Марина Булат татуировка и знаки на пути...

☝️ ДОБРОКАЧЕСТВЕННЫЙ МАЗОХИЗМ, ИЛИ ПОЧЕМУ ВЫ ЛЮБИТЕ ТО, ЧТО БОЛИТ Каждый второй клиент говорит мне: «Марина, мне же больно, а мне почему-то нравится». И смотрит виновато, будто признался в чём-то неприличном. Спокойно. У этого есть название, и придумали его учёные, а не я. Термин «доброкачественный мазохизм» ввёл психолог Пол Розин. Он изучал, зачем здоровые люди добровольно лезут туда, где неприятно: жгучий перец, прорубь, баня, ужастики, аттракционы, грустная музыка, когда и без неё тоскливо. Механизм он описал красиво: разум побеждает тело. Тело кричит «опасность», а мозг спокойно отвечает «сиди, я знаю, что делаю». И вот этот момент, когда ты выигрываешь у собственной паники, даёт совершенно особое удовольствие. Кайф не от боли. Кайф от того, что ты с ней справился. Теперь угадайте, где я это наблюдаю по несколько часов за сеанс? Татуировка — учебник по этой теме. Боль добровольная, у неё есть начало, конец и конкретный результат на всю жизнь. Плюс эндорфины, и к третьему часу человек уже с блаженным лицом рассказывает мне историю своей жизни. Отдельный жанр — исповедь под машинкой. И вот тут польза. Есть разница между «я иду за смыслом, и по дороге будет больно» и «я иду за болью, а смысл придумаю потом». Первое здоровое. Второе — повод идти не к мастеру. 👉 Здоровое: вы помните, зачем пришли, просите перерыв, когда тяжело, и после сеанса вам легче. Гордитесь результатом, а не тем, что терпели. 👉 И не страшно попросить обезбол, я в этом дока и могу отдельную лекцию по этому поводу выдать! 🚨 Не очень: отказ от перерывов из принципа, «выдержать» важнее результата, а после — не облегчение, а пустота и желание сразу побольше и подольше. Терпение стало целью. Я эту разницу вижу с первых минут, насмотрелась. И практика для тех, кто идёт на сеанс. Поесть — обязательно, голодный герой бледнеет через сорок минут. Выспаться: недосып реально снижает порог боли. Без алкоголя — кровь разжижается, краска ложится хуже. Дышать: медленный выдох — самый доступный анестетик. И просить перерыв, это не слабость, а профессионализм клиента. 👉 А теперь честно, в комментариях. Что у вас из списка Розина: перец, прорубь, ужастики, грустные плейлисты или всё-таки машинка? 🖤

Новая ссылка https://telemost.yandex.ru/j/38092570118558

КОФЕ С БУЛАТ СЕГОДНЯ В 10.00. ДАЖЕ ИЗ-ЗА ГОРОДА. ДАЖЕ ЧЕРЕЗ КОМАРОВ Пятница. А значит — наш эфир. Уже пятый подряд. Докладываю обстановку: я за городом. По плану у нормальных людей здесь — гамак, чай и «отстаньте все». По факту у меня — работа с самого утра. Вы думаете я тут людей татуирую- не угадали! 😁 Но что эфир будет! Из-за города, на связи, как обещала.🤗 Приходите и сами увидите чем я тут занимаюсь, обещаю процесс покажу! О чём говорим: школа, нейросети, тексты, продвижение. Как перестать буксовать и начать делать. Иногда — про татуировки, куда же без них., а может про вдохновение или мои тексты, недавно я придумала новую технику,))) Формат прежний: регламента нет, отчёта не требую, к доске не вызываю. Можно с вопросом — уйдёте с решением. Можно молча с кофе — уйдёте с мыслями. Тоже результат. Кстати, заметила закономерность за четыре эфира: самые сильные вопросы задают те, кто «просто зашёл послушать». Так что не думайте, что вам нечего спросить. Есть. Оно просто ещё не сформулировалось. Сегодня, 10.00: telemost.yandex.ru/j/81813277... Наливайте кофе. Я своё уже налила — с видом на лес вместо офиса. Я вас жду С каким вопросом придёте? Напишите в комментариях заранее — начнём с него ☕ С уважением, Марина Булат

