Вячеслав Ц.

Финал размышлений о театре «Кислород». «Кислород», с первого его шага, я определял как островок для тех, кто ищет единомышленников. Островок, где возможно сообща поразмышлять, прожить бурю чувств и, образно, вдохнуть глоток кислорода. Театр закрылся не потому, что кислорода стало достаточно. Наоборот, ситуация усугубилась. Кто из нас не думал (не мечтал), что всё, что происходит, временно? Затянулось. В крепкий узел. Чтобы такой узел распутывать, рефлексии уже недостаточно. Я не подразумеваю удар мечом по Гордиеву узлу, хотя сегодня (а когда иначе?) вопросы решают именно так. Я подразумеваю необходимость действия со стороны театра. Какой вообще театр сегодня нужен? Одно могу сказать точно: «Кислород» в том виде, в котором был, – уже не нужен. Наш театр был открыт летом 2023-го. Закрылся в 2026-м году. Прожил три года. Как мало, зато как насыщенно. Ощущаю ясно, что это было не зря. Собралась компания, которая славно провела время вместе. Занимаясь театром. Для кого-то он был инструментом, для кого-то первопричиной. Мы творили, рассуждали, пробовали, находили, радовались и горько разочаровывались. И любили наше единение так, как любили театр. Начиная с «Метаморфоз», где по сюжету актёры устраняли режиссёра и становились самодостаточными и проживали множество жизней, ощущая сценическую площадку, партнеров и зрителей. Волшебство. Всем, кто был с «Кислородом» какой-то период, и всем, кто был с «Кислородом» до его финала, – большая благодарность. За силы, за время, за бесстрашие. Благодарность зрителям за соучастие и готовность пройти нашими тропами. Как прекрасно, что когда-то это началось, и, безусловно, печально, что всё это закончилось. Но новому миру нужен новый театр. Лети-лети, театр «Кислород».

7/7 Теме о несостоявшихся спектаклях захотелось выделить отдельную главу. Зачем? Кажется, что это привычное для театров дело: идеи возникают, запускаются, а потом откладываются или вовсе закрываются. В «Кислороде» такое происходило не раз. Основная причина – автор этих текстов. Что-то не работало на уровне идеи. Что-то стопорилось на тексте. Были мои пьесы, которые я хотел ставить, но петлял: требовал от себя бóльшего, начинал накручивать и окончательно терял нить. Зрители, наверное, были в ожидании от заявленных названий. Но если не увидели – значит, ничего не потеряли (так можно себя успокаивать). С артистами иначе. Каждый раз для них это была боль. Особенно для тех, кто уже начал репетировать основные роли. Мне жаль. Представлял, как раз за разом они могли скептически относиться к новым проектам. Не теряя кислородный азарт, но уже настороженно. Думал: может, это и не плохо. Настороженность не сбивает настрой. Не хочу сказать, что таким образом я помог артистам укрепить самих себя. Мне за все случаи очень жаль. За некоторые проекты – особенно. Один – пьеса из цикла «Исключительные меры»: «Дверь». Вообще в цикле их было три, хотел ставить все, но после совета мастера оставил одну. Репетировали. Вляпался внутри себя в конфликт режиссёра с драматургом. Как режиссёр я тянул из материала то, чего там не было. Каждую сцену пытался поставить в новом жанре, а они не сочетались. Была идея, как это должно выглядеть, но не хватило времени, терпения, уверенности. В итоге бросил. Не скажу, что жалею о смене спектакля «Дверь» на «Блуждающих», по чувствам именно «Блуждающие» были на тот момент ближе, несмотря на то, каким вышел спектакль. Ещё – «Ночь». Три короткие пьесы, тоже мои. Спектакль должен был стать итоговым в театре, точкой. С каждой репетицией замечал за собой: рассуждать было интереснее, чем ставить. Май месяц, я вымотан «настоящей» работой, обессилен. Отменил, чтобы спасти нервы и благополучие в семье (нагоняю пафос в жертвенности). Тут мне жаль, что не было той самой точки. А какой той самой? Вообще, возможно ли поставить точку? Кажется, что конец частенько выходит смазанным, как ни старайся. И проект «Чудаки». Прошлый год. Шесть актёров. Первая репетиция – не в театре, на улице, в разных местах. Из игры выращивали жизнь. Вторая – странный, но завораживающий тренинг. Спектакль задумывался как лабораторный проект по Чехову. Из него мог вырасти отличный спектакль. Не помню, почему я его свернул. Наверное, испугался того, сколько предположительно заняли бы времени репетиции. Может, все эти спектакли и не нужно было выпускать. Может, в этом их прелесть. Прелесть не для зрителей и даже не для артистов, а для меня лично. Ведь нерожденный спектакль никогда не умрет.

