Каркатень

У кофе в медной турке на походной плите, на солоноватой воде приморского колодца — вкус степного разнотравья, привыкшего не ждать дождей, вкус палящего солнца, ветра, морской соли, треска цикад и вечности, в которой растворяется мирское горе. И стихи здесь не пишутся: тонут в спокойствии

Просыпаешься ночью от гула и грохота. Летят и сбивают. Громко. По обесточенному, тëмному городу красные всполохи. Утром голова тяжёлая от недосна. Нет воды, нет электричества. Но рядом — живы. И только по сарафанке узнаëшь: девятилетний ребëнок в реанимации. Больно. Едешь на пляж, потому что отпуск. Слева укрытие, справа ПВО. Так спокойнее. И только волны вторят тревоге

Приезжаешь в родной город, Бродишь по улицам, ищешь знакомое И не находишь. Что-то разрушилось, Что-то построилось. И даже море — другое. Чтоб ты, пытающийся возвращаться, понял, что всë проходит.

Платьице на вырост, крышечка на вынос, мир — на пробу, себя — на прочность. Атлант небо вынесет, чтоб ты исподнебье вынесла. Будь ты вымыслом, была бы точно вытесана. А так — несись яйцами золотыми, да на крыльях жилистых.

Солёная лёгкость, та, что почти полёт за вылет формата, вне плоскости, вне объёма. вне граней. Сам себе море из глаз создаёшь, чтобы плыть в глубину изначального, где твоя Атлантида и твой Титаник, где за толщей воды — тонкость признания, остров спокойствия. Тихий оттого, что — после.

Я завидую твоей стабильности, что полюбил единожды дело и человека, такой последовательный, основательный — сам себе голова, сам себе шея, сам себе за маму, за папу крепким прикусом, железной хваткой жизнь за загривок — так её. Не то что я, вечно распятая между тысячей импульсов, сотней образов, ртом раззявленным ловлю мечтательство как хлопья с неба, несусь, не глядя, с душой навыпуск, неряшливо, за такт, без ритма, не зная прикупа. Тебе — завидую, а влюблена — в Вертинского. *намедни посмотрела сериал «Вертинский» (2021), горячо советую. А перед этим гостила у друга, у которого стоит смешной такой, нелепый, самодельный граммофон. Был выбор, что поставить, и мне захотелось послушать Вертинского. Друг посмотрел на меня и сказал: «Да, у вас с ним много общего». Теперь я невыносимо страдаю от того, что мне не 134 года. Такая вот трагическая история о женском сожалении о возрасте.

стыд — тёплое одеяло в плюс тридцать пять его хочется содрать с себя себя распять раз пять повернуть жизнь вспять мама роди меня обратно можно не бывать страшно смотреть, что там под ним страх страх, что тебе не кажется, что с тобой что-то не так страх, что все увидят и никогда не будут любить потому что как можно

На случай, если тут всё уронят: https://vk.com/karkaden

Мне нравятся грустные люди с болью наружу, что не шутят часами и не смеются так, будто, если сейчас перестанут, то что-то увидят такое, что их нарушит. Я раньше была такая: любая травма — повод для шуток, когда выплакать бы, а я прячусь за юмор как за бетонный купол взрывающейся АС. И это — не помогает. Теперь, после этих, вечно смеющихся, хочется перечитать «Преступление и наказание», обнять Обломова, прописать ему антидепрессанты выпить всю остальную русскую драму до капли, залпом, без закуси, часами смотреть в едва живые глаза норштейновского ежа в тумане, что срисованы с глаз почти утонувшей собаки, спасённой, но успевшей смириться с фактом смерти. Новая искренность — нерадивый потомок старой недоброй русской хтони. Только нежнее от выносимой лёгкости выживания.

Если твои слова расходятся с делом уже на старте, что будет дальше, когда мы станем старше и безразличнее, после первой эйфории спать по разным сторонам кровати — ещё на одной, но уже не в обнимку? Мне придëтся на тебя положить, оттого, что не положиться. Так какой в этом смысл, милый? Пока догорает моя обида, пока нет рефлекса на твое имя, пока ещё можно уйти, не травмируясь — пока. И, знаешь, спасибо, что твои слова расходятся с делом уже на старте, я не знаю, что будет дальше, но точно знаю, что там не будет — нас с тобой.

Я иду, и меня обнимает декабрьская морось, ласково, бережно — как будто я исчезну сейчас, как будто я из тонкого хрусталя — невнятная, эфемерная, как будто душу гладит, тычется в лицо слепым котёнком, до мурашек, до желания кричать, как я люблю этот мир и до шёпота, который рождается, чтобы не спугнуть момент. Морось заползает внутрь, разливаясь морем, рождённым из капель, выросших из тумана и не ставших дождём. Пограничье всегда вызывает растерянность, и для меня это — на родном. Я стою после череды бессонниц, в бессолнечьи, без красок, и чувствую себя бесконечно прекрасной частью фрактального мира, бесконечно прекрасного.

