𝖤mpįre 𝖥rançais.

Channel photo updated

Все мои цветы завяли. Так что похоже, своей семье я смогу подарить только картошку. Цветы у меня почему-то не приживаются. C’est la vie.

🫀— Я тоже. Да и мне уже кажется, что это ещё и бесполезно. А я.. Я имел ввиду, что я буду не против послушать про то что ты говорил, про то что ругался с ним.. Хотя в принципе не важно. Говори о чём хочешь, сын мой, я всегда готов слушать. Я даже рад, чьо…

🫀— Не помню. Мне кажется, что последний раз когда мы праздновали Рождество, ты был ещё ребёнком, даже грустно наверное. Хотя может это просто был другой праздник. Не помню. Вероятно меня уже тогда разносить начало и я мало могу вспомнить. И да. Да. Да..…

❤️ — взять Вену

у меня не десять отцов

Я не люблю поезда, грибы, кукурузу и французов и пруссаков и хочу быть как наполеон 1 (таким же жирным, потным и низким) у меня не десять отцов

🫀— Да ладно! Поверь, родной, я был бы совсем чёрствым человеком, если бы я не хотел поинтересоваться, как дела у такого важного человека. Возможно современный мир тебя изнуряет своими отличиями от прошлого. Там было всё знакомо и по этому ощущается проще.…

🫀— Ну мало ли. Я думал, что мне всё таки стоит удостовериться. Кардинально менять обстановку и жизнь в целом многим даётся тяжело и я бы не стал осуждать, если бы тебе было трудно с этим справиться Ты же знаешь, все скучают. В этом нет чего-то страшного.…

Channel photo updated

🫀— Вижу, что общение со старыми друзьями не задалось, да? Почему-то я уверен, что ты очень расстроен..

🇫🇷 : Les Polonais sont les Français du Nord.

ПФИ… первая французская империя. Мы отдали ему жизни, он многое обещал… но не отдал ничего. Делайте вывод, Пан Аноним.

