Девушка с татуировкой дайкона

#термин_дня_с_shakko (сегодня гостевой, спасибо @letart) юкими — японская традиция любования снегопадом, возникшая в эпоху Эдо. Обильно отражена в их изобразительном искусстве, в особенности в в гравюрах укиё-э. Правитель провинции Кога — Дои Тосицура в 1832 составил настоящий «Атлас снежинок» из почти ста рисунков за что его прозвали «Князь снега». Он рассматривал их под собственным микроскопом, привезенным из Голландии. Снежинки из Атласа Тосицуры позже появились в народных тканевых узорах и гербах знатных семей Японии. Любоваться снегопадом предлагается: * из-под зонтика — катаясь на лодке (в наших широтах только если на ледоколе) * под звездным небом — сидя в горячем источнике-онсэне * через окно в теплом доме за чашечкой сакэ https://t.me/letart/5137

В пятничную рубрику #книги на мягких лапах заходят «Кошки японской поэзии». Что это: сборник «кошачьих» хайку Кобаяси Иссы (1763–1828), одного из известнейших японских поэтов эпохи Эдо, в сопровождении работ известных японских художников и фотографов XVIII—XXI веков — от Хокусая до Фукасэ. Те, кто любит японскую прозу и поэзию, знают, наверное, про явление «нэко-но бунгаку», или «кошачью литературу» — с главными героями-котами. Вот Кобаяси Исса — один из самых важных мастеров жанра: стихотворений о кошках у него аж 330 (для сравнения: у Мацуо Басё, самого известного хайдзина, их всего шесть). Для Иссы кошки были не просто литературным сюжетом — утешением; пережив множество утрат, в частности потерю четырёх детей и любимой жены, он окружил себя животными, в которых ценил: тепло: Чем не подушка! Упираются в кошку Ступни ног. 1819 врождённое изящество: Посапывая, Кошка спит, развалившись На веере. 1815 равнодушие к условностям: Плюхнулся На алтарь поминальный Воришка-кот. 1825 Умение обустроиться в жизни: Собрали рис. И кошка довольна — как хорошо Зарыться в солому! Год неизвестен Лёкость: Там, где кошка спала, Цветут как ни в чём не бывало Цветочки мха. 1821 Любовь к свободе: На седьмой день Наконец вернулся котёнок, Громко мурлыча. 1803 Как пишет автор предисловия, «какой бы ни была эпоха, стоит человеку взглянуть на кошку, и в нём пробуждается неудержимое желание быть свободным. Давайте прочтём эти хайку Иссы, чтобы почувствовать себя чуть свободнее, а значит, чуть человечнее». #котики #япония

В продолжение вчерашней темы японских котиков:

Знакомьтесь, Ёнтама, новый станционный смотритель на станции Киси линии Кисигава в префектуре Вакаяма. Вчера котик официально вступил в должность. Он, и еще несколько стажеров пришли на смену Нитама, погибшему в ноябре прошлого года. Эта станция стала своеобразным родоначальником тренда, назначив первого котика смотрителем в 2007 году. Тогда другие станции, испытывавшие проблемы с числом пассажиров, стали назначать животных в качестве смотрителей для привлечения внимания.

Ну что, дайкончики, всех с наступившим! Начала новый год с самого душистого чая на свете — с османтусом*. *лучшие китайские завтраки в Москве — в отеле Soluxe. #дайкон_питается #османтус