Он был лыс. Гладко, беззащитно лысый. Как воин, снявший шлем и оказавшийся вдруг обычным человеком — усталым, с похудевшим лицом. У меня внутри что-то оборвалось — беззвучно, как обрывается нитка. Я стояла и держала лицо. Мастер умеет держать лицо: этому учишься раньше, чем теневой растяжке. Но глаза защипало так, что пришлось срочно рассматривать вывеску за его спиной. Так плачешь, когда во дворе рубят старое дерево — не твоё, чужое, но ты его столько лет видела в окне, что оно уже немножко твоё. Мы обнялись прямо на тротуаре. Молча. Долго. Люди обходили нас, как обходят два дерева, вросшие корнями друг в друга. — Без гитары, — сказала я. На большее меня не хватило. Про волосы я не смогла. Слово «волосы» стояло в горле, как игла в блистере, — тронешь, уколешься. .. — Она подождёт, — ответил он. И улыбнулся так, что стало ясно: приёмная закрыта, вопросы не принимаются. --- Через два дня он записался на сеанс. Сеанс был долгий и неприлично молчаливый — даже по нашим меркам. Ни миров, ни сквозняков, ни командировок. Машинка гудела, он лежал с закрытыми глазами — и по привычке повёл рукой у плеча, перекинуть волосы на мою сторону. Рука прошла по воздуху. Мы оба сделали вид, что этого не было. У нас хорошо получалось делать вид — три года практики. Потом он сказал, не открывая глаз: — Знаешь, Марина, тело — это квартира, которую снимаешь. А волосы — занавески. Красивые, но не твои. Когда съезжаешь — занавески снимаешь первыми. — А татуировки тогда что? — спросила я, чтобы игла не дрогнула. Он подумал. Я успела пройти целый лепесток. — А татуировки — это то, что ты нацарапала на подоконнике. Хозяин потом злится, отдирает, красит. А оно проступает. И засмеялся — тихо, одними плечами, так что мне пришлось поднять машинку и подождать. Я тоже засмеялась. А потом перестала. Потому что дошло: он сказал «когда съезжаешь». Не «если». И ещё дошло — куда съезжают из этого мира те, кто три года чертил мне на салфетках карту остальных миров. Я не спросила. Некоторые вопросы — как игла в неправильном месте: только навредишь. --- Сегодня он позвонил. Голос спокойный. Слишком спокойный — так говорят люди, которые всё уже собрали и сидят на чемодане. — Ты только не суди, — начал он без «привет». — Кому попало я такие подарки не дарю. Ты мой мастер. А это больше, чем дружба. Я ухожу. Возможно, не вернусь. Но теперь ты поймёшь, почему я лысый. У меня навсегда останутся твои татуировки. А у тебя — мои волосы. Которые тебе так нравились. Которые тебе так нравились Значит, знал. Все три года знал — и про «мешают», и про ту предательскую секунду. И молчал, зверь такой, и перекидывал их на мою сторону — как бы случайно. — Стой, — сказала я. — Какие волосы? Ты мне никаких… Гудки. Я стояла с телефоном в руке, и из памяти медленно, как со дна пруда, всплывал один вечер. Три года назад. Тот вечер, когда я открыла шкатулку и нашла в ней прядь, которую туда не клала. Я тогда честно записала в блокноте: «прядь, которую я точно не клала». Шкатулка любит такие фокусы. Я к ней давно отношусь как к пожилой родственнице со странностями: не спорю, не расспрашиваю, здороваюсь, когда прохожу мимо. Но вот что не сходилось. И тогда не сходилось, и сейчас не сходится так, что холодеют руки. Та прядь была седая. А ему — двадцать с чем-то. И волосы, которые я знала наизусть, — на которые три года запрещала себе смотреть дольше положенного, — были тёмные, тяжёлые, живые. Я подошла к шкатулке — впервые за всё время боясь её открыть. Смешно: иглы, кровь, чужая боль — моя ежедневная работа, а тут стою перед деревянной коробкой, как школьница перед дверью директора. Открыла. Прядь лежала там же. Где пролежала три года — с того самого дня, поняла я вдруг, когда он впервые пригнулся в мою дверь. Шкатулка взяла её сразу. В первый же день. Словно всегда знала. Я взяла прядь в руки — впервые позволив себе то, что три года было нельзя. Поднесла к окну. И увидела то, чего не видела раньше. Среди длинных седых волос был один тёмный. Один-единственный. Он был там всегда. Просто я три года смотрела — и не видела. И тут до меня дошло. Не головой — головой такое не понимается. Шкатулка не ошиблась. Она хранила его настоящие волосы. Седые — потому что тому, кто жил в этом молодом теле, было очень, очень много лет. Он не выдумывал свои миры — он их помнил. Тело — съёмная квартира. Тёмные волосы до пояса — занавески. Красивые. Не его. Я три года любовалась занавесками. А настоящее — седое, усталое, древнее — всё это время лежало у меня в шкатулке, на расстоянии вытянутой руки. А один тёмный волос среди седых — это то, что всё-таки прирастает к жильцу, даже если квартира съёмная. Три года чая. Звук гитары. Салфетки с картами миров. Мои линии на его коже. Одна предательская секунда моей руки на его плече. Частичка этой жизни, которую он забрал с собой. Значит, и он оставил свою — во мне. --- P.S. Я не знаю, что с ним случилось. Не знаю, в который из миров съезжают те, у кого душа старше тела на тысячи лет, — а салфетки с картами я, дура, выбрасывала. Шкатулка на этот счёт молчит, а я не спорю и не расспрашиваю. Знаю только, как называли его те немногие, с кем он дружил. Странник. И ещё знаю: колыбельную он всё-таки досочинил. Для себя. А гитара — гитара подождёт. Он сам сказал

