— 𝑉𝑆𝐼𝑆 † 𝑢𝑛𝑣𝑜𝑙𝑙𝑒𝑛𝑑𝑒𝑡𝑒 𝑍𝑒𝑖𝑙𝑒𝑛

ᅠ ᅠ Предначертание. Всё решено ещё до встречи: Кому-то — миг, а нам — десятый год. В саду безмолвном замирают свечи, И время, точно воск, с ветвей течёт. Нас развели дороги и столетья, Но чья-то кисть вписала нас в канву. Я каждую снежинку на рассвете Твоим незримым именем зову. Десятилетье — долгая молитва, Где каждый вдох — уступка тишине. Душа, как старый парусник, разбита, Но мачта всё ещё стремится к вышине. Я слушал, как колышутся туманы, Как корни гор ворочают судьбу, Как звёзды пишут тайные романы О той, что ждёт в неведомом гробу. Искал тебя в мерцаньи витражей, В следах на пепле, в шёпоте криницы, В глазах случайных, стёртых миражей, Но ты была — за далью, за границей. Мне говорили: выдумал, забудь, Сотри ладонью контуры мечты. Но я носил с собою эту жуть — Пустую клетку вещей пустоты. А ты была — предчувствием, молчаньем, Сквозящим светом сквозь резную дверь. И каждый сон кончался обещаньем, Что я войду однажды в этот склеп. Мне снилась ты — не женщиной, а тенью, Растаявшей в предутреннем огне. Я мерил жизнь не шагом, а ступенью К тому крыльцу, что виделось во сне. Порой, когда отчаянье зажигало Последний мост, ведущий к маяку, Я слышал, как внутри тебя звучала Та песня, что я в сердце берегу. И верил: где-то, за стеной тумана, Твой силуэт вычерчивает мгла. Что ты не сон, не призрак, не обман. Это живая боль, которая ждала. Десятый год — он как вино в подвале: Горчит, но дышит будущим теплом. Созвездья нас с тобой пересчитали И нарекли одним небесным дном. Я узнавал тебя по сновиденьям, По запаху грозы в чужом краю, По вздохам ветра, что над старым кедром Твердил беззвучно исповедь твою. Ты — та, что не ступала по порогу, Но в доме след оставила навек. Я десять лет беседовал с тобою, Как с морем говорит слепой ковчег. Мы встретились однажды — на странице, Где буквы тают в зареве зари. Мы обручились в каменной темнице, Где даже ангелы сидят в тиши. Тот брак скреплён не словом, не бумагой, А тишиной, что гуще серебра. И пусть разлука стала нам баклагой — Мы пьём из неё веру до утра. Когда-нибудь, на том краю эона, Где время рассыпается в труху, Мы выйдем из небесного заслона И встретимся, как он встречает тьму. Всё решено ещё до нашей встречи: Кому-то — жизнь, а нам — десятый круг. Но я храню твои глухие речи, Как самый драгоценный в мире друг. ——— @qwzei1