🇫🇷: Ответ на этот пост отца Потом сделаю новое оформление постов 🤝

— Ну... Я живу, знаешь, через два дома. Не знаю... Наверное, могу провести тебя к себе на ночь, а утром пораньше пойдём искать твой дом. Я даже не знаю, что ответить на твоё предложение. Я ведь даже не знаю, как тебя зовут, малыш. — Вы сами так сказали. И по Вам это видно. От этих слов мне стало спокойнее, и я осмелился взять его за руку, а не держаться за край плаща. — Меня зовут Серафин Амада‌й. А как тебя зовут? — Ну ты маленький жук... — юноша слегка дёрнулся от прикосновения, но руки не отнял. Ему же страшно всё-таки, это ребёнок. — Красивое имя, благородное. Меня Пьер зовут. Пьер д'Эвуар. Я работаю у одного господина недалеко от Пале-Рояля. Если потеряешься, можешь спросить, как туда пройти, и попытаться позвать меня или найти... И что мне с тобой делать? — Сэр Пьер... — я улыбнулся, глядя на него. Рядом с ним мне было так спокойно и безопасно. Я крепко держал его за руку. — Заберите меня к себе. Я не буду перечить, правда, правда. Я всё умею... И буду учиться дальше! — Говорил я радостным голосом. — Я не знаю. Наверное, нельзя. Я могу... взять тебя на ночь, а завтра отведу тебя домой. Дальше всё стало для меня непривычным. Наверное, именно поэтому я так хорошо это запомнил. Мы шли по вечернему Парижу. Я крепко держал сэра Пьера за руку и боялся отпустить её хоть на мгновение. Сейчас я понимаю, что ему, наверное, было не слишком удобно вести за собой чужого ребёнка. Но тогда мне казалось, что так и должно быть. Это было странное чувство. Тёплая ладонь. И такой спокойный шаг. Рядом был человек, который шёл не потому, что был обязан. Мне никогда прежде не приходилось вот так идти с кем-то за руку. Сёстры в приюте были хорошими женщинами, выполняли свои обязательства, но их нельзя назвать любящими родителями. Детей было слишком много. Они не могли уделить внимание каждому. Кто-то всегда плакал, кто-то болел, кто-то ссорился. На одного ребёнка просто не хватало времени. А сейчас... Сейчас рядом был только я. И почему-то от этой мысли становилось радостнее. Мне нравилось это чувство, быть единственным ребенком которому сейчас нужно внимание. Я почти не смотрел по сторонам. Лишь иногда поднимал голову, разглядывая высокие дома, редкие огни в окнах и тёмное небо над Парижем. Мы остановились у одного из домов. Сэр Пьер открыл дверь, и мы вошли внутрь. Дом встретил нас запахом старого дерева, воска и немного сырости. Лестница тихо поскрипывала под ногами. Мы поднялись выше, потом ещё выше. Пока наконец не оказались под самой крышей. Теперь я понимаю, что это был чердак. Но тогда мне было всё равно. Для пятилетнего мальчика любое новое место было целым миром. Я сразу начал всё рассматривать. Осторожно ходил по комнате, заглядывал в углы, проводил ладонью по старым сундукам. Я правда удивлялся тому, сколько разных вещей может храниться в одном помещении. Иногда я оборачивался на сэра Пьера. Если наши взгляды встречались, я