6/7 Маша называла меня режиссёром европейским. Лестно. Наверное, я многое брал у европейцев из увиденного и прочитанного. Хоть сам таковым и не могу являться. Соня говорила, что в спектаклях я стремлюсь объять проблему огромную, сказать что-то мощное. На это мне вспоминаются слова из одной статьи о кинорежиссёре Дэнни Бойле: «склонен даже в фильмах с небольшим количеством героев вырываться в эпос, дышать полной грудью». И ещё в голове звучит то, как Дмитрий Крымов, театральный режиссёр, завещал своим студентам: ловить рыбу нужно крупную. Кажется, что именно за этим я и бегу, преодолевая болота и чащобы. Мне сложно сказать, какую цель я истинно преследую. Надеюсь, что не «выпендрёж». Не думаю, что это он. С точки зрения голого ремесла ставлю перед собой задачу уметь рассказывать внятную историю, простую, а уже потом наслаивать смыслы и обрамлять красивой рамой. Несёт меня мыслить «чем-то бóльшим» – и это, на удивление, периодически мешает. Чувствую и понимаю, что нужен баланс. И «Баттерфляй», и «Блуждающие» рождались с большой идеей, внутри которой, как мне мыслится, человеческая история терялась. «Баттерфляй» был после «Метаморфоз», уже в новом пространстве. Создавали спектакль фрагментами: тренинги, перформативные заходы; материал – Набоков, эпизод из «Догвиля» Ларса фон Триера, эссе Бродского. В ходе репетиций вызрела история о родительстве. При этом, если «Театр. Метаморфозы» создавался как манифест об актёрстве, то «Баттерфляй» стал реакцией на смерть. Смерть большого человека, о котором можно долго спорить, но его бесстрашие останется в сердцах (прошу прощения за недосказанность). Считаю, что «Баттерфляй» разрывался между форматом манифеста (взятым, как зернышко, от своего предшественника), приёмами перформанса (учитывая то, каким был репетиционный подход) и жанром драмы (хоть и экспериментальной). Несмотря на мощность главных героев, которые прорезались через канву и нет-нет, да вели историю, несмотря на яркий и прямой финал, несмотря на ряд любопытных фрагментов, спектакль считаю расшатанным. В нём мне не хватало пружины, одной, которая бы держала весь спектакль, не позволяла бы ему развалиться. Тем не менее, «Баттерфляй» стал высказыванием. Из эмоциональной реакции он вырос в спектакль о жертвенности и о готовности к жертве ради борьбы. «Блуждающие» же вымучены мной. Душой я был перманентно вне. Если «Баттерфляй» строился на существующих в культуре материалах, то «Блуждающие» – своя пьеса. Вдохновленная, в первую очередь, Бергманом и Сокуровым, недалеко и Стриндберг, и Чехов. Герои и смыслы, оформленные в слова, мои. И со своим оказалось сложнее. Этот спектакль — выпускная работа в ЕГТИ. Страх от высокого уровня ответственности мешал «придумывать». Вместо этого получилось «напридумывать». Изначальная длительность – два-двадцать; потом сократили до часа-сорока. Получился нужный ритм и вычитывалась боль, но конфликт рассеивался и образов было многовато. Несмотря на моё самобичевание: спектакль обрёл свет, стиль, интонацию. Для одних зрителей он был чужд, для других стал, – мне говорили, – прозрением. Как писал Мейерхольд: половина плюётся, половина восхищается – значит, спектакль удался. Для обоих спектаклей в основе была живая эмоция. Хотя метил слишком высоко и не допрыгнул, но вспоминаю эти спектакли с интересом. Что-то в них было. Какие-то миры возникли. Загадки. Проступал воздух. Была атмосфера. И щёлкающая по сердцу музыка. О любви, о разбитых надеждах, растворяющихся желаниях. И как бы трагично это ни звучало, в той боли мы были едины. Взявшись за руки, пританцовывая, делаем поклон, и… выдыхаем.