ТОТ, КТО ОСТАВИЛ ЧАСТИЧКУ СЕБЯ (рассказ пятый) Он не входил в комнату — он в неё вписывался. Как большая птица в маленькую клетку: пригнуться, сложить крылья, не задеть хвостом чайник. Чайник он задевал. И косяк тоже — головой, каждый раз. И каждый раз удивлялся заново, будто это дверь за ночь села после стирки, а не он под два метра ростом. Я даже думала повесить над входом поролон, как в детских садах. Не повесила. Поняла: биться головой о мой косяк — это у него часть ритуала. Вроде как постучаться. За спиной у него всегда висела гитара в чехле, потёртом до состояния музейного экспоната. Гитара вела себя как вторая, плохо воспитанная голова: стукалась обо всё — о косяк, о стол, о стойку с красками. Однажды снесла банку с колпачками, они рассыпались по всему полу, мы смеялись и собирали вместе. Он извинялся не передо мной. Перед гитарой. Погладил чехол и сказал ей: «Ну ты чего». И он играл. Прямо на кушетке, между сеансом и перекуром — аккорды одной и той же песни, которую я так и не узнала. — Что это хоть? — спросила я как-то. — Колыбельная. — Для кого? — Пока не решил. Может, для меня. А волосы у него были — тёмные, почти до пояса. Тяжёлые, живые, как у бога, который заблудился в нашем времени и решил тут перекантоваться, пока не кончится дождь. Вот тут мне придётся признаться в том, в чём мастеру признаваться не положено. Я любила его волосы. Не так, как женщина любит мужчину, — а так, как мастер любит чужой шедевр, к которому запрещено прикасаться. Когда он ложился на кушетку и волосы стекали с края, как тёмная вода, мне приходилось делать над собой усилие, чтобы работать по коже, а не смотреть туда. Я, взрослая тётка с двадцатилетним стажем, у которой руки не дрожат ни от крови, ни от чужих слёз, — стояла и напоминала себе: Марина, дыши, ты на работе, ты профессиональный мастер татуировки. Один раз, убирая их с плеча, чтобы не мешали, я задержала руку на секунду дольше, чем требовалось. На одну предательскую секунду. Они были тяжёлые и тёплые, как шерсть большого доброго зверя. — Нравятся? — спросил он, не открывая глаз. — Мешают, — соврала я. — Ага, — сказал он. И по голосу было слышно, что улыбается. Больше мы к этому не возвращались. Но с тех пор, ложась на кушетку, он всегда сам перекидывал волосы на мою сторону. Как бы случайно. Три года подряд — как бы случайно. --- Три года мы с ним так: сеанс, разговор, гитара, чай. Я татуирую людей с двухтысячного года — через мои руки прошли сотни спин и историй, — но такого клиента у меня не было. С другими клиентами разговариваешь про отпуск, начальников и заживление. С ним мы разговаривали часами о вещах, за которые нормальный человек вызывает нормальному человеку такси до дурдома. О том, что миров много, а мы просто живём в том, у которого хуже всех с рекламой. О том, что дежавю — это не сбой памяти, а сквозняк между мирами: где-то дверь не закрыли. О том, что некоторые сны — не сны, а командировки, просто отчёт по ним сдавать некому. — Ты правда во всё это веришь? — спросила я однажды. — Нет, — сказал он. — Верят в то, чего не видели. И вот поди пойми — шутит или нет. С ним никогда не было понятно. Но я ловила себя на том что эти разговоры как глотки живой воды для меня. Я спорила, перебивала, доказывала, чертила схемы миров на салфетке — и однажды опомнилась в два часа ночи с остывшим чаем и недоделанной работой. Он не просил скидок, но за эти разговоры я сама готова была платить и ждала сеансов с ним, надеясь что однажды они не понадобятся для дружбы, для того чтоб встретится просто так. С ним не работаешь — с ним вступаешь в сговор. Каждый раз. Против кого — неизвестно. Но выходишь после сеанса с чувством, что вы вдвоём что-то удачно провернули. --- И вот недавно я встретила его на улице. И не узнала. Рост тот же. Куртка та же. Гитары не было — и это резануло. Странник без гитары — как письмо без обратного адреса. А потом я увидела остальное.

И тут из соседней комнаты высунулась моя дочь. Она у меня девица тренированная — я её орать с детства учу. Чтобы никогда не стала той, которая терпит. — Мам, вы орёте? Я с вами. — Заходи. И мы заорали. Втроём. Некрасиво, вразнобой, на всю квартиру. Женщина сначала пискнула. Потом крикнула. А потом — где-то на третьем разе — у неё прорвало. Она заорала так, что у меня пошли мурашки по спине. Это был не крик. Это был счёт. За тридцать лет у стены. За «не до глупостей». За всех, кто перестал замечать. И на середине этого крика она начала хохотать. И плакать. Одновременно. А моя дочь её обняла — просто так, чужую женщину, — и они обе сидели и ржали, как две ненормальные. — Господи, — выдохнула она наконец, красная, растрёпанная, живая. — Я думала, я умру. — Нет, — говорю. — Ты как раз наоборот. Татуировку она попросила совсем маленькую. Но на груди. Там, где сердце. Цветок. Не розу — розы просят те, кто хочет красоты, яркости... Она попросила что-то своё, безымянное. Я повела линию — и вышел цветок, который распускается не наружу, а как будто изнутри, из-под кожи к свету. Лепестки чуть неровные, живые. Такие бывают у тех, что растут не в теплице, а сквозь асфальт. Я его таким не задумывала. Рука сама повела. — Это чтобы помнить, — сказала она в зеркало. — Что я тут. Внутри. И ушла в вечер — застёгнутая криво, шарф набок. А я видела из окна, как на пустой площадке у «Магнита» она вдруг сделала один шаг. Один. Как в танго. И оглянулась — не видел ли кто. Я видела. И ничего не сказала. Она вернулась ко мне через два года. И то, что она рассказала, я расскажу отдельно — потому что в моём кресле сидела уже другая женщина, и говорить об этом надо не наспех. Скажу только одно: муж у неё был уже не тот. И танго — уже было. А в тот вечер я убирала инструменты и подошла к шкатулке. Там всё моё. Чёрное перо. Прядь седых волос, которую я не клала. Засохший шиповник. Сухой листок с дерева. Я хотела положить туда её салфетку — ту, что она складывала вчетверо. На память. Открыла. И увидела, что салфетка уже там лежит. Сложенная вчетверо. Только края жёлтые от времени — будто пролежала лет двадцать. Я села на пол рядом со шкатулкой. Потому что наконец поняла, чья это прядь седых волос... - - - - - - - - - - Хочу попросить Вас не молчите🙏 И сейчас, если прочитали- напишите понравилось или нет, ваши реакции согреют мое серце и контент, даже если они будут - "Я НЕНАВИЖУ татуировку😉 Рассказы этой серии" МАСТЕР"вы можете почитать ниже или выше в ленте этого канала) 👉 А еже прошу помнить что ваши огоньки, реакции и коментарии согревают мое сердце😉🔥