─────────────────────── ᅠ ᅠ ᅠСЕДЬМАЯ ПОВЕСТЬ. ─────────────────────── Последняя глава, седьмая повесть, Мы все сидим у брошенных корыт, Но в голове моей чужая совесть, Где свет последней истины зарыт. И говорит тот голос: «Вот что надо — Испить до дна души своей нектар. Ответь же мне, не проклятое чадо, Я слишком молод или слишком стар?» Пытай меня на трепетных весах, Считай мои дыханья и шаги. Но сгинет этот мир, покуда в снах Моей души не высохнут все родники. Я выбираю путь святого старца, Но до сих пор на мне пылает крест. Я рад ещё немного постараться, Но вскоре мне всё это надоест. Стряхну унынье, будто пыль с сандалий, И вновь примусь за чётки в тишине. Но сколько б пальцы ни перебирали, Молитва гаснет, словно луч в окне. Тоска — как воск, застывший на иконе, Как чёрный нимб над тусклой головой. Я сам себе никчемный посторонний, Заблудший путник с посохом-судьбой. Внутри меня — заброшенная келья, Где только эхо вторит в пустоту. И ни покаянья, ни святого зелья, Лишь тень креста чернеет на лету. О, сколько раз я падал у распятья, Целуя стопы, стёртые до дыр! Но всё равно — отверстые объятья Мне шлёт не рай, а сумеречный мир. Не мудрствуй, — шептала совесть, — ведь столь лукаво, Твой путь высок, но немощен твой шаг. В твоей душе не сладость, а отрава, Что ты считал за благодатный брак. Я отвечал: «В пути не оробею, Хотя душа изношена, как плеть. Я не святой, но тайно пламенею, Надеясь до последнего терпеть». Моя свеча чадит на сквозняке, Роняя воск на рукопись ожогом. Я путаюсь в извечном тупике «Зачем», как будто жизнь — листы под Богом. Тоска зудит, как овод, надо мной, И время сыплет пепел вместо снега. Я не пророк, я просто спутник твой, Уставший от безрадостного бега. В той седьмой повести, на дне страниц, Где буквы заплетаются в канаты, Я вижу отблеск собственных ресниц, Что падают в раскрытые цитаты. И пусть твердят, что я иду во тьму, А путь мой — бег по лезвию без страха. Я обручился с вечной немотой, Что пахнет, словно ладан после краха. И в тишине, где не слыхать шагов, Где даже тени сделались прозрачней, Я различаю звук своих оков, И этот звук мне кажется удачей. Последняя глава — она ж седьмая, Где я свечу роняю и молчу. Но в голове всё так же, не смолкая, Чужая совесть точит свет-лучу. ─────────────────────── @qwsei1

─────────────────────── ᅠ ᅠ ᅠ НЕЗРИМЫЕ МОСТЫ. ─────────────────────── Тёмный вечер — взгляд твой бездонный, Он прекрасен, как омут любви. В час несчастный, судьбой опалённый, Наши души столкнулись вдали. Мы любили, смеялись и ждали Под дождём, словно в храме, вдвоём. Капли счастьем на лицах мерцали, Но шаги твои стихли потом. Ты уходишь — и меркнет свеченье, Словно звёзды упали в траву. Оставляешь мне только значенье Каждой встречи, которой я жду. Ты уходишь, оставив мне память, Как тяжёлую, влажную шаль. Я пытаюсь надежду упрямить, Но в душе — раскалённая сталь. Между нами — поля и столетья, Только мысль, как мост, пролегла. Твой далёкий, как эхо в ненастье, Шёпот греет меня без тепла. В тишине, где лишь звёзды и вечность, Ты стоишь у окна, как и я. Через пропасть, земную беспечность, Долетает молитва моя. Я пишу тебе строки на белом, Как снег, рваном листе тишины. Каждый слог — с поцелуем несмелым, Словно луч до другой стороны. За окном — тишина золотая, На столе — огонёк, как маяк. Я тебя сквозь ненастье читаю, Точно самый заветный очаг. Твой далёкий, но внятный, как сердце, Голос льётся сквозь время и мрак. Никакие не скроют уж дверцы Тот живой, согревающий знак. Ты приходишь в мои сновиденья, Без преград, словно тень на стене. Мы танцуем в лучах пробужденья, Ты целуешь ресницы во сне. Я шепчу твоё имя в ладони, Грея стынущий воздух вокруг. Мне в ответ — только эхо на склоне, Но я слышу твой внутренний стук. Барабанит по стёклам разлука, Будто пальцы твои по судьбе. Я ловлю каждый звук, как порука, Что однажды прольёшься ко мне. Помнишь сад, где сирень обнимала Наши тени в вечерней тиши? Там любовь, словно птица, дрожала В колыбели раскрытой души. Обещай мне молчаньем и взглядом, Что однажды исчезнет стена. Что войдёшь ты не призрачным садом, А живым, и на все времена. Пусть года проплывут, как туманы, Не сотрут нашей вечной черты. Ты — мой свет, что хранят океаны, Я — дыханье твоей правоты. В этом мире, разъятом на части, Мы срослись неразрывной судьбой. И пока бьётся сердце в запястье, Ты в нём дышишь весенней мольбой.