5/7 В театре было три режиссёра – для маленького частного театра отличный комплект. Пост главрежа, – что точнее определяет специфику моей работы, чем худруководство, – занимал я. София – режиссер инди-драм (см. часть 1/3). Маша – режиссер зрительских спектаклей. О ней и пойдет речь в этой части. Маша имела большое влияние в труппе. К ней тянулись, её любили (труппа в основном состояла из девушек). С парнями сложнее (ох уж эти парни), но они её уважали. Любовь и уважение – что ещё нужно режиссёру? Маша – большой игрок. Лучшая моя ученица с курса. Возможно, поэтому требований к ней было так много. Маша дважды ставила «Яму» по роману Куприна. Первый раз считаю разогревом; во втором – всё сложилось. Чего не отнять – она умеет создавать атмосферу. «Кислород» вообще славился именно атмосферой, а создавать её, как писал Эфрос, – одно из самых сложных задач театрального режиссёра. Артисты любили «Яму». После «Баттерфляя», где шаг в сторону сделать сложно, после «Евы», где всё крутится вокруг основной героини, «Яма» была спектаклем актёрским и – в отличии от «Метаморфоз» (1/7) – зрительским. Были характеры, внятные взаимоотношения, психологизм. Спектакль получился женский. И не только потому, что труппа, в основном, состояла из девушек. И не только потому, что сама «Яма» рассказывает о девушках (хоть и – в тексте романа – от лица мужчины). Сокуров (кинорежиссер) как-то сказал: женщин-режиссёров становится больше, им незачем заниматься мужским вопросом, пусть рассказывают о себе. (В этом наш театр шел в ногу со временем: два из трёх режиссёров – девушки). Если София в «Еве» сконцентрировалась на отдельной женской фигуре, на состоянии проживания внутреннего, то Мария через призму женщины и женщин смотрела на страну, на мир. В «Русской смерти», во втором кислородном спектакле Маши, была иная почва, но взгляд не изменился. Маша нашла в себе смелость взять пьесу извне. Не прыгать по романам, повестям и собственным сочинениям (что соблазняло нас, «пишущих режиссеров»), а взять готовый текст для постановки на сцене: уральская драматургия, автор-современница, камерный формат на три действующих лица. Оба спектакля полюбились зрителям. «Яма» – за атмосферу, мир, стиль. «Русская смерть» – за юмор и гротеск. Но что-то меня выбивало из колеи. Что-то внутри бурлило – и я мог в обратной связи Маше резко высказаться. Боялся, что это ревность к сцене и зрительской любви. Рядом с тобой режиссёр (не говоря уже о ролях «учитель-ученик»), у которого спектакли имеют большой успех, их воспринимает публика. Вспоминается такая видеоконференция: театр им. Евгения Вахтангова в лучшие свои годы на этом веку, в роли художественного руководителя Римас Туминас, в роли главного режиссера Юрий Бутусов; Туминас говорил о спектакле Бутусова, и о ревности, которую, говорит, нормально испытывать, когда рядом с тобой, в одном театре, работает другой талантливый режиссёр. Высоко беру, сравнивая нас (себя и Машу), с двумя такими мастерами, но их разность подходов при одинаково большой любовь к театру позволяет эту параллель провести. Возможно, мне хотелось, чтобы Маша слушала и слышала меня как учителя. Хотя да, ей было важно моё мнение, но мне этого казалось мало. С другой стороны, я понимал: у неё свой путь. Пусть не без ухабов – но её. Она сама это понимала. Самостоятельность важна. У режиссёра в команде нет других режиссёров, у режиссёра – артисты. Маша очень талантливая. Она со своими спектаклями стала значимой частью театра «Кислород». Для артистов и зрителей они были важны. Маша искала и пробовала, как никто другой. Большая часть труппы равнялась на неё. Показатель. Для меня главной характерной чертой Машиного профессионализма стала любовь к репетициям. Как первый том исследования театра Анатолия Васильевича Эфроса «Репетиция – любовь моя» был люб Юрию Бутусову, для которого репетиции были самой жизнью. Так мне любо, что для Маши всё репетиционное и сопутствующее было и есть кислородом.

