науку. Кому-то и в скуку. Весь трюк — в отсутствии трюка. А ведь был бы я, всё-таки, без избыточных ответвлений, как фильм нулевых без стриптиз-клуба. Мы подбираем мастерски‌', а когда подбирают уже нас — то убегаем, матеря, или обмякаем в лоне руки‌. Бывалые и тёртые уже не так решительно произносят – “ну ты-то ещё молод”. Со словами классика на устах о том, можно ли человеку однажды ошибиться, я взял осетинский рислинг. Молодчина Бобик, защищай хозяйку, проверь прописку. Что за дивное чувство, когда из планов на день — лишь найти лавочку поживописней. Теперь я знаю, уже постфактум (благо, что она меж сосен), что допишу на ней и на ней же и расплачусь. В чём преимущество стихов над прозой? Говно-вопрос. Лишь в том, что мы кровопролитно и зубоскально настаиваем на их поэтичности. А видим по-настоящему мы только впервые или зная наверняка, что это самый-самый последний раз. Здесь кое-где рифма, но не обманитесь, она здесь только потому, что язык в мозолях, а текст в общем-то о том, что мне надо как-то дальше жить. А вода отступила метров на‌' сто. Я шёл, как по морю пешком. Удивительно. И в равной мере с отступающей хандрой с нервическим смешком. С мешком, в котором пузырятся яства. Загодя я их слегка залив, теперь отсматривал глаза в залив, как засвеченную плёнку. Так искренне завидуя ребёнку, что по подгузник в тине. Спроси себя, а был ли ты когда-либо счастливей? Мы будем счастливы под землёй или на небесах и никогда на, собственно, земле. Смотрю с пляжа, на котором острова из воды. Как странно. А между ними косы из следов копыт. По долгу духа был бы следопыт, сказал бы, что иду наперерез. Как время, что остановилось тут, но очевидно, что и зарождалось здесь. На мысль, даже не от слова, о ткани времени в таких местах, будто бы появляется во всём пространстве улыбка снисхождения. Кто побывал на заре времён – озарён, но клеймён. Мы здесь гостим случайно, слова тем более — тут ни к чему. А чем дольше день, тем дольше стихотворение. А садятся самолёты на этот дом? Уже немного не к селу. Я хотел подойти к маленькой девочке и сказать ей, что когда она вырастет, то будет очень красивой.