ᅠ ᅠ ᅠ«Когда стекло разбилось.» — ᅠ ᅠ ᅠТРИГГЕРЫ. — · физическое насилие в отношениях. · описание побоев и их последствий. · насилие как форма контроля, а не как вспышка гнева. · газлайтинг. · эмоциональные качели. · публичные унижения. · обесценивание личности, интересов, внешности, работы и т.д. · изоляция от социума. · финансовый контроль и унижение через деньги. · манипуляции через чувство долга и «спасения». · нарциссизм агрессора, ощущение вседозволенности, отношение к партнёру как к собственности. · упоминания интимной близости (без графического описания, но с контекстом унижения). · использование секса как инструмента контроля. · сцены расставания, чувство опустошения, потеря идентичности. · описание депрессивных состояний, апатии. · ночные кошмары, воспоминания, триггерящие возвращения в прошлое. · сцены употребления алкоголя, в том числе как катализатора насилия. · пьянство как фон для унижений.

— глава 1. Снег, который не тает. ᅠ ᅠ ᅠ Винцент Штерн.

— предисловие. ᅠ ᅠ ᅠ Винцент Штерн.

──────────────────────────────── ᅠ ᅠ ᅠ КОНЕЦ МОЕЙ МЕЛОДИИ. ──────────────────────────────── Автор: Винцент Штерн. ᅠ ᅠ Vincent Stern. ──────────────────────────────── ᅠ ᅠ ᅠЭпиграф: ᅠ— Никаких миноров, mein lieber. Только мажор. ᅠЭто всё, что он успел обещать. Остальное — тишина, старый блокнот на коленях, крыша шестнадцатиэтажного дома и цветок из давно выцветшей бумаги. ──────────────────────────────── #Винцент #Штерн #Автор #КонецМоейМелодии #КММ #кмм ──────────────────────────────── ᅠ ᅠ ᅠНавигация по главам: — предисловие. — глава 1: Снег, который не тает. ────────────────────────────────

─────────────────────── ᅠ ᅠ ᅠ НЕ СКРИПКА СТОНЕТ ПОД СМЫЧКОМ ЗЛАТЫМ. ─────────────────────── Не скрипка стонет под смычком златым, Мятежный дух взлетает к филиграни, Когда с ударом, бережно-тугим, Ты мраморные сотрясаешь грани. Я зрел Аполлона в грядущих веках: Не выше он, но стать его — как знамя. Твой лёгкий вес — лишь пятью десятками в плечах, А музыка в перстах — как божье пламя. Андрей... В твоём ударе — целый век. Ты давишь клавиш гордое упрямство, Как укротитель, дикий человек, Постигший в зве‌рях трепетное царство. А рядом рыцарь, чей рост под облака, Но тень его верней, чем час молитвы. В очах — любовь, в груди — незримая тоска, А ваша стать — расплавленные битвы. Твой шёлк каштановый — победный стяг, В просторе вьётся, волен и свободен. Свет озорной, развеяв скорби мрак, В гармонии живёт, как Бог угоден. Пусть двадцать лет всего — но что года, Когда у ног — столетий вереница? Ты в музыке вкусил и лёд, и жар стыда, Чтоб белым парусом над бездной вознестися. Застыл оркестр, затих и дирижёр, И струны лгут, забыв про голос скрипки. Когда из рук твоих Шопен, как жар костёр, У времени смыкаются калитки. Так пусть же твой рояль — и трон, и эшафот — Звучит вовек, не ведая паденья. Да будет жизнь — как счастья поворот, Без горечи и чёрного затменья.