4/7 Весна прошлого года. Тут проскользнёт параллель с ч.1/7 (и нашей первой осенью: с «Метаморфозами»). Схожий ритм и вовлеченность. Если осень вела труппу к одному массивному спектаклю, то весна стала школой для каждого из артистов-режиссёров. Решили: всем приносить этюды на заранее заданные темы. Потом выделились эскизы по сказкам: почти у каждого была своя – обсуждали, разбирали, искали мотивы современности, ставили. Был междусобойный показ с обсуждением. Сказки переосмыслили. Кто-то в своей работе делал акцент на атмосфере и сценографии, кто-то уходил в хтонь, кто-то – в игровой театр, кто-то – в перформанс-перевёртыш. Каждый искал свой ключ. Это было живое, командное время. Жалею, что не вывел эти показы на зрителя. Была идея пригласить публику, устроить голосование, выбрать лучший этюд и развернуть его до короткого спектакля. Или три – получился бы триптих. Вариантов хватало. Но я истоптал взошедшие на полянке цветы. К своим работам отношусь с безумной осторожностью. Не без перфекционизма. Мучаюсь, страдаю. Попадает от меня и чужим работам: особенно, если это работы моих учеников. Как бы ни было внутри коллектива весело и живо, должен быть результат. Когда он неизвестен или его нет, огонь командного духа затухает. А ведь мне не раз хотелось быть художественным руководителем такого процесса: несколько режиссёров делают этюды, фрагменты. Так было перед «Метаморфозами», так было с эскизами по четырём личностям, и так было той весной со сказками. Безумно хочется влезать в процесс, держать всё в своих руках, но это редко приводит к чему-то хорошему – особенно во взаимоотношениях. Из этого вытекает вопрос без ответа: возможно ли занимаясь таким делом, как театр, сохранять хорошие взаимоотношения? Или одно с другим несовместимо? Или этот вопрос не имеет никакого значения, и я лишь за ним прячусь в попытках увернуться от поражения? От сомнений режиссеру бежать не нужно, а вот неуверенность разваливает режиссера изнутри, что отражается на рабочем процессе.