СОМНЕНИЯ ( рассказ четвертый) Она сидела напротив меня и сомневалась. Сорок минут. Я уже успела вымыть руки трижды, заварить два чая и мысленно попрощаться с этим вечером. Круглая, мягкая, в кофте цвета «чтобы не заметили». Из тех женщин, которые в очереди пропускают всех вперёд, а потом оказывается, что приём закончился. Руки не знали, куда себя деть. То сумку поправит, то салфетку сложит вчетверо, то нитку с колена снимет — которой там не было. — Я, наверное, зря пришла, — говорит в пятый раз. — Мне же не идёт. У меня фигура не такая. И муж скажет… — Что скажет муж? — Ну… что я уже в том возрасте, когда не до глупостей. Я в этом деле всю жизнь. Я слышала эту фразу столько раз, что могла бы набивать её вместо подписи. «Уже не до глупостей». Самая тихая форма похорон — когда человека закапывают заживо, а он ещё и лопату подаёт. Она рассказывала — тихо, будто извиняясь за каждое слово: Как в юности мечтала танцевать. Танго. Или хоть на дискотеке — просто чтобы не столбом у стены, пока все смеются и двигаются, а вместе с ними. Но она стояла. Всегда стояла. Как в метро читала романы — там, где живут по-настоящему. Как дома вечно чем-то занимала руки: вязала, чистила, перебирала — лишь бы не сидеть просто так. Потому что просто так — сразу слышно, как внутри тихо. Как замуж вышла почти не глядя. Потому что заметили. Впервые в жизни её заметили! — Только замечали недолго, — сказала она. И улыбнулась так, что мне захотелось разбить что-нибудь. И тогда я спросила: — А давно ты кричала? Она подняла на меня глаза. — Кричала? — Ну да. В голос. — Я… — растерялась совершенно по-детски. — Я никогда не кричу. — Совсем? — Совсем. Я даже когда рожала — терпела. Медсестра сказала: «Ну ты и молчунья». Вот тут меня и накрыло. — Так, — говорю. — Давай поорём. — Что?! — Поорём. Прямо сейчас. — Сейчас?.. — Сейчас. Ори. Она вжалась в кушетку: — Так нельзя же… соседи… неудобно… — Соседи? — говорю. — Внизу «Магнит». Там кассирша Люба в это время орёт громче нас двоих — у неё касса зависла. Всё, отговорки закончились. ОРИ! — гаркнула я так, что зазвенела ложка в чашке. Она открыла рот. И выдала звук, похожий на скрип форточки. Мышиный писк с извинениями. — Не годится, — говорю. — Ещё раз. Не «простите, я кричу». А «Я ЕСТЬ».

ОН НЕНАВИДЕЛ ТАТУИРОВКИ Это было, когда я жила и работала в отдельно стоящем домике, на крыше другова дома... Он не звонил. Постучал. Кулаком. Так, что задрожало стекло в двери и, кажется, слегка испугалась даже я — а меня после двадцати лет ремесла испугать трудно. На пороге стоял мужчина, при виде которого хотелось выпрямить спину и извиниться неизвестно за что. Большой. Каменный. С лицом, на котором за всю жизнь, похоже, ни одна морщина не появилась от улыбки — все от привычки решать, а не просить. — Вы Марина? — спросил. Голос как гравий под сапогом. — Я. А вы по записи? — Я ни по какой не по записи. Я всю жизнь эту вашу мазню на теле считал дурью. Наркоманы да зэки. Извините. — Отличное начало для клиента, — говорю. — Проходите, чаю налью, продолжите оскорблять. Он замер. Видно, с ним так давно никто не разговаривал. А потом сделал то, чего каменные люди не делают. Он оперся о косяк. Будто ноги вдруг вспомнили, что устали. — Дочь у меня, — сказал. — Настя. В реанимации. И тишина стала другой. Плотной. — Авария. Третьи сутки. Врачи говорят — как получится. — Он смотрел мимо меня, в стену. — А я с ней перед этим поругался. По-глупому. Из-за парня её, из-за учёбы, из-за всего сразу и ни из-за чего. Наорал. Она хлопнула дверью. Села в машину. И вот. Я молчала. Некоторые вещи нельзя перебивать даже сочувствием. — У неё татуировка есть. Маленькая. Тут, — он показал на своё запястье, там, где у людей бьётся пульс. — Деревце. Я как увидел когда-то — скандал закатил на весь дом. «Испортила себя, дура». А сейчас сижу у койки, держу её руку — тоненькая, как веточка, — и это деревце под пальцем. И понял. Он замолчал. Каменные люди не умеют плакать вслух. Они делают это внутрь. — Понял, что это не она себя портила. Это она род свой на себе носила. А я, дубина, двадцать лет прожил и ни одного корня в себе не почувствовал. Я поставила чай. Он не притронулся. — Сделайте мне древо. Такое же. Пусть у нас с ней одинаковое будет. Показал фото. Может… — он сжал челюсть так, что заходили желваки, — может, если корень один, то и держаться легче будет. Вдвоём. Я не верю в это. Я вообще ни во что не верю. Но я больше ничего не могу сделать. Понимаете? Я всё в жизни мог. А сейчас — ничего. Я в этом деле всю жизнь. И я знаю: татуировка не лечит. Игла не сшивает разорванное. Но иногда человеку нужно место, куда сложить то, что не помещается в грудь. И кожа становится этим местом. — Пойдем, — говорю. — И руку давайте. Ту самую, что её держала. Он сел на кушетку. Огромный, неловкий, впервые в жизни не знающий, куда себя деть. — Больно будет? — спросил вдруг. — Вам? — не удержалась я. — Вы дверь чуть не вынесли. Думаю, переживёте. И он засмеялся. Коротко, хрипло, как будто откашлял ржавчину. И от этого смеха стало легче нам обоим. Я начала, собрала стол, зажжужала машинкой. Повела корни — цепко, как он сам. А ствол вырос сильный, но с одной веткой в сторону — тоненькой, отдельной. Настиной. Тянущейся к свету, куда бы он её ни отпускал. Рука сама так повела. Я эту ветку не задумывала. Всего час. Он молчал, а под конец сказал: — Знаете, что самое смешное? Я к ней приду с этим. Покажу. А она откроет глаза и первое, что скажет: «Пап, ну ты и лицемер». — И это, — говорю, — будут лучшие слова, что вы от неё слышали. Он посмотрел на своё запястье. На дерево с одной непослушной веткой. И впервые за вечер выдохнул до самого дна. — Спасибо. Сколько с меня? — нисколько, я сегодня не планировала работать . Идите. Держите её руку. Он ушёл — большой, тихий, другой человек. А наутро он позвонил. Один раз. Голос — гравий, но уже с водой. — Марина. Она открыла глаза. В шесть утра. Держал её руку — и она пальцами дёрнула. Прямо там, где деревце. Я положила телефон и долго сидела. Потом пошла к шкатулке — положить визитку, что он оставил. Перо. Прядь седых волос. Засохший шиповник. А сверху, там, где я точно ничего не клала, — крохотный сухой листок. С дерева. Я его не приносила. И окно было закрыто. Я закрыла шкатулку и впервые подумала вслух: — Вас становится больше. --- #расказпротату 3