невольно улыбался ему. Сам не знаю почему. Наверное, просто был рад, что он всё ещё рядом. На полу лежало несколько листов бумаги. Я поднял один из них обеими руками. На нём были какие-то строчки, аккуратные буквы, но для меня они ничего не значили. Я долго смотрел на них, словно надеялся, что вдруг смогу понять написанное. Не получилось. Я подошёл к Пьеру и протянул ему лист. — Сэр Пьер... Я немного помолчал, а потом с любопытством спросил. — А Вы умеете делать бумажные кораблики? Я посмотрел на лист, потом снова на него. — Мне бы очень хотелось посмотреть, как они плывут по Сене... Я и сам не знал, почему подумал именно об этом. Наверное, мне казалось, что бумажный кораблик может уплыть куда угодно. Я протянул сэру Пьеру лист, ожидая ответа. Он посмотрел сначала на меня, потом на бумагу. — Не сейчас, малыш. Положи её обратно. Я послушно кивнул и отнёс лист туда, где взял. Пьер тем временем уже собирал мне место для ночлега. Он подвинул старый сундук. Сэр Пьер аккуратно постелил сверху несколько сложенных тряпок, чтобы было мягче, а после принёс свою подушку и одеяло. — Сегодня поспишь здесь. Я ничего не ответил. Только смотрел на него. Не отводил взгляда. Мне казалось странным, что взрослый человек может так спокойно заботиться обо мне. Не потому что обязан. Не потому что ему приказали. Просто... потому что захотел. Сэр Пьер ещё что-то тихо говорил, поправляя одеяло. А потом отвернулся, чтобы задуть свечу. Я быстро огляделся. На полу всё ещё лежал тот самый лист. Тот из которого могли получиться кораблики. Сам не знаю зачем, но я осторожно поднял его, сложил в несколько раз и спрятал в карман. «Завтра... Может быть, завтра он покажет мне.» Я лёг. Одеяло пахло древесиной, воском и совсем немного самим Пьером. Запах был непривычным, но почему-то успокаивал. Впервые за долгое время мне не было страшно засыпать. Я не был один. Я улыбнулся, закрывая глаза. Наверное... Именно так чувствуют себя дети, когда знают, что рядом есть человек, который не даст им потеряться. Интересно... А сэр Пьер чувствовал что-нибудь похожее? ... — Серафин. Чья-то ладонь осторожно коснулась моего плеча. — Серафин, просыпайся. Я медленно открыл глаза. Передо мной уже не было старого чердака. Не было свечей. Не было ночного Парижа. Лишь рабочий кабинет, исписанные бумаги и догорающая свеча. Я должно быть, уснул. Я потянулся, стараясь прогнать остатки сна. Передо мной стояла моя жена с ребенком на руках. Она смотрела на меня с тёплой, немного усталой улыбкой. — Опять заснул за работой? Виктор наконец-то заснул, и ты смог поспать? Я тихо усмехнулся. — Похоже, что так. Рядом с моими записями лежал небольшой, потёртый временем бумажный кораблик. Бумага давно пожелтела. Уголки и сгибы истёрлись. Я осторожно коснулся его пальцами. Столько лет прошло... А я всё ещё не смог заставить себя с ним расстаться. Я ушёл, а кораблик остался на столе. 🎀🎀:  🎀🎀 Give ℳe soldiers 𝒲ho know how to 𝒟ie, and i 𝒲ill 𝒞onquer the world. ⚜️🤩 ?