3/7 Спектакль о юности. Так определяла София (прим. София Казакова, актриса-режиссер театра «Кислород») свою «Еву». Используя реально существующие стихи реально существующей девушки по имени Ева, Соня создала героиню шестнадцати лет – творческую, потерянную, напуганную, бунтующую. Предыдущий спектакль Сони, «Курьер» по Шахназарову, тоже был о прекрасном и пугающем периоде, но там главным героем был парень, хотя и по драматургической составляющей спектакль был стройнее, по своей форме он был грубоват. «Ева» по природе – сумбурнее, фрагментарнее. Но обретающая женский взгляд, и, что немаловажно, насыщенна поэзией. София увидела: юность и есть поэзия. Её не нужно объяснять – её нужно чувствовать. Поэтому спектакль попадает или не попадает. Об остальном будто бы говорить нечего. Помню, как сравнивал подход Софии с работами Софии Копполы. «Ева» об одиночестве, о подвешенном состоянии, где невысказанного больше, чем ясного, где язык обретает поэтическую форму, и где есть «мир женщины», а точнее, девочки, которая застыла где-то между детством и взрослой жизнью. Если бы наша София пошла дальше, в театре укрепился бы пласт, состоящий из поэзии, из мира юных, ищущих себя. Но этого не случилось. Спектакль прожил около года. Говорил зритель о нем не много. Всё оттого, что наш контингент (так повелось) – перешагнувшие юность и, быть может, не желающие в эту юность возвращаться. Сюда добавлю, что спектакль я бы обозначил как инди-драма. А инди-драма, кажется, не очень популярный жанр для провинциального русского городка. Копаясь в воспоминаниях, понимаю, что можно долго разбирать спектакль «Ева». И вопросов задавать можно много. Но сегодня замечу, что вспоминаю о спектакле с теплом. Спектакль шероховат, и оправдываю я это тем, что тема, взятая режиссером, не может быть гладкой, в ней должны быть видны швы, должны торчать нитки. К тому же, вспоминать о чем-то всегда приятнее, чем переживать сию секунду. Последнее, что скажу о спектакле, это то, что заметила сама София. Если бы однажды в труппу не пришла девушка, которая подходила бы на роль Евы, то спектакля бы не было. Есть в театре Гамлет – значит быть спектаклю по Шекспировской пьесе. Есть в театре Заречная, значит быть «Чайке». В нашем театре возникла Ева и спектакль «Ева» обрел сердцевину. Всё остальное уже приложение. Неизвестно, каким получился бы начатый, но не выпущенный спектакль Софии «Амок». По фотографиям и видео с репетиционного процесса было видно: стилистика вибрировала всё тем же, что обычно цепляло режиссёра. София говорила, что спектакль «Амок» из другой категории – не о юности. Это мог бы быть следующий шаг. Так сказать, что было бы с Евой в её новой жизни, в жизни взрослой. Не обязательно её бы там ждало счастливое будущее. Но после случились два шага в сторону – в «Кислороде», но с актёрами взрослой студии, где София работала педагогом. Но шаги в сторону – тоже движение. Поиск, попытка найтись в других обстоятельствах. Считаю своим упущением, и нашим общим, что Соня так и не сделала свой второй спектакль в «Кислороде». Она говорила: «Я делаю спектакль очень долго». Но эта длительность давала результат. Я упоминал, что в театре появилась актриса, которая воплотила Еву на сцене, но для меня, по правде, истинная Ева (как героиня) в нашем театре была сама София Казакова. Страдающая, мучающаяся, бунтующая, улыбающаяся, с большой болью и таким большим сердцем. У таких героинь судьба обычно трагическая, но полна ярких вспышек и живых взглядов, а также неразрешенных тайн, как финал фильма Софии Копполы «Трудности перевода». А что остается после? Только поэзия… съедает муху чёрный день и мать выносит на мороз уютный дом