─────────────────────── ᅠ ᅠ ᅠНИТЬ, ЧТО ПРОЧНЕЕ АДАМАНТА. ─────────────────────── Куда, скажи, свой путь, о странник, правишь? Бросаешь вновь меня на произвол! Ты нити сей судьбы сама лукаво правишь — И снова в бездну сомнений уколол. Мне ненавистен день, когда Потерян был мой толк в деяньях бренных. Твоя рука — о, как рвала тогда Все нити, что к курону¹ в страстях тленных. В тот самый час, как мигренью занемог, Когда я вёл свой полк сквозь пламя битвы, — Ты вырвала судьбы натянутый моток, Оставив нить одну — как стон молитвы. Я ненавидел, но терпел — о, кара! Я ненавидел немощь в сердце сиру. Терпел, глотал тот развращённый дар — И ненавидел собственную лиру. И вот опять — тоска, как плеть, хлестнула. Слабость крушит, что буря — алый шток. Всё, что терпел и что душой тянуло, — Теплеет вдруг, как воск у свечных щёк. Но нет! Не покидаю жизни бренной — Я мечу стрелы, имя коим — рок. Мечу без счёта, в ночи, во мгле степенной, Как ангел-мститель, метивший в себя же, в бок. Быть может, снова я гожусь для шаткой Ходьбы в туман — где призрачный ковыль. Мой разум — ложь под крапчатой лампадкой. Для неё же я — как стёртый в пыль. Она — мой идеал. Без прекословья Ей посвящу я многострофный сбор. Ей — книги молий², где любовь без кровья, А сам я стану сольником³ — без нот, но вздор. Возьми ж меня! Согрей в своих перстах Мне руки стылые — о, будь же благосклонна! Увы, мне ныне больно в двух мирах — Ты стала камнем над могилой, но не лоном. Не отпущу! И не надейся, знай! Былых времён я не предам забвенью. Сию минуту — не уйти мне в рай, Я встану за Орде‌н, поклявшись тенью. И пусть мой разум — кубок разбитой дланью, Без дна, без влаги — ржавь да медный сплав, Но в сердце я храню твое страданье, Хоть жизнь круго‌м — одна лишь цепь неправ. Ты стала воздухом — не пью, но мру от муки, Ты стала трещиной в стене моих огней. К тебе бегу сквозь лживые науки, А ты безмолвна, каменная к ней. Но если встану над обрывом, где вечность Смыкает вежды каменной плитой, Тогда пойму я смертную беспечность: Что без тебя и смерть — не покой. Не прокляну, не возропщу в предверье, Не подниму свой перст на лик священный. Ты — нимб греха в моем дышащем скверье, Ты — ад и рай, мой ясный и надменный. И пусть слова — как листья в половодье, Их не собрать, не счесть на склоне дня, Но знаю я в сем медленном исходье: Я твой навек. Сожми и не кляня. ───────────────────────────── куро‌н¹ [ку-РО‌Н] место встречи (сокровенное). мо‌лий² [МО‌-лий] книги, полные любви и красоты. сольник³ [СО‌ЛЬ-ник] одинокий исполнитель, здесь — немой.

ᅠ ᅠ ФАЙЛ ВЫШЕ. — Ссылка Wps: https://eu.docworkspace.com/d/sbDaepHPdSjGutAM_no9uv85i70xyjc9yf0?sa=601.1074 — Ссылка Telegraph: https://telegra.ph/POSLE-SMERTI-NET-POKOYA-05-11

ПОСЛЕ СМЕРТИ НЕТ ПОКОЯ.(18+) ——— Skizzieren Autor: Илья Скальпин. ——— Trigger: —Подробное описание смерти. —Расчленение. —Кровь, кишки, фонтанирование, мясные раны. —Повешение. —Самоубийство главного героя. —Суицидальный бред / ритуал. —Смерть по неосторожности с виной другого. —Физическое насилие. —Систематическая травля в школе. —Нелеченое психическое расстройство. —Самоповреждение. —Алкоголизм родителя. —Трупы. —Органы. —Сожжение медицинской справки. —Похороны. —Отец обвиняет ребёнка в смерти матери. —Религиозно окрашенный психоз. —Отсутствие спасительного исхода, полный депрессивный финал. ——— Zitet: И тогда он понял. В последнюю секунду, когда сознание уже угасало, как лампочка, из которой выкрутили цоколь, он понял всё. Бога не было. Голос был болезнью — просто биохимией, нарушением в сером веществе, которое можно было поправить таблетками за копейки. ——— Tagg: #Зарисовка #Илья #Скальпин #СоАвтор #Каин #Нелли #ПослеСмертиНетПокоя

моя родственница решила написать свою книгу. Давайте поддержим её в этом начинании и оценим её старания. #Илья #Скальпин #Объявление