— Это... мне? Он лишь едва заметно кивает. Я осторожно принимаю хлеб обеими руками, словно боюсь, что он исчезнет. — Спасибо... Наверное, я сказал это слишком тихо. Юноша поправил плащ и продолжил свой путь. Я так и остался стоять посреди улицы. Тёплый хлеб приятно согревал ладони. Я смотрел ему вслед, пока его фигура не растворилась среди прохожих. Интересно... Увижу ли я его завтра? Почему-то мне очень хотелось, чтобы ответ оказался «да». Я решил что мы встретимся и завтра, я возьму судьбу в свои руки. Ночь прошла беспокойно. Я несколько раз просыпался, сам не понимая почему. Мне казалось, будто я снова стою посреди той улицы... а передо мной незнакомый юноша молча протягивает половину ещё тёплого хлеба. Когда утром нас разбудили, я почти не слышал голосов вокруг. Все мысли были где-то далеко. О нём. Я даже не знал его имени. Не знал даже, сколько ему лет, где он живёт и увижу ли когда-нибудь снова. Но почему-то был уверен, что должен попробовать вновь с ним поговорить. Ко мне впервые был добр человек из улиц, он первый кто поделился куском хлеба. Во время утренней молитвы я не мог сосредоточиться. Дети рядом тихо повторяли слова вслед за сестрой, а я лишь изредка открывал рот. Продолжая смотреть куда-то в пол. Перед глазами стояла вчерашняя улица. Тот самый фонтан. Лавки. Как только молитва закончилась, я поспешил выйти во двор. Сердце колотилось так сильно, будто я снова собирался совершить что-то запретное. Я быстро добрался до знакомой трещины в старой стене. Теперь я уже не боялся. Ловко протиснувшись между камнями, я оказался по другую сторону и почти бегом направился по вчерашней дороге. Я запомнил её. Большой каштан на углу. Ту самую булочную, возле которой всегда пахло свежим хлебом. И небольшой фонтан. Там я встретился с ним. Я пришёл слишком рано. Людей было много, но его среди них не оказалось. Я сел на каменный бортик и стал ждать. Проходили часы. Солнце медленно поднималось выше, потом начало клониться к крышам домов. Иногда мне казалось, что он уже не придёт. Я даже несколько раз вставал, собираясь уйти. Но каждый раз снова садился. — «А вдруг...» Это короткое слово не отпускало меня. Вдруг он просто задержался? Вдруг идёт другой дорогой? Вдруг появится через минуту! Я ждал до самого вечера. И когда уже почти перестал надеяться, среди прохожих мелькнул знакомый силуэт. Тот же плащ. Та же спокойная походка. Я вскочил так быстро, что едва не споткнулся о собственные ноги. Это действительно был он. Наверное, впервые за долгое время я улыбнулся. Совсем немного. Совсем неуверенно. Но искренне. Наши взгляды встретились. Юноша сначала прошёл ещё несколько шагов, словно не сразу поверил своим глазам. Потом остановился. На его лице появилось неподдельное удивление. Он узнал меня. Того самого мальчишку, которому вчера отдал половину своего хлеба. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. Я не знал, что сказать первым. Правда боялся, что он рассердится. Или просто уйдёт. Но он не ушёл. Лишь слегка улыбнулся, продолжая с удивлением смотреть на меня. И именно тогда между нами завязался разговор. — Где твои родители? Почему ты никуда не идёшь? — Ам... Вас это смущает? Я думал, Вам приятна моя компания. Вы ведь меня никогда не прогоняли... Хм. У меня есть куда пойти. Я могу уйти куда угодно! — Ну, я хожу везде, у меня дела, а ты за мной бегаешь. Мне кажется, если есть куда идти, то дети за прохожими не бегают. Ты денег хочешь, да? — Вас это не смущало вчера, когда я шёл за Вами. Если не хотите, так и скажите прямо, чтобы я за Вами не ходил. Не нужны мне Ваши деньги. Я Вам не нищий... — Ты шёл за мной? Зачем? — Потому что Вы не прогоняли меня. — И тебе от этого захотелось пойти за каким-то дядькой? Тебе правда есть куда идти? — Конечно, мне есть куда идти. У всех детей есть куда идти. Вы разве не читали Библию? «Дом созидается мудростью и утверждается разумом». — Я читал её очень давно, и пока что она мне ни разу не пригодилась. И всё-таки что-то ты мне недоговариваешь... Где твои родители? Почему ты идёшь за мной? Я не прогоняю, но и не понимаю. — Зря. Говорят, в наши дни помочь могут только Библия и верность королю. Я не иду за Вами... Просто Вы идёте туда же, куда и я. — Ну и куда же ты идёшь, маленький? Я домой иду. — ...