2/7 Нас замечали, звали показать что-нибудь на площадках города. Мы счастливые принимались придумывать, чем бы удивить. В одном из мест работали трижды (приглашали одни и те же люди). Последним выступлением театра стало дело на железнодорожном вокзале. Как символично. Далее – о каждом из случаев. Первый раз был осенью 24-го. Ночь искусств. У нас – два этажа культурно-выставочного центра, соединённых лестницей с огромной люстрой. Сначала хотели объединить здесь несколько пьес Чехова, потом сбавили обороты до «Вишнёвого сада». Получилось: «Чехов. Встречи». Зрители приходили на мастер-классы Ночи искусств и – да – встречали с порога наших героев. Раневская появлялась вместе с публикой, а уходила сквозь неё же, наблюдая, как мебель ее потерянного имения покрывают белыми тканями. Мы шли во «...Встречах» эпизодами, наслаивая мясо нарратива и импровизацию. Задача была удивлять, предлагать зрителю стать частью истории, частью имения, частью сада. В одной локации те наряжали Дуняшу перед приездом Яши. В другой – играли в лото с героями. Была не далеко от всех и юная версия Раневской, которая жила с куклами и колясочками в картонном домике – туда можно было забраться. Бегал с игрушечной удочкой сын Раневской: к фонтану, где жили пластмассовые рыбки. Зрители приняли. Когда всё закончилось, организаторы сказали с восторгом к будущему сотрудничеству: «Можете делать у нас всё, что захотите». Но это были эмоции. Как шампанское: ударяет в голову, но эффект быстро проходит, оставляя головную боль. Следующий наш выход на публику был здесь же. Вместо трёх часов «...Встреч» играли сны на выставке работ приезжей художницы – «Это всё сон». Мы открывали её мини-представлением: вымышленная история девочки, у которой разводятся родители, и она прячется в свой собственный мир фантазий. Отработали семь минут, заработали семь тысяч – минута стоила тысячу рублей, неплохо. Фокусничали, шалили со временем, с образами – кажется, вписались в стилистику. Художница потом сказала нам, что плакала – узнала себя. В следующий раз пришли сюда с эскизами о знаковых личностях – Булгаков, Мейерхольд, Королёв, Шостакович. У каждого эскиза был свой режиссёр. О сути творчества, свободе, власти и сделке с ней. Но мы говорили, а сами так и не поняли, что именно хотим сказать. Смазали суть, хоть и поигрались от души. Одна актриса-режиссёр сказала, что я хотел поставить эти темы чужими руками. Наверное, так и было. Но я представлял одно, а ребята видели эти темы иначе. В чём мы не ошиблись – назвали ту работу эскизами. Не спектакль, не (упаси Господь) перформанс. Это были заходы в темы, поиски, пробы. О Булгакове делала Маша Скорнякова – игровó и игриво. О Королёве – София Казакова; её эскиз показался мне на показе привлекательным – видно, что была хорошая почва. О Мейерхольде – Даша Соколова; задорно, хотя что-то можно было еще пораскрашивать. О Шостаковиче – Катя Абсалямова; прекрасно получилось подключить зрителя. Поминая Николая Комягина, моя студентка между эскизами пела а капелла песни Shortparis. Новый выход в мир – июнь 2026-го. Вокзал. Театральный поезд. Вновь эскизы. Все делала Маша: четыре эскиза по четырем картинам художников. Институтское задание: что было до, если картина – стоп-кадр? Как к этому кадру пришли? Получилось мило. Это был итоговый выход нашего театра в свет. Такое простое и спокойное прощание. Зрителей тогда практически не было. Хочется сетовать на организаторов, и страшно принимать это как знак конца. Думаю, выходы на площадки города приносили свои плоды: ведь без них о нас знала публика совсем не многочисленная – мы рассказывали о себе только в телеграме, а он становился всё более труднодоступным (...перекрывали кислород). А так – появлялся новый зритель. И старый приходил с удовольствием. Для нас было важно, что, выходя, мы придумывали что-то новое. То, что не показали бы у себя в пространстве. Каждое пространство живое – его нужно чувствовать, с ним нужно работать, уметь использовать. «Чехов. Встречи» не был бы собой без тех этажей. А ведь так и не съездили на театральные фестивали.