➖➖➖Здравствуйте!➖➖➖ 🤩🤩🤩🤩 Я пишу свою книгу на 🔠🔠🔠🔠🔠🔠🔠 😆💴💵💴💴😋💴🙋‍♀💵 💷💵😋💷💷💵 😋💷💴💶💵💵🙋‍♀💵😋💷🙊🥹 И я очень хотела бы, чтоб вы прочитали и поддержали! • Мой рассказ о правительнице темного города Асписа. Аспис - город изгнанников, где правят Тёмные Боги, а небо иногда заливает алым светом проклятой луны. Каллиста, воин и правитель Асписа, несущая в себе древнюю силу Алой луны, пытается выжить в мире, где её сестра Сильвия плетёт интриги, мечтая уничтожить всё, что дорого Каллисте. Единственные, кто остаётся на её стороне - циничный лекарь Гадеон, лечащий за деньги, но готовый рискнуть жизнью ради неё. Каллисте придётся сделать выбор: позволить ненависти сожрать себя или найти в себе силы остановить ту, кто когда-то была её кровью. https://www.wattpad.com/story/410022947?utm_source=ios&utm_medium=link&utm_content=story_info&wp_page=story_details&wp_uname=verunya Буду благодарна, если оцените!

Теперь он там, где яблони в тумане Роняют плод на мраморный амвон, Где нет молитв, где в каменном обмане Сплелись венец и тления закон. Но в час, когда луна взрезает воды, Сквозь явь и сон, сквозь тернии и щит Его душа, забывшая невзгоды, В моих глазах, как отблеск, шелестит. ─────────────────────── #Винцент #Штерн #Автор #Стихотворение

─────────────────────── ᅠ ᅠ ᅠ АЛЫЙ ВЕНЕЦ. ─────────────────────── Багряных роз томительное тленье Пьёт воздух, полный скорби иль рубцов. И Смерть, как гостья, в час уединенья Ступает тихо у его шатров. Его призыв — лишь трепет увяданья, Никто не внемлет в сумраке густом. Зачем же крик, где нет на зов вниманья? Здесь тишина венчает каждый дом. Его блистало имя горделиво, Как в темноте сверчка неверный зов. Но взгляд светился робко и стыдливо, Как луч в ночи, запутавшийся в ров. Оно гремело, словно меч на пире, Но стало тише, нежели волна... А очи, зеленее, чем сапфиры, Хранили свет, где плещет тишина. Лобзанья солнца, тающие кротко На бледных, алебастровых щеках, Зелёный взор — в нём не было сиротства, А только грусть, застывшая в зрачках. Пока иные, в грязной куче тел, Смыкали веки, не познав отрады, Он, словно паж, что с детства обгорел, Уснул в сиянии твоей лампады.

— а если я начну писать мпрег (мужская беременность), я стану популярным? ——— #Винцент #Автор

Вот сейчас — это оно. ——— — Любые совпадения с реальностью случайны! Автор не несёт ответственности за возможные совпадения и за последствия для физического и психического здоровья читателя. Все материалы канала защищены авторскими правами.