Я говорю, что пахну морем и соснами, но живу на диване и пялюсь в ноут целыми днями, безнадёжно увязнув в своей неподвижности с синяками бессонниц под потухшим взглядом — безразличным, рассеянным, тряским как болото, на котором стоит дом, из которого я не кажу носа. Месяц, другой, чтоб потом внезапно сорваться, куда поведëт меня мой невроз. К слову, великий эстет и душевный чувак, миру — брат и свой в доску, импульсивный как ветер на Васильевском острове. Наверное, я пахну загнанной лошадью, иначе как объяснить мою скачкообразную жизнь. Хотя, если смотреть на амплитуду прыжка, то, скорей, я — блоха. Один армянин сказал, что я пахну борщом. Он хотел со мной переспать, а я — выспаться. Мы ожидали от жизни — разного, и я не поверила его обонятельным галлюцинациям. Но, как ни странно, это был лучший комплимент за всю мою жизнь. По крайней мере, самый запоминающийся. Я пахну песней Монеточки, в которой героиня пахнет тем, у чего не бывает запаха. Один случайный попутчик сказал мне, что некоторые люди ничем не пахнут, и это очень пугает. Найти бы его и ответить, что не стоит бояться — мы просто пахнем селфхармом.

Ты не скажешь что границы задеты, что тебе неприятно, больно, обидно или приторно слишком. Даже «что-то не так» от тебя не дождёшься. Минута молчания растянется серий на сорок, и в конце ты сольёшься. Уйдёшь без эскалаций, чтоб не дай бог не обидеть и не дать этот шанс оппоненту. Будто по эскалатору шёл и задел рукавом по касательной. Оставляя касание сзади, ты бежишь себе дальше. И тебе не неловко или там виновато — без тебя мир не рухнет, а значит, не рухнет никто, кто к тебе привязался. Я смотрю тебе вслед Словно в зеркало, Разрушаясь за себя и за тех, с кем молчала.

Родная Птица-наседка с орлиным профилем. С глазами, в которых тонули многие. С руками творца через боли болей. С сердцем нежным, комом в горле. С акриловым стержнем — пластичным и прочным. Танцующий сквозь пропасти пропастей зверëк осторожно широкий. Кровь. Душа. Мама. Обняла.

от вписок по юности сносило башню сердце носилось галопом от пят до макушки будто во мне одновременно всё или ничего я была слишком послушной в детстве от того сейчас у меня на теле рисунки и в носу пирсинг от того и бегаю ошалело по городу от работ до дома от дома до бара разменивая долги на доверие сама в бесконечно кредите будто у меня есть оффшоры пока карманы – бессовестно дырявая тара их зашить бы да не нахожу ниток от битого в целое - несколько лет осуждения и борьбы много выпитых вин и раздолбанных в хлам бокалов я кричала на кухне дома что у меня был не просто развод меня - развели как дуру на сотни работ и оплату за проживание молодой семьи почти восемь лет прошло а я все никак не могу разобраться в себе просто не успеваю и тону как ребенок неумеющий плавать в собственном же нытье и во мне всё меньше остаётся от человечьего спроси меня как ты? я рассмеюсь рассказывать захочется бесконечно всё или ничего так сильно много так много что нечего 19.11.2025 #текст

Одна из самых моих любимых поэтесс современности. Саша, как же ты чувствуешь. 🤌

О чëм говорить с человеком, у которого никогда не было проблем со сном, пищевым поведением, самоценностью, перепадами настроения? У которого не чесался ментальный нерв, до которого хрен дотянешься, а, дотянувшись, поймëшь, что это — чека, и она осталась у тебя в руках. И что где-то рванëт прямо сейчас. Привет, как дела, всё хорошо, хожу на работу, делаю уборку, ем хинкали, смотрю сериал, езжу в разные дали, а как резко похолодало! И, вроде, хочется выйти на эту плоскость, но под ногами то скользко, то мокро, то космос.

Чёрная дыра драмы, рождённая травмой, летние травы примяла каменным шаром, к лодыжке привязанным, катящим вниз, оставляя борозды, против шерсти и не по ГОСТу, комья земли намотав на остов — комья любви ровным слоем, чтобы закрыть там, где боль может выйти наружу — любовь закупорит то, что травма задушит. И ты бежишь за этим шаром растущим по дороге, им же проложенной, вниз по наклонной, зная, что любая плоскость — конечна. И молишься только, чтобы склон не кончался в море — изувечишься лучше, но не утонешь. Наконец остановка. К шару подходишь, счищаешь пласт земли, будто сдираешь кожу. Стачиваешь лишнее, вырезаешь форму, слой за слоем, обдирая руки — пофиг. Получилось! Закончил! Вешаешь на шею как украшение. И идёшь дальше — вольно и гордо. Фото: Мариночка Рейзберг