Недавно начала серию рассказов про татуировку, 1 вызвал у вас положительную реакцию, так что я продолжаю, темболее что эта серия не случайная и все рассказы я соеденю, а как- читайте и увидете сами🤗 --- ЖЕНЩИНА, КОТОРАЯ ПРИШЛА ЗА ВОРОНОМ Она вошла под самое закрытие, когда за окном уже сыпал тот мелкий питерский снег, который не падает, а висит в воздухе, будто раздумывает. Высокая, в чёрном пальто, с лицом человека, который давно разучился спать. — Мне нужен ворон, — сказала. — На левое плечо. Я киваю, достаю папку с эскизами. Обычное дело. Но она отодвигает папку рукой. — Мне не картинку. Мне нужен тот ворон. Который сидел у меня под окном три ночи подряд. После того, как Серёжу похоронили. Я занимаюсь татуировкой всю жизнь. Много лет учу символы — что они значат, откуда пришли, кому служили. Я слышала всё. Но тут почему-то по спине прошёл холодок, как сквозняк из приоткрытой двери, которую вроде никто не открывал. — Он сидел и смотрел, — говорит она тихо. — А на четвёртую ночь улетел. И я поняла — он приходил что-то забрать. Или, наоборот, оставить. Не пойму до сих пор. Я начинаю рисовать. Рука сама ведёт линию — крыло, клюв, глаз. Глаз получается живым, хотя я его таким не задумывала. Клянусь, я его таким не рисовала. Три часа машинка гудит, как далёкий колокол. Женщина молчит. Я молчу. За окном снег наконец решился и пошёл всерьёз. Когда закончила, она посмотрела в зеркало долго-долго. И вдруг улыбнулась — впервые за весь вечер. — Вот, — сказала. — Теперь он со мной. И спать буду. Ушла в снег, не застегнув пальто. А наутро дочь спросила меня странным голосом: — Мам, ты окно на ночь открывала? — Нет, — говорю. — А что? — Да перо там. На подоконнике. Чёрное. Здоровое такое. Откуда? Я не ответила. Просто убрала его в шкатулку. Лежит до сих пор. ------- Это второй рассказ, а сегодня я закончила уже пятый, публикую сначале в группе "Путь Автора" - все таки там про писательство, которое меея не отпускает))) мне продолжать, как Вы думаете ?

КОФЕ С БУЛАТ ПО ПЯТНИЦАМ. 10.00 Четвертый эфир подряд по пятницам — про школу, нейросети, тексты, продвижение и то, как перестать буксовать и начать делать. Иногда и про татуировки. Приходи с вопросом, уйдёшь с решениям Регламента нет, отчёта не требую, к доске не вызываю. Можно просто послушать🤗 telemost.yandex.ru/j/81813277...

МУЖЧИНА, КОТОРЫЙ ХОТЕЛ ЗАБЫТЬ ИМЯ (серия, рассказ первый) Он позвонил в дверь в тот час, когда город уже отпустил дневную суету, но ещё не решился на ночную тишину. Между. Как всё, что ко мне приходит. Крупный, плечистый, из тех, кому тесно в любой комнате. Но сел на край кушетки осторожно — будто боялся сломать что-то, чего не видно. — Мне нужно закрыть имя, — сказал. — Вот тут. И закатал рукав. На предплечье — «АНЯ». Синими, старыми, домашними чернилами. Такие делают в восемнадцать, когда думаешь, что вечность у тебя в кармане. — Перекрыть можно, — говорю. — Роза, узор, что хотите. Только скажите сразу: вы хотите закрыть имя или человека? Он поднял на меня глаза. И я поняла, что вопрос попал куда-то очень глубоко, туда, куда сам он давно не заглядывал. Я в этом деле всю жизнь. Я знаю: люди приходят не за картинкой. Они приходят за разрешением. Отпустить. Остаться. Начать заново. Кожа — только предлог. — Она жива, — сказал он наконец. — В том и беда. Живёт себе, счастливая, в другом городе, с другим. А имя вот — на мне. Каждое утро в зеркале. Двадцать лет. Я начала. И повела линию так, чтобы буквы не исчезли под чёрным пятном — а проросли. Из «А» вырос стебель. Из «Н» — лист. «Я» стало бутоном. Не убить имя. Вырастить из него что-то, что дышит. Машинка гудела тихо, как пчела в летнем окне. Теперь делают почти бесшумные машинки. Он молчал, а потом сказал — не мне, куда-то в стену: — Я ведь не её забыть хочу. Я себя того хочу вернуть. Который умел вот так — на всю руку, на всю жизнь. Я ничего не ответила. Некоторые слова нельзя трогать иглой — только дать им упасть. Когда закончила, на его руке цвёл шиповник. Живой, колючий, честный. Имени не было. И было — оно осталось в корнях, там, где ему и место. Он смотрел долго. Потом улыбнулся так, будто впервые за двадцать лет вдохнул полной грудью. — Спасибо, — сказал. — Теперь я её отпущу. И себя заодно. Ушёл в тёплый вечер, впервые не пряча руку. А утром на кушетке, там, где он сидел, я нашла засохший цветок шиповника. Настоящий. С прошлого лета, наверное. Хотя откуда — за окном апрель. Я открыла шкатулку, чтобы убрать его. И увидела, она не пуста, радом с чёрным пером, про которое я ещё расскажу, лежит — прядь седых волос, которую я точно не клала ------------ PS. Зачем в канале рассказ о татуировке? Ну во первых я мастер, а во вторых писатель, так что ответте - мне продолжать серию этих рассказов?