Режиссёры были разными – пять человек, шесть читок (я открывал и закрывал). Увлечение формой затмевало сердцевину, но важно, что голоса были разными. Открывался и закрывался цикл двумя читками-манифестами. В «Танце Дели» Вырыпаева – взять боль и превратить в танец. Для нас было важно работать с болью, мы создавали из неё спектакли. В пьесе Стоппарда (перевод: «До-ре-ми-фа-соль-ля-си, ты свободы попроси») – о политзаключённом, о сделке с совестью, о том, что падать духом нельзя. Таким образом я стукнул кулаком, топнул ногой, выдвинул манифест – но поднятый кулак был с холодным носом. София Казакова (актриса и режиссер театра) взяла пьесу «Когда Дэн дал дуба» – о взрослении. Игра с языком. Мы тогда боялись чувственных текстов, рвались за формами. Соня работала с юношеством – и в «Курьере» (её дипломном спектакле), и позже в «Еве». София будто бы единственная из нас помнила, что в городе нет театра для подростков. Если бы была возможность – лодку стоило двинуть в эту сторону. Но мы притянули другое поколение, с которым умеючи общалась другая наша актриса-режиссер. Мария Скорнякова взяла рассказы Буковски. Грязный реализм. Долго спорил с ней – она моя ученица, и требования к ней были высокими. Буковски не большой автор, но кажется только из слабых текстов запросто получаются великие спектакли (конечно же это миф). Что важно – работа с телесностью через текст. Мария это разовьет в своем спектакле, который поставит в двух вариантах. Если отрезать заигрывание и романтизацию, то исследование крайне важное. Сергей (мой друг и соратник, а также актер и режиссер театра) выбрал пьесу Печейкина «Философы» – сатиру о том, до чего человек может дойти. Его читка удостоилась большего количества зрителей, чем другие. Случайно это или нет, но это факт. Сегодня я характеризую Сергея для нашего театра сравнив его с Рубеном Эстлундом. И ещё одна читка – по пьесе Данилова «Что вы делали вчера вечером?» под руководством Елены (также актриса и режиссер театра). Работа с повседневностью, со скрытым за фасадом, со зрителем. Зрителям было любопытно, неловко, забавно. Отмечу, что здесь нам не хватило смелости зайти дальше. И наконец – спектакль. «Метаморфозы». Первый спектакль театра. Вышел глубокой осенью, шёл около трёх часов. Подготовка была долгой, странной, пугающей, завораживающей. Девятичасовой тренинг предшествовал спектаклю. Начали с пьесы «Безумный Ангел Пиноккио», но потом отсекли большую часть и превратили в то, что нужно нам. Спектакль состоял из фрагментов. Начинался с интервью с режиссёром – взяли реальные куски интервью Васильева. В конце первой сцены студенты театрального института съедали режиссёра и становились актёрами. В том интервью была фраза: «Актёру приходится в конце каждого спектакля умирать, чтобы после вновь родиться». Дальше – метаморфозы: из Золушки в Медею, из Джекила и Хайда в Каина и Авеля, из Гамлета в Высоцкого, из Фауста в ИИ, из Саломеи в Орфея. Без объяснений. В середине – антракт после «Сизифа». Актёры вырастали из земли, падали, выматывались и начинали танцевать – как в пещере. В конце – упражнение Фабра «Прыжок со скалы». Актёр готовится прыгнуть, прыгает, умирает – и открывает глаза, чтобы снова забраться на скалу. Умирает, чтобы родиться, чтобы снова умереть. Сыграли два раза. Третий не случился – актёры заболели (знак). Зритель недоумевал. Кто-то уходил, не досмотрев. Но впечатление было живым. Мы сказали себе: спектакль был для нас. Для актёров. Сложный, выматывающий, захватывающий. Манифест. Мы прикоснулись к священному театру мизинчиком одной ноги. Чтобы ступить туда, нужно больше сил, смелости, времени. Для священного театра мы были недостаточно жертвенны. Я был недостаточно жертвенным. Неподъемный камень. Спектакль остался на некачественной видеозаписи и в памяти тех, кто его делал. Было решено двигаться иным направлением. Тогда из театра ушли два важных для меня артиста. Отсекло повседневность и скрытое за ней, и сатиру над реальностью. Весной 24-го пространство затопило (второй знак). Мы нашли новое – поднялись над, но ютились и слушали замечания соседей через тонкие стены.

1/7 Название должно было определить путь. Предыдущий театр – «Контекст» – обозначал связь всего и всех. Чтобы смотреть наши спектакли, нужно было быть в контексте: знать то-то и то-то. И это не только литература – для театра все сферы жизни смежны. В нынешних реалиях название должно было звучать иначе: не то, что связывает, а то, чего не хватает. Оно возникло не томительным рассуждением. Завершающая читка в «Контексте», перед тем как мы ушли, была по пьесе Вырыпаева «Кислород». Совпало. Кислород – это то, что позволяет не задохнуться. В пыли и грязи разрушений и лжи. Как по зову нашлось пространство на Набережной. Справа гаражи, впереди Тобол, через реку храм и филармония, над нами кальянная. Первый этаж кирпичного здания стал нашим. Покрасили стены, купили места для зрителей – такие же неудобные, как наши будущие спектакли. В моей голове театр должен был стать лабораторией. Специфика лаборатории – в поисках, в экспериментах. «…нужны новые формы...» Придерживаться этого оказалось сложно. Экспериментировать сложно. Если нет почвы под ногами, нет платформы, на которую можно встать, – о каких экспериментах может идти речь? Строительство башни с амбициями стать первой среди сотни других. Мне не хватало почвы. Не хватало уверенности. Поиски – это сомнения, но в них нельзя останавливаться. А я тормозил, оглядывался, думал: может, проще? Может, ближе к психологическому театру? Мастер в институте сказал: «Вам нужно отойти от образа отшельника, заняться понятным театром». Меж двух огней метался я: как должно, и куда тянуло. Первым делом – шесть читок. Быстро сделать спектакль, чтобы заявить о себе, невозможно, а заявить хотелось. Читка – дело непростое. Когда театр драмы устраивает летние читки – всё понятно: люди приходят послушать любимых артистов вне сцены. Мы не артисты драмы, и читали не сказать что здорово. И ещё: начинающий режиссёр в читке выжимает все соки, чтобы показать свой дар, – и выходит недо-спектакль. Как говорил Васильев: «Всё, что назвалось спектаклем, и есть спектакль». Но читка – не спектакль. Я осознал это совсем недавно, когда ставил читку по киноповести Шпаликова: увлёкся формой, потерял текст. Либо бросать, либо работать с текстом и артистами, либо ставить спектакль и не придуриваться. В чём же была необходимость читок в нашем театре? Мы показали шесть направлений, которые театр собирался исследовать. Вернее, в которых собирался вести поиски: вина и покаяние, взросление, телесность, философствование, человеческая повседневность и скрытость, свобода.