Сходила в «Аптекарский огород», где в старинной Субтропической оранжерее как раз доцветал османтус, — сличить запах живого цветка с отдушкой, очень, как по мне, удачной, китайского крема для рук OKAN:EN. Османтус — древовидный кустарник, распространённй в субтропических районах Азии. В Китае он считается одним из десяти священных цветков: именно под деревом османтуса лунный заяц круглый год толчёт в ступе эликсир бессмертия. Получаемый из его цветов абсолют сам по себе пахнет как готовые духи — абрикосом и персиком, мыльной пеной, дублёной кожей и мёдом. «Османтус, наряду с туберозой и гиацинтом, обладает ароматом, который Бог, должно быть, сочинил в период увлечения органической химией», — так описывает его запах парфюмерный критик Лука Турин. Даже ботаники, чтобы подчеркнуть, что у растения приятный аромат, отметили это в его названии дважды: научное название рода образовано от греческих слов osme, «аромат», и anthos, «цветок», а видовой эпитет fragrans в переводе с латыни значит «душистый». Поэтому османтус наш — это, по сути, душистоцвет душистый. Для крема дешевле 1000 рублей OKAN:EN тоже, как мне кажется, хорошенький душистоцвет: конечно, в прямом сравнении с цветком он меркнет, но, как писал Сергей Минаев, километры — лучшие афродизиаки. В некотором отдалении от живого дерева он снова кажется очень правдоподобным. Вердикт: брать. #дайкон_нюхает #китай #османтус

Прочитала самую, наверное, необычную книгу своего читательского года — «Атоллы» Накадзимы Ацуси. На русском языке они вышли впервые, только что — у Ad Marginem в серии hide books, но лучшего времени, чем эта странная зима, тёмная и бесснежная, для «Атоллов» с их островным, лихорадочно-тропическим многоцветьем и не придумаешь. Вообще я чуяла, что эта книга станет для меня особенной, ещё с анонса: сама затравка — в 1940-х автор, японский писатель и поэт, путешествует по атоллам и островам Микронезии и собирает свои впечатления в рассказы — сходу продала мне этот сборник. Люблю японскую литературу, брежу далёкими островами — а тут всё вместе! История такая: Накадзима Ацуси, поэт и прозаик из видной династии японской литературной интеллигенции, в начале 1940-х отправляется в Микронезию — в статусе мелкого чиновника от министерства образования. В то время микронезийские архипелаги — Палау, Каролинские, Маршалловы, Марианские — были подконтрольными Японии территориями, чьё население обучали японскому и прочей грамоте в открытых японцами школах. Нашему автору доверили редактуру учебников, а ещё он должен был ездить туда-сюда по всем этим райским островам с инспекцией учебных заведений. Чем он фактически и занимался — но гораздо больше его самого занимали красоты тропических широт, необычный островной быт, сказки Южных морей, сами островитяне, которых он искренне, без снисхождения и снобизма человека из метрополии, любил. Его «Атоллы» условно делятся на две части: первая — литературные пересказы местных преданий, вторая — путевые очерки, собственный задокументированный опыт. И хотя книжка маленькая, объёмом около 140 страниц, количество, точнее плотность и яркость деталей, подробностей и страннейших сюжетов в ней потрясает. А какая гуща образов, зачерпнутая из местной языковой ухи — просто оцените отрывок из «Супругов», в котором жена чихвостит неверного мужа: «Изворотливый морской змей! Порождение чрева трепанга! Поганка на гниющем дереве! Помёт суповой черепахи. Да он плесень, он презреннее всякой плесени. Обезьяна обделавшаяся. Полинявший лысый зимородок. И женщина эта прибившаяся — свинья она похотливая. Рыба яус с зубами ядовитыми. Вараниха безобразная. Злыдня кровососущая придонная. Черна бессердечная». При этом автор, с наслаждением погрузившись в островной суп, остаётся японцем — до мозга костей. Лёжа в гостевой хижине на бамбуковом полу, он вспоминает театр «Кабукидза» в Токио и более всего — запах помады для волос, которым веет от молоденьких учениц гейш. А когда его пароход подходит к острову Кусаие и перед пассажирами, вышедшими на палубу, открываются затянутая туманом прибрежная полоса и призрачные зелёные горы, он сравнивает картину с восточным пейзажем, выписанным тушью: «Пеленою дождя скрыта отмель, зябнут цветы абрикоса». Это странная, чудесная книга про невообразимо далёкие места, написанная из далёкого года, почему-то кажется очень родной и близкой. Почему — готова обсудить в комментах с теми, кто прочтёт. #дайкон_читает #япония