ГЛАЗ В ТРЕУГОЛЬНИКЕ ПРИДУМАЛИ НЕ МАСОНЫ Раз в пошла конспирология — разбираемся по-взрослому. Начнём с Египта, потому что оттуда всё тянут и почти всегда неправильно. Уджат, Око Гора, упоминается уже в «Текстах пирамид» — XXIV век до нашей эры. Амулеты-уджаты находят в погребениях массово, это одни из самых частых находок во всей египетской археологии. И тут самое интересное. Слово «уджат» переводится не как «всевидящее». Оно значит «целая», «невредимая», «исцелённая». По мифу Сет вырвал Гору глаз, а Тот вернул и восстановил. То есть уджат — не про слежку. Про то, что было сломано и стало целым. И не путайте с Оком Ра: в египетских текстах это карающая женская сила, его связывали с Сехмет, Хатхор, Тефнут. Гневный глаз, который посылают наказывать. Совсем другой характер. Глаз против сглаза — история средиземноморская. Греки называли это баскания, римляне — invidia; Плутарх обсуждает дурной глаз всерьёз в «Застольных беседах». Глаза рисовали на бортах кораблей — это видно на чернофигурной керамике VI века до нашей эры. Логика простая: глаз отражает глаз. Голубой «назар» — наследник глазчатых бус Восточного Средиземноморья. Хамса — Северная Африка и Левант. А теперь по-честному. В славянской традиции глаз как оберег не рисовали. Здесь работали красная нить, булавка, наузы, обережная вышивка по краю одежды, соль, приговоры. «Древнее славянское всевидящее око» — выдумка, и не самая изобретательная. Дальше — дельта. Око в треугольнике символ христианский: треугольник — Троица, глаз — всеведение Бога. В европейском искусстве расходится с XVI–XVII веков. В России его лепили на храмах и чеканили на медалях за войну 1812 года — с надписью «Не нам, не нам, а имени Твоему». Масоны закрепили его у себя только на рубеже XVIII–XIX веков — например, в «Freemason's Monitor» Томаса Смита Уэбба, 1797 год. Христианская иконография была раньше на два столетия. Взяли готовое. А на однодолларовую банкноту глаз попал в 1935 году. Не при отцах-основателях. Символу на купюре девяносто лет. Что глаз означает в татуировке сегодня: — возвращение целостности после потери или болезни — защита, отражение чужого недоброго внимания — честность с собой, внутреннее зрение — память об умершем: «он смотрит» — свидетельство: «я видела и не отвернулась» Нюансы. Открытый глаз — бодрствование, закрытый — принятие и траур. Слеза уместна только там, где утрата действительно есть. Глаз в ладони и глаз в треугольнике — разные вещи: первое оберег, второе исповедание веры. Не смешивайте. Кому не делаю. Тем, кто хочет «видеть всех насквозь» — это про власть, а не про защиту. Тем, кто просит Око Провидения «для энергии»: у символа есть хозяин. И на лицо — нет. Ответ не изменится. Из практики: приходят после тяжёлой операции «за глазом, чтобы защищал». Мы уходим к уджату — и когда я говорю, что «уджат» значит «целая», у человека меняется лицо. Потому что запрос был не про защиту. Про то, чтобы снова стать целой. Один и тот же глаз бывает щитом, доносом и молитвой. Разница не в рисунке, а в том, зачем вы на него смотрите. 🖤 Вам какой ближе — тот, что смотрит наружу и не подпускает, или тот, что собирает вас обратно?

-НЕТ, Я НЕ НАБЬЮ ВАМ ГЛАЗ НА ЛБУ Да-да, с таким запросом тоже приходили. Женщина, 52 года, решительно: «Хочу третий глаз. Прямо на лоб. Закрыть шрам». Наливаю чай. Улыбаюсь. И начинаю задавать вопросы. Потому что четверть века в татуировке научили меня одному: моя работа начинается не с машинки. А с вопроса «зачем?». Сначала — «закрыть шрам». Потом — «чтобы всех видеть насквозь». А если копнуть глубже, оказалось совсем другое: её саму годами не видели. Не слышали. Не считались. И этот глаз был не про шрам на лбу. А про рану, которую снаружи не заметно. Глаз она в итоге не набила. А вот выдохнула — впервые за долгое время. Потому что я не тату-салон с прайсом за квадратный сантиметр и черепами на стенах. Я мастер-символист. Символы говорят — я перевожу. И иногда мой перевод звучит так: «то, что болит, не всегда лечится иглой на видном месте». Ко мне не идут «просто забить что-нибудь». Ко мне идут те, кто потерял — и не знает, как носить эту тяжесть дальше. Кто вспомнил свой Род и хочет закрепить связь. Кто прошёл через ад — и всё-таки решил остаться человеком. Кому нужно не «красиво», а *чтобы наконец отпустило.* Это взрослые люди за 35. Те, кто уже понял: тело — не доска объявлений, а место, где живёт память. А теперь смешное. Четверть века я честно говорю, кто мне НЕ подходит. Отговариваю, разворачиваю, не гонюсь за каждым. И именно поэтому ко мне очередь из «своих». Парадокс? Нет. Закон. Чем смелее ты говоришь «это не для всех» — тем сильнее к тебе тянутся те, кто твой. И работает это не только в тату. В ваших текстах. В блоге. В бизнесе. Везде, где вы наконец перестанете нравиться всем подряд. Если дочитали и где-то внутри ёкнуло — поздравляю, вы, кажется, из моих. 🖤 Киньте огонёк 🔥 — посчитаю, сколько нас тут, кто выбирает смысл, а не «глаз на лоб». Наберётся прилично — закреплю пост и расскажу, *как один такой дерзкий текст однажды привёл ко мне поток клиентов. Без реверансов, мастер сакральной татуировки Марина Булат