Я тоже иду домой! Не видно? — Тебя, наверное, мама очень ждёт. Подрастёшь — тебя научат ремеслу, да? — Наверное, где-то меня всё-таки ждут... — я посмотрел на юношу. — Какому ремеслу? — Ну не знаю. А кто твой отец? — что-то в голове месье начало проясняться, но вряд ли он смог бы узнать больше, задавая другие вопросы. — Мой отец... Он ушёл давно. На войну. Служит королю, и он очень храбрый... — я пытался соврать как можно правдоподобнее. Не хотел, чтобы этот человек прогнал меня, узнав, что я никому не нужен в этом мире. Мне было страшно сказать правду. — Это ж на какую войну он ушёл? Он уехал в Америку? Мне казалось, что в последний раз, когда мы воевали, мне едва три года исполнилось. Не врёшь ты мне? Скажи честно, я с врунами не общаюсь. — На далёкую войну... Он служит королю где-то очень далеко. — Я не хотел врать. Я вообще не любил этого делать. Но мне стало так страшно сказать правду, что я нашёл утешение только во лжи. Но от его следующих слов мне стало ещё страшнее. Я не знал, что делать, и лишь начал паниковать. — Я... Я соврал. — И куда ж ты идёшь в таком случае, маленький врун? — Юноша усмехнулся. Не знаю было ли ему глубоко плевать, врёт ли мальчик или нет. Может и правда было интересно, почему я хожу за ним. — Иду за Вами, — честно сказал я, уже не в силах что-либо придумывать. Лучше бы я сразу сказал правду. — Ну и зачем же? Ты заблудился? Что-то произошло? — Нет. Я просто никому не нужен. Вы со мной говорите... и даёте мне хлеб. — Малыш, ну и почему ты так думаешь? — голос звучал очень встревоженно. Возможно, юноша что-то вспомнил. — Потому что это правда, — тихо сказал я. Казалось, я сейчас сгорю от стыда. Перед незнакомцем я буквально распинался. Но мне так хотелось, чтобы хоть кто-то услышал мою мольбу. Кто-то, помимо Господа. — И ты поэтому хочешь пойти со мной? Тебе есть куда идти? Я лишь медленно кивнул. — Нет, мне некуда идти, сэр. Я живу в сиротском приюте. — А где он? Я бы мог довести тебя домой. Уже поздно для прогулок. Я огляделся по сторонам. Кажется, утром я помнил дорогу. Но в ночной пелене уже не мог понять, куда идти. — Нет... Я, кажется, не знаю, где он. Я могу показать только днём. Я начал волноваться и судорожно вцепился в штанину этого незнакомца. Мне стало страшно... Если он уйдёт, я уже не смогу вернуться к сёстрам, в наш монастырь. — Ну, может, ты знаешь название? Я, наверное, могу знать это место... Я и сам в таком рос, — он почувствовал, как мальчик вцепился в него, и положил руку мне на голову. Месье казалось, что так мне будет спокойнее. — Я живу совсем недалеко. Может быть, ты со мной просто не успел уйти достаточно далеко. — Нет, не знаю. — Я почувствовал успокоение от его слов и одновременно грусть за него. — А ты смог найти свою семью? — Я решился обратиться к нему неформально, на "ты". Я лишь крепче держался за его плащ, боясь идти без него. — Я не искал. У меня было много дел. Да и нужен ли я им? — он тяжело вздохнул и погладил меня. Теперь, кажется, и ему самому стало грустно, но ребёнку нужно было помочь. — Слушай, малыш, я очень много времени провёл один, но пообещай мне, что ты больше не будешь так подходить к разным взрослым. Много людей на свете имеют плохие намерения... А как выглядит это место, помнишь? — Я тоже никому не нужен. Не знаю, нужен ли я Господу. Кажется, в этом мире до меня никому нет дела. Я лишь тихо кивнул ему в знак согласия. Когда он спросил, помню ли я это место, я только отрицательно покачал головой. Потом ещё сильнее сжал его одежду, боясь, что он оставит меня одного в этой темноте. — У тебя никого нет... У меня тоже. Мы будем друг у друга. — Сказал я, в надежде что он не оставит меня одного здесь. — Эй, это почему я никому не нужен? — он рассмеялся собственным словам.