— Твою мать, — выдыхает Юра, хватая его за запястье. Сильно сжимает, останавливает. — Ты спать ложись. А не... это. — А что «это»? — Синица приподнимается на локтях, смотрит сверху вниз. Патлы дыбом, смуглая рожа наглая, родинка под левым глазом смеется вместе с хозяином. — Колесо, ты какой-то зажатый сегодня. Расслабься. Со мной же. Юра смотрит на него. Взглядом темным, карим. Взглядом, в котором написано: «Я тебя щас придушу, а потом буду целовать, потому что ты мой долбаный наркотик». — Ложись, — цедит сквозь зубы. — По-хорошему ложись. Иначе я тебя сам уложу, но тебе не понравится. — Обещаешь? — ухмыляется Илья, но уже опускает голову обратно, утыкается лицом в массивную грудь. Слышит, как сердце колотится — сбивчиво, громко. Для него одного. Юра руку в его патлы запускает. Гладит, путаясь в непослушных светлых прядях, разминает затылок, спускается к шее, мнет напряженные мышцы. Пальцы длинные, сильные, которые могут и ребра пересчитать, и так погладить, что мозги в кисель превращаются. — Нервный ты, — мямлит Илья сонно, но глаза уже слипаются. — Весь на нервах... Разборки эти... Седой твой... — Не мой Седой, — поправляет Юра. — Общее дело. И ты туда же лезешь, хотя мог бы в универе сидеть, зачеты сдавать. — Скучно там, — Илья трется щекой о Юркину футболку. — А с тобой интересно. Ты, главное, не уходи никуда. Без тебя я... — не договаривает, просто выдыхает тепло в ключицу. Юра молчит. Смотрит в потолок, где трещина идет от люстры к углу, как карта неизведанной страны. Той самой, где они оба — цари и идиоты одновременно. Илья сопит. Уже почти вырубился, тяжелеет, размякает, как пластилин в теплых руках. Юра продолжает гладить — по спине, по позвонкам, считает их, как четки. Останавливается на пояснице, чувствует, как мышцы расслабляются под пальцами. — Совенок, — шепчет тихо, проверяя, уснул ли. — М-м-м? — отзывается сквозь сон. — На крышу больше не лезь. Слышишь? — Ага... — выдыхает Илья, и в голосе ни капли серьезности. Просто согласие, потому что Юра сказал. Потому что Юра всегда прав. Даже когда неправ. Юра улыбается в темноту. Уголком рта, криво, по-своему. Прижимает Илью крепче, накрывает его своим телом, как щитом. Если кто и решит вломиться — сначала через него, рыжего, перешагнут. На кухне капает кран. Где-то за стеной орет телевизор, там «Слова пацана» на всю катушку гоняют, голоса знакомые, дворовые. В окно светит фонарь — желтый, мутный, разбитый пацанами в прошлом месяце, но так и не починенный. Илья вздрагивает во сне, и Юра тут же гладит его по голове, успокаивая. — Тихо, — бормочет. — Спи. Илья прижимается ближе, пальцы сами находят край Юркиной футболки, сжимают в кулак. Держатся. Даже во сне держатся — как за единственное, что не дает сорваться в эту черную вязкую жижу, что называется «жизнь без понятий». Юра смотрит на него. На смуглую кожу, на светлые патлы, на приоткрытые губы, на родинку под глазом. На всё. Запоминает. Потому что завтра будет Седой, будут разборки, будут вопросы, на которые лучше знать ответы заранее. Но сейчас — только это. Диван, трещина на потолке, «Бригада» без звука и Илья. Илья, который вечно лезет на крышу, вечно шкетничает за спиной, вечно проверяет его на прочность. И каждый раз, получая по ебалу — воспитательно, по-братски, — лезет обниматься первым. Потому что знает: за рывком всегда будет этот момент. Тишина. Тепло. Пальцы в волосах. — Совенок, — шепчет Юра в макушку. — Ты мой. Утверждение. Не вопрос. Илья, даже сквозь сон, улыбается. Криво, по-своему, той самой улыбкой, от которой бабы млеют, а пацаны кошельки прячут. — Твой, — выдыхает он. И затихает окончательно. Юра закрывает глаза. Слушает его дыхание — ровное, спокойное. Слушает, как затихает в груди собственная тревога, сворачивается клубком и засыпает где-то под ребрами. Единственное правильное решение за все их годы. Остаться живыми ради друг друга.