Продолжаю по запросу рассказывать о славянских богах 🌞 ЯРИЛО Привет, друзья! Сегодня поговорим о могучем Яриле - славянском боге солнца, весны и мужской силы! ⚡️ Интересный факт: Ярило всегда изображался молодым босым воином на белом коне. В одной руке - колосья (символ плодородия), в другой - меч (символ защиты). Настоящий славянский супергерой! 🗡️ За годы практики заметила удивительную вещь - татуировка с Ярилой часто становится поворотным моментом в жизни клиентов. Был случай: пришёл парень, совсем потерявший веру в себя после развода. Сделал тату с Ярилой - через полгода открыл свой бизнес и встретил новую любовь! ✨ А вот вам профессиональный инсайт: Ярило - один из самых энергетически мощных символов для тату. Почему? Потому что в нём соединяются сразу несколько стихий: огонь солнца, сила земли, энергия весны. 🌟 ВАЖНЫЕ НАБЛЮДЕНИЯ ПОСЛЕ НАНЕСЕНИЯ СИМВОЛА ЯРИЛЫ: • Повышается жизненная энергия • Улучшается физическая форма • Появляется больше смелости в решениях • Налаживается личная жизнь (особенно у мужчин!) • Возрастает творческий потенциал Сегодня современные люди часто приходят к выбору славянских символов. Изучают значение, историю, даже старославянский календарь! Это уже не просто мода, а осознанное обращение к корням. 💫 Маленький лайфхак: если решились на тату с Ярилой, лучшее время - весна или начало лета. Особенно хорош день летнего солнцестояния! Только тсс... это мой маленький профессиональный секрет! 🤫 И помните: Ярило - он как хороший тренер: и вдохновит, и силы придаст, и к победе приведёт! 🌞 #ТатуЯрило #СлавянскаяТатуировка #СилаСолнца #ТатуМастер #СлавянскиеБоги #МужскаяСила Здесь сам бог Ярило велел огня дать!))

Доброе утро! Напоминаю сегодня пятница- а значит с 10.00 я с вами в живом эфире, ссылка: telemost.yandex.ru/j/97413621...

Недавно начала серию рассказов про татуировку, Выкладываю их кстате не в группе про тату а в моем блоге Путь Автора https://vk.ru/pat_avtora Перый рассказ вызвал у вас положительную реакцию, так что я продолжаю, темболее что эта серия не случайная и все рассказы я соеденю, а как- читайте и увидете сами🤗 ну а этот я хочу чтоб увидели и сдесь

ОН НЕНАВИДЕЛ ТАТУИРОВКИ Это было, когда я жила и работала в отдельно стоящем домике, на крыше другова дома... Он не звонил. Постучал. Кулаком. Так, что задрожало стекло в двери и, кажется, слегка испугалась даже я — а меня после двадцати лет ремесла испугать трудно. На пороге стоял мужчина, при виде которого хотелось выпрямить спину и извиниться неизвестно за что. Большой. Каменный. С лицом, на котором за всю жизнь, похоже, ни одна морщина не появилась от улыбки — все от привычки решать, а не просить. — Вы Марина? — спросил. Голос как гравий под сапогом. — Я. А вы по записи? — Я ни по какой не по записи. Я всю жизнь эту вашу мазню на теле считал дурью. Наркоманы да зэки. Извините. — Отличное начало для клиента, — говорю. — Проходите, чаю налью, продолжите оскорблять. Он замер. Видно, с ним так давно никто не разговаривал. А потом сделал то, чего каменные люди не делают. Он оперся о косяк. Будто ноги вдруг вспомнили, что устали. — Дочь у меня, — сказал. — Настя. В реанимации. И тишина стала другой. Плотной. — Авария. Третьи сутки. Врачи говорят — как получится. — Он смотрел мимо меня, в стену. — А я с ней перед этим поругался. По-глупому. Из-за парня её, из-за учёбы, из-за всего сразу и ни из-за чего. Наорал. Она хлопнула дверью. Села в машину. И вот. Я молчала. Некоторые вещи нельзя перебивать даже сочувствием. — У неё татуировка есть. Маленькая. Тут, — он показал на своё запястье, там, где у людей бьётся пульс. — Деревце. Я как увидел когда-то — скандал закатил на весь дом. «Испортила себя, дура». А сейчас сижу у койки, держу её руку — тоненькая, как веточка, — и это деревце под пальцем. И понял. Он замолчал. Каменные люди не умеют плакать вслух. Они делают это внутрь. — Понял, что это не она себя портила. Это она род свой на себе носила. А я, дубина, двадцать лет прожил и ни одного корня в себе не почувствовал. Я поставила чай. Он не притронулся. — Сделайте мне древо. Такое же. Пусть у нас с ней одинаковое будет. Показал фото. Может… — он сжал челюсть так, что заходили желваки, — может, если корень один, то и держаться легче будет. Вдвоём. Я не верю в это. Я вообще ни во что не верю. Но я больше ничего не могу сделать. Понимаете? Я всё в жизни мог. А сейчас — ничего. Я в этом деле всю жизнь. И я знаю: татуировка не лечит. Игла не сшивает разорванное. Но иногда человеку нужно место, куда сложить то, что не помещается в грудь. И кожа становится этим местом. — Пойдем, — говорю. — И руку давайте. Ту самую, что её держала. Он сел на кушетку. Огромный, неловкий, впервые в жизни не знающий, куда себя деть. — Больно будет? — спросил вдруг. — Вам? — не удержалась я. — Вы дверь чуть не вынесли. Думаю, переживёте. И он засмеялся. Коротко, хрипло, как будто откашлял ржавчину. И от этого смеха стало легче нам обоим. Я начала, собрала стол, зажжужала машинкой. Повела корни — цепко, как он сам. А ствол вырос сильный, но с одной веткой в сторону — тоненькой, отдельной. Настиной. Тянущейся к свету, куда бы он её ни отпускал. Рука сама так повела. Я эту ветку не задумывала. Всего час. Он молчал, а под конец сказал: — Знаете, что самое смешное? Я к ней приду с этим. Покажу. А она откроет глаза и первое, что скажет: «Пап, ну ты и лицемер». — И это, — говорю, — будут лучшие слова, что вы от неё слышали. Он посмотрел на своё запястье. На дерево с одной непослушной веткой. И впервые за вечер выдохнул до самого дна. — Спасибо. Сколько с меня? — нисколько, я сегодня не планировала работать . Идите. Держите её руку. Он ушёл — большой, тихий, другой человек. А наутро он позвонил. Один раз. Голос — гравий, но уже с водой. — Марина. Она открыла глаза. В шесть утра. Держал её руку — и она пальцами дёрнула. Прямо там, где деревце. Я положила телефон и долго сидела. Потом пошла к шкатулке — положить визитку, что он оставил. Перо. Прядь седых волос. Засохший шиповник. А сверху, там, где я точно ничего не клала, — крохотный сухой листок. С дерева. Я его не приносила. И окно было закрыто. Я закрыла шкатулку и впервые подумала вслух: — Вас становится больше. -