Этот текст мог быть в формате некролога. Но, кажется, шутка была бы неудачная. Текст можно было бы назвать по-современному: рефлексия. Или даже так: «рефлексия на тему...». Но тогда погружение было бы в такие глубины, в какие вряд ли кому-то захочется нырять (или смотреть с этих нырков прямую трансляцию). Я хотел бы назвать этот текст «эссе». Но это жанр, где есть правила, а главное – множество удачных примеров, с которыми быть сравнимым равноценно самоубийству. Поэтому я назову этот текст «просто текст». Текст о театре «Кислород». Он нужен, в первую очередь, мне. Чтобы расфасовать мысли и чувства о том, что делалось три года: на чём строился театр, к чему он пришёл и чем всё закончилось. Добрые люди говорили, что «Кислород» жил и живёт в тех, кто его создавал, кто им дышал. Но горькая правда: «Кислород» – всё. В том виде, в котором был, – всё. Театр появился, когда это требовалось и желалось. Прекратил жизнь, когда это требовалось, и, в общем-то, желалось. В следующих частях текста я покопаюсь в темах, которые выделил главными: их 7. С их помощью можно понять, что всё это было. Насколько это полезно? Не знаю. Но на внутреннюю потребность следует отвечать откликом. Что-то будет не «ново», но «сформулировано». О чём-то кто-то уже догадывался. А что-то будет из недр: то, что могло бы остаться невысказанным, потому что так удобнее.

When the lights shut off And it's my turn to settle down My main concern Promise that you will sing about me Promise that you will sing about me

Свою любовь найти на краешке Земли ✔️ Ph.: Тимофей Чеботин О2 ВСЁ! #театркислород

Кирюше уже через две недели, 4 июля, исполняется годик 🐯 Если вам хочется порадовать эту моську, мы составили список самых желанных подарков — больших и маленьких хорошестей. Каждому мы будем очень рады! Выбрав подарок, просто нажмите там же на нём «Забронировать» — вашего имени никто не увидит, на подарочке появится обезличенно «Забронирован» 📍 Если вы на дистанции, удобно просто выбрать при заказе наш ПВЗ: г. Курган, ул. 1 Мая, 8. Там работают девушки, уже ставшие нам своими, они всё бережно передадут. Если вы тут, ждем в гости фотографироваться с маленькой-миленькой на долгую память! ВИШЛИСТЕЦ по этой ссылке: https://ozon.ru/t/QircZWo

О понимании или всё-таки непонимании молодости, о чувстве одиночества внутри семьи, о доверии или недоверии к «назначенным близким» в тумане сложности принятия решений. Но не без искры «Джульетта» (16+), без любви между М и Ж — о ней сейчас и сегодня по ощущениям от пьесы «Ромео и Джульетта» 15 июня 16:00-17:20 Колледж культуры Победы, 10 По Пушкинской и без неё: билеты

Черно-белый стиль, конечно, создает атмосферу. Не могу остановиться. Но, на этом отрывке достаточно. Приходите на спектакль. /и обнимашки будут/

Ещё жизнь

Есть и матерые артисты! Учат молодых