🍼🍼 : ❤️🤩➕! 🤩rance 🎀🤩 ' 🤩 🩸🩸 ? 🎀 ✨. 📝 💭 📌🔤ай 1777 Странно, какие вещи остаются в памяти спустя годы. Конечно, не даты, и даже не имена. Не важные слова взрослых, которые тогда казались такими серьёзными. А мелочи. Кажется, именно они подталкивают на что-то серьезное. Скрип старых половиц под босыми ногами. Запах сырого камня после дождя. Тепло солнечного луча на руке. Май 1777 года. Мне было всего пять лет. Смешно думать, насколько маленьким кажется этот возраст теперь. Ребёнок, который едва мог дотянуться до верхней полки, был уверен, что способен спорить со всем миром. Я всегда был таким, сколько себя помню. Я не помню всех лиц из того приюта. Некоторые исчезли из моей памяти совсем. Остались только голоса, обрывки разговоров, чужие шаги за дверью. Но я хорошо помню одно. То чувство, которое преследовало меня каждый день. Желание доказать, что я существую, и то что я способен на нечто большее. Не быть одним из многих мальчиков в одинаковой одежде. Не быть ещё одним именем, которое называют утром, чтобы проверить, все ли на месте. Быть собой. Наверное, взрослые сказали бы, что я был сложным ребёнком. Довольно упрямым. Гордым. Может быть, они были правы. Но пятилетний мальчик не думает о своём характере. Он просто чувствует. А чувствовал я слишком много. Утро начинается с холода. Даже весной. Я открываю глаза и несколько секунд просто смотрю на потолок. Деревянные балки наверху уже знакомы мне до каждой трещинки. В комнате тихо только до того момента, пока не открывается дверь. — Поднимайтесь, дети. Голос сестры Маргерит звучит спокойно, но спорить с ним никто не пытается. Вокруг начинают шевелиться остальные. Кто-то зевает, кто-то тихо жалуется, что хочет спать. Я молчу. Беру свою одежду и одеваюсь сам. Пуговицы не слушаются. Пальцы ещё сонные, и это раздражает меня. Я хмурюсь. Нет. Сам. Я могу сам. Не люблю, когда кто-то подходит и делает за меня. Они думают, что помогают, а мне кажется, будто мне напоминают, какой я маленький. Всё равно я одинокий, им нет дела до меня. После молитвы мы идём есть. В большой комнате пахнет хлебом и горячей похлёбкой. За столом шумно. Старшие мальчики переговариваются, младшие стараются быстрее занять места. У каждого здесь есть свои маленькие победы. Получить кусок чуть больше. Сесть у окна. Первым взять ложку. Взрослому это покажется смешным. Но когда у тебя почти ничего нет, даже такие вещи становятся важными. После завтрака идут занятия. Я вывожу буквы на бумаге. Медленно. Достаточно осторожно. Чернила пачкают пальцы. Одна линия выходит криво. Я смотрю на неё. Мне хочется скомкать лист, и выбросить его в окно! Почему у других получается? Почему моя рука не слушается? — Серафин, ничего страшного. Попробуешь ещё раз. Но мне не нравится «ничего страшного». Мне хочется, чтобы получилось сейчас. Во дворе после занятий становится легче. Солнце греет камни. Ветер двигает траву у стены. Где-то за воротами слышны лошади и колёса повозок. Там люди идут куда хотят. Иногда я долго смотрю туда. Мне интересно, как это. Иметь место, куда возвращаться... И тогда меня толкают в плечо. — Чего смотришь туда? Я оборачиваюсь. Мальчик старше меня улыбается. Сначала это просто смешок. Но потом он говорит. — Всё равно за тобой никто не придёт.— Я замираю. Он продолжает что-то говорить, но я уже плохо слышу. В груди появляется странное горячее чувство. Злость? Обида? Я не знаю. Я слишком маленький, чтобы подобрать правильное слово. Просто больно. — Забери свои слова обратно. Он смеётся. И я толкаю его, и он падает. Но видно, сдаваться так просто он не будет. Через несколько секунд мы оба уже на земле. Он сильнее и старше. Но мне всё равно. Я не думаю победить. Я просто хочу, чтобы он замолчал. Чтобы больше никогда этого не говорил. Когда нас разнимают, взрослые спрашивают, почему? Я молчу. Потому что если скажу, значит признаю, что эти слова меня задели! А этого я не хочу. Меня оставляют одного, и я чувствую как из носа что-то капает. Я посмотрел на свой рукав, и это оказалась кровь, моя собственная. Я небрежно рукавом размазываю кровь по своему лицу. Кровь на рукаве уже подсохла. Я сижу у стены, подтянув колени к груди. Смотрю то на красноватое пятно на ткани, то на старое дерево за оградой приюта. Ветер лениво шевелит его молодые листья. Они колышутся так свободно..