— Придурок, шрамы ведь разошлись, — голос низкий, с хрипотцой, будто цемент мешает. Колесников склонился, смачивая ватку зеленкой, и пальцы — длинные, уверенные, пальцы хирурга, бля, — водят по ребрам Синицына. Осторожно, но с весом. Рыжие кудри до лопаток лезут в глаза, он скидывает их назад одним движением, и рожа серьезная, хоть конопатая вся. — Я сто раз говорил: по крышам — нельзя. Нет, Синица, тебе неймется. Там же скользко было, как на хую у шайтана. Илья сидит на табуретке, треники спущены, майка на плечо съехала, смуглый, вылитый блондинчик, патлы дыбом, вечно непослушные. Пока Колесо колдует, он тянет руку к рыжей макушке, запускает пятерню в эти кудри, притягивает ближе, массирует кожу головы. — Да какие шрамы, Юр? — усмехается, голос обволакивает. — Две царапины. Кот ободрал бы хуже. Не причитай, тебе не к лицу. Дергает волосы сильнее, заставляя поднять голову. Глаза голубые, чисто небо, и родинка под левым глазом, мелкая такая — в самый мозг въедается. Улыбочку включил коронную, ту, от которой бабы текут, а пацаны кошельки прячут. Целует нагло, влажно, в губы, прямо посреди обработки, с присвистом. Юра терпит. Всю эту нахальность терпит. Потому что Илья. — Ты давай мне тут не это самое... — бормочет, отстраняясь, но руку с его затылка не убирает — наоборот, пальцы сжимает, фиксирует. Голос становится тихим, тяжелым, тем, от которого у пацанов коленки трясутся. — Тебе спать надо. Завтра в универ, а потом Седой сказал, будут разборки с гнилыми из-за точки. Мне твоя башка трезвая нужна, понял? Илья фыркает, закатывает глаза к потолку. Патлы приглаживает машинально, пока Юра не видит. Смуглая кожа на скулах натянулась, усмешка из угла в угол. — Я сам решу, — цедит, отодвигая его руку. — Не указывай, без тебя разберусь. И вообще, Колесо, если ты меня сейчас спать уложишь, я встану и пойду к Пашке-Студенту. Он уважает, не пилит мозг. Юра замирает. Руку, которой только что держал за шею, медленно сжимает в кулак. Костяшки хрустнули. Взгляд стал тяжелым, пробивающим насквозь, конопатая рожа — обычно спокойная, веселая — превратилась в маску. Рыжий, бля, как огонь, и сейчас этот огонь начал разгораться. — Скажи еще раз, — тихо говорит Колесников, нависая. Рост под 190, плечистый, сухой — тень накрыла Илью полностью. — Скажи про Студента. Синица понял, что перегнул. Это не тот базар, где можно шкетничать за спиной и стрелки переводить. В голубых глазах мелькнул испуг, но быстро сменился тем самым обожанием, которое у него там, под ребрами, спрятано. Для Юрки одного. — Да ладно, — выдыхает Илья, поднимаясь и прижимаясь грудью к Юриной груди. Руки сам закидывает на плечи, пальцы в рыжие кудри вцепляются, но уже не чтобы дернуть, а чтобы притянуть ближе. — Разборчивый ты какой... Шучу я. Куда я без тебя, Колесо? Юра еще секунду стоит каменный, а потом выдыхает шумно, всем нутром. Рука с кулака разжимается, ложится на талию, притягивает вплотную. — Совенок ты тупой, — бормочет уже без злобы, утыкаясь носом в макушку, вдыхая запах дыма, дешевого шампуня и еще чего-то своего, Ильиного. — С тобой точно инфаркт раньше времени схвачу. Пошли, включим что-нибудь. Без глупостей. Диван старый, скрипучий, продавленный до пружин, но они на нем умещаются вповалку. Юра спиной к подлокотнику, Илья — на нем сверху, ноги переплелись, как провода в щитке. На телике кассетник гоняет «Бригаду», но звук прикрутили на ноль — мелькают только рожи Белого и Космоса. Им похуй. Илья лежит, размазавшись по Юркиной груди, и ластится. Как кот беспризорный, которого наконец-то пригрели. Тыкается носом в шею, выцеловывает ключицы, дразнит — покусывает мочку уха, проводит языком по краю раковины, пока Юра зажмурившись терпит, сцепив зубы. Пальцы Синицыны шарят по лопаткам, задирают футболку, гладят горячую спину, спускаются ниже, до резинки треников, и там замирают, выжидая. — Илья, — глухо рычит Колесо. Не просьба. Предупреждение. — Что Илья? — голос сонный, невинный, а рука уже под футболку залезла, по животу ведет, выше, к соскам, пальцами играет. — Я спать хочу. Ты же сам сказал — спать.

ᅠ ᅠ ᅠЖИВЫМИ РАДИ ДРУГ ДРУГА. (16-18+) ——— ᅠder Autor: Винцент Штерн. ——— ᅠ Trigger: — Грубая речь, оскорбления. — Угрозы физической расправы, сцены удержания, имитация удушения. — Токсичные отношения с элементами доминирования, собственничества и психологического давления. — Криминальная тематика: упоминание ОПГ, разборок, авторитетов. — Сцены физической близости с элементами принуждения и напряжённой динамики. — Травмы, обработка ран, упоминание шрамов и крови. — Эмоциональное напряжение, сцены ревности, контроля, подавления воли партнёра. — Насилие в контексте криминальной субкультуры. — Зависимые отношения. ——— ᅠ Zitat: ᅠ ᅠ«Юра улыбается в темноту. Уголком рта, криво, по-своему. Прижимает Илью крепче, накрывает его своим телом, как щитом. Если кто и решит вломиться — сначала через него, рыжего, перешагнут.». ——— ᅠTagg: ᅠ ᅠ #Зарисовка #Винцент #Штерн #Автор #Юра #Илья #ЖивымиРадиДругДруга