Наше творчество даёт гораздо больше, чем видно на первый взгляд. Особенно если у вас есть дети Все мы слышали мудрую и слегка пугающую фразу. Не воспитывайте своих детей, всё равно они будут похожи на вас. Воспитывайте себя. И это чистая правда, которая особенно ясно видна, когда ты что то делаешь руками. Ребёнок не запомнит ваших нравоучений про усидчивость. Зато он запомнит, как мама сидела вечером и шила, вязала, рисовала, мастерила. Запомнит запах краски и ниток. Запомнит, что взрослая жизнь — это не только усталость и сериал, но и творчество, и руки в деле, и горящие глаза. 🖐️ Когда вы творите, вы не просто делаете вещь. Вы показываете детям, что красоту можно создавать самим. Что из ничего получается что то. Что ошибка — это не катастрофа, а просто часть процесса, распорол и перешил. Это, между прочим, лучшая прививка от страха перед жизнью. Дети не слушают то, что мы говорим. Дети смотрят на то, что мы делаем. И если вы хоть иногда садитесь за любимое дело, у вас уже растёт человек, который не боится пробовать. А ещё творчество — это законный способ сказать домашним. Не трогайте меня двадцать минут, я работаю. И ведь не поспоришь. Так что берегите своё дело. Оно воспитывает не только вас. Оно тихо, без лекций, воспитывает тех, кто рядом. - вдохновение передаётся воздушно капельным путём.😉

ДВА ДНЯ БЕЗ ТЕЛЕФОНА, ИЛИ КАК ВЕРНУТСЯ В ЦИВИЛИЗАЦИЮ? Уезжала на Ладогу и в лес. И к телефону не подходила. Нет, я не потеряла его в болоте и не уронила в костёр. Я его просто отложила. Два дня лесной лагерь, кайфушки, вода, сосны, тишина в голове, и слышно, как думаешь. Никаких уведомлений, никаких «Марина, а можно тату на пальце». Только комары, которые, кстати, вели себя приличнее некоторых клиентов. А ещё я занималась кухней в лагере «Любанька» и снова почувствовала себя шеф-поваром в лесном лагере. Покайфовала на массаже, встретила людей тёплых, дорогих, но которых вижу до обидного редко. Вот за это отдельное спасибо этой поездке. Отдохнула по-настоящему. Голова прочистилась, как студия после генеральной уборки. А теперь честная часть. Возвращаться — это вам не тумблер щёлкнуть. Когда ты на два дня выпал из всех процессов, включиться обратно и полететь — непросто. Открываешь телефон, а там жизнь бурлила без тебя и накопила вопросов на роман в трёх томах. И вот вам вывод, за который я заплатила лёгкой паникой в первое утро. План должен быть прописан заранее. Всегда. В том числе публикации. Чтобы блог жил, даже когда ты сидишь у костра и делаешь вид, что ты дикая и свободная. Так что урок усвоен. В следующий раз уеду с чистой совестью и заранее заряженным контент-планом. А сегодня меня ждёт любимая работа и новый проект, от которого у меня уже чешутся руки. Желаю вам продуктивного дня. Но, дорогие мои, не забывайте отключаться. Лес лечит лучше любого психолога и, что приятно, берёт только комарами. А вы умеете отдыхать без телефона или тоже дёргаетесь через каждые пять минут? Признавайтесь, я не осужу 😉

Пятница пришла! 👉 В 10:00 выхожу в прямой эфир.🔥🔥🔥 Буду говорить, думать вслух и, возможно, задавать неудобные вопросы. Без идеальной картинки. Зато живая я, мысли, разговоры и немного смыслового хулиганства. И польза, для тех, кто хочет что то изменить Кто любит начинать день не только с кофе, но и с мыслей — приходите! Ну а те кто опоздал-имейте в виду: - теперь выхожу в эфир каждую пятницу! С сылка на встречу:https://telemost.yandex.ru/j/71474331603… В 10.00 - я на связи! 🚨