словно никогда не знали ни стен, ни запертых дверей. Я устал, нет, не от драки. От всего. Здесь меня никто не ждёт. Если меня и замечают, то только тогда, когда я снова что-то сделал не так. Друзей у меня нет. Наверное, могли бы быть... но я не умею подходить первым. Да и не хочу. Так проще. Если никого не подпускать, никто и не сможет сделать больно. Я ещё раз смотрю на дерево. Оно растёт там. Я росту здесь. Это кажется ужасно несправедливым. Поднимаюсь на ноги. Во дворе тихо. Воспитатели заняты другими детьми, старшие помогают на кухне. Никто не обращает внимания на маленького мальчика, который медленно идёт вдоль стены. Я знаю одно место. Трещину между старыми камнями, где кладка давно осыпалась. Старшие иногда рассказывали о ней шёпотом, но никто не решался проверять, можно ли пролезть. Трусы, я пролезал три раза. Я опускаюсь на колени. Камень царапает ладони. Одежда цепляется за выступы, приходится задержать дыхание и протискиваться ещё сильнее. На мгновение становится страшно. А вдруг застряну? Но через секунду холодные стены остаются позади..Я снаружи. Париж оказывается совсем не таким, каким представляет его сиротка через окна. Он шумный. Повсюду стучат деревянные колёса телег, лошади громко фыркают. Люди разговаривают так быстро, что я не успеваю понять половину слов. Из открытых лавок тянет запахом свежеиспечённого хлеба, жареного мяса, кожи, мокрой шерсти и дыма. Все куда-то идут. Будто каждый знает, где его место. Только я не знаю. Я брожу по улицам без цели. Останавливаюсь возле кузницы и долго смотрю, как из-под молота летят искры. Потом наблюдаю за мальчишками, которые гоняются друг за другом, смеются и совершенно не обращают на меня внимания. Я тоже мог бы подойти. Наверное. Но остаюсь стоять там, где стоял. Чуть позже слышу музыку. Какой-то уличный музыкант играет на скрипке, а вокруг него собираются люди. Маленькая девочка смеётся и кружится, пока мать не берёт её за руку. Я невольно хмурюсь. Совсем немного. Может, это была зависть? Наверное, так и есть. Я завидовал этой маленькой девочке с матерью. Честно говоря, я бы хотел иметь своих собственных родителей. Чтобы не думать о этой маленькой девочке, я спешу поскорее уйти. К вечеру Париж становился другим по моим воспоминаниям. Дневной шум понемногу стихал. Лавочники на улицах закрывались. Последние покупатели торопились домой, а по мостовой всё реже стучали колёса повозок. Я на этот раз слишком загулялся, и пропустил ужин. А потом понимаю, что живот начинает неприятно сводить. Я голоден. Сначала кажется, что это пустяк. Потом становится тяжелее.. Я подхожу к женщине с корзиной. — Madame... пожалуйста... Она даже не смотрит на меня. Идёт дальше будто меня тут нет, будто я призрак. Я ненавижу чувство когда меня не замечают. Я лишь фыркаю, оборачиваюсь. Иду потом к мужчине. Он только качает головой. Кто-то говорит, чтобы я не мешался под ногами. Я перестаю считать, сколько раз мне отказали. Сил становится всё меньше. И тогда я замечаю юношу. Я даже тогда не подозревал кем он станет в будущем. Он идёт спокойно, держа в руках длинную буханку хлеба. Одежда у него простая, но чистая. Не богатый, а обычный. Я долго не решаюсь. Потом всё-таки подхожу. Осторожно беру его двумя пальцами за край плаща. Он оборачивается. Я сразу опускаю взгляд. — Monsieur... пожалуйста... Я очень голоден... — Он молчит. Я уже знаю это молчание. Сейчас он уйдёт. Как остальные. Юноша отламывает кусок хлеба. Подносит его ко рту. Я отвожу глаза. Ну вот. Опять. Но вместо того чтобы пройти мимо, он вдруг ломает буханку ещё раз. И протягивает мне вторую половину. Я поднимаю голову так быстро, что сам удивляюсь.

🇫🇷 : Отправлю Ричарду побольше подарков. Надеюсь, он не расстраивается после того случая

🇫🇷 : Bonsoir, mes amis. 👋 Я совсем позабыл писать, но постараюсь чаще рассказывать, как проходят мои дни. Порой это тяжелее, чем кажется. Особенно в такую жару. Невыносимая жара, такого я никогда не помнил. Самое ужасное, что нет кондиционеров! Это меня очень огорчает... Поэтому я уехал на какое-то время на Корсику. 🙏 Я давно здесь не был, и было удивительно вновь увидеть эти места. Особенно после Наполеона. Пришлю своим детям и внукам сувениры отсюда. 👋😃😃😃