Полночь | Карельская Шаманка

Ответ на вопрос из тик тока ☝🏻

«Когда я беру бубен, первым делом я прошу Хозяина-моря или Старика-тополя пропустить меня.» «Не моей силой я иду, твоей тропой ступаю». Действенность практики зависит от того, дали ли тебе пропуск. Если духи-хранители закрыли дверь — хоть разбейся о бубен, ничего не выйдет. Поэтому перед серьезным камланием три дня держат пустой рот не едят мяса, не берут в руки железо. Слово меняет плоть. Миф объясняет это так: вначале было слово-создание. Значит, словом можно и разобрать обратно. Если болезнь пришла в виде образа (например, колючего кома из рыболовной сети), то пока ты не увидишь эту сеть своим вторым зрением и не распутаешь ее словами-ножницами, тело будет болеть. Бубен здесь лишь поднимает воду, а удочку закидывает именно голос. Распутал словесно — узел развязался и в теле. Жертва восстанавливает баланс. Это самое важное. Камлание без жертвы — пустой звук. Мы не просим богов поработать за нас бесплатно. Обмен должен быть справедливым. За возвращение души ребенка отдают лучший моток льна или свою косу. За удачный лов рыбы первую голову семги бросают обратно в порог. За исцеление от лихорадки сжигают рубаху, в которой пришел больной, чтобы хворь не нашла обратную дорогу. Духи питаются не мясом и не кровью (хотя кровь животного тоже может стать платой за очень большую вину), они питаются вниманием, верностью слову и запахом дыма от правильного дерева ольхи для нижних, можевельника для верхних. Как только должник расплатился нить натягивается и втягивает душу или удачу обратно в Средний мир. Проводник берет удар на себя. Почему старые шаманы редко доживали до глубокой старости? Потому что действенность ритуала это еще и физический риск. Спускаясь в Туонелу за душой, я прохожу мимо черных порогов. Псы преисподней могут схватить не душу больного, а мою. Возвращаясь, я тащу хворь через свое собственное горло, прежде чем выплюнуть ее в огонь. Человек спрашивает: «Почему сработало?» А старый шаман отвечает: «Потому что я отдал кусок своего тепла, чтобы согреть твою заледеневшую дорогу». ⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯ P.S. от меня (про инструменты и транс) Важный момент, который я не уточнила сразу: всё, что написано выше это база, общий узор нашего карельского ремесла. Но на себе я его ношу немного иначе. Я вообще не работаю с классическим трансом в том виде, как его ждут увидеть со стороны когда шаман падает на пол, бьется в конвульсиях или уходит в глухой ступор. И бубна у меня нет. Мой главный рабочий инструмент это родовой дух. Я называю себя скорее «слухачом» или посредником. Мне не нужно ломать голову о стену обыденности и рвать сознание на части, чтобы достучаться до духов. Он всегда рядом, просто плотность разная. Наше общение больше похоже на очень плотный, ясный диалог двух старых друзей. Иногда он ворчит и требует табаку, иногда выдает информацию так сухо и четко, что мне остается только перевести ее на человеческий язык. А камлание для меня это не падение вниз головой, а наоборот, предельное обострение внимания здесь и сейчас. Тело остается трезвым, руки чувствуют тепло или холод больного, уши слышат треск огня. Изменяется только фокус зрения: я смотрю на человека и одновременно вижу узлы на его нити судьбы, которые распутывает за моей спиной синяя тень моего духа. Если же задача оказывается слишком тяжелой, если нить рвется или болезнь сидит глубже родовой памяти, тогда я прошу помощи у тех, кто старше и сильнее у Хозяев мест, у Старика-Тополя или Матери-Воды. Но даже тогда я остаюсь проводником с открытыми глазами. Просто голос становится чуть громче, а воздух в комнате начинает пахнуть озоном перед грозой.

А можете рассказать про другие аспекты камлания? Особенно про язык и про подоплеку мифологическую, как сами шаманы объясняли действенность практик. Заранее спасибо. Про язык: почему мы говорим на особом говоре Когда человек со стороны слышит камлание, ему кажется, что шаман переходит на какой-то тайный, забытый язык. На самом деле всё тоньше. Это не шифр для посвященных, это смена регистра бытия. В Карелии у нас говорят: обыденная речь (argikieli) держит тебя за пятки, она тяжелая от споров, торговли, усталости. В ней слишком много человеческого мусора. Чтобы подняться, нужен другой воздух. Язык камлания строится на трех опорах: Древние корни. Мы вплетаем слова, которые сейчас остались разве что в названиях болот, лесных урочищ или в старых рунах. Например, вместо простого «tuli» (огонь) может прозвучать «punotul» (пламя-которое-вьет-гнездо). Слово само по себе начинает работать как образ, оно тянет за собой шлейф смыслов тысячелетней давности. Оно короче пути до сути. Поэтический размер. Карельское камлание почти всегда ритмично. Ритм задается не бубном единым, а самой речью. Куойву (дед), Укко (небесный старец) или хозяйка воды (veden emändä) не слушают нашу бытовую прозу. Им нужно пение-стон-плач-заклинание. Ритм вводит в транс не только слушателей, но и самого проводника. Когда ты попадаешь в этот поток, мозг перестает подбирать слова ,они начинают литься сами, потому что их диктует дух места или тот, кого ты зовешь. Ты начинаешь говорить не ртом, а всей грудью. Имена силы. У каждого духа есть свое обиходное имя и настоящее. Назвать медведя просто «медведем» прийти с пустыми руками. Назвать его истинным именем значит показать, что ты свой, что ты знаешь родословную леса. То же касается болезней: чтобы изгнать хворь, ее нельзя называть привычным словом. Ее зовут kassatšu, riihipöliä сухим жаром, пеплом риги. Назвал правильно получил власть над вещью. Если дух реки откликается на новое имя, которое шепчет тебе вода прямо во время камлания, ты обязан его запомнить и использовать дальше. Поэтому часто бывает, что после глубокого транса шаман сам не помнит дословно, что говорил. Слова камлания живут только внутри него и только в тот час. Записывать их дословно все равно что пытаться поймать сачком туман над озером. Останется мокрая тряпка, а живой сути уже нет. Подоплека: мифология и почему это вообще работает Для человека снаружи камлание выглядит как спектакль одного актера. Для нас это точная инженерия миров. Карельский мир никогда не делился просто на «землю живых» и «загробный мир». Он слоеный, как калитки, которые печет моя мать. Средний мир-наш, где ходят люди, звери и растет брусника. Нижний мир-Туонела. Это не христианский ад с чертями и сковородками. Это тихая, темная страна тумана и глубоких вод, куда уходят предки. Там нет времени, там вечная осень. Шаман спускается туда не карать, а договариваться вернуть заблудившуюся душу больного, выкупить скотину, которую утянула водяница, спросить совета у деда. Верхний мир-столбовая дорога птиц, тропы небесных оленей, кузницы звезд. Туда поднимаются за промыслом, за ясным взглядом, когда нижний мир слишком глух. Мифологическая подоплека действенности проста и жестока: мир держится на обмене. Болезнь не берется из ниоткуда. Душа не уходит сама по себе. Что-то нарушило равновесие. Охотник взял лишнюю птицу и не оставил крови на камень. Девушка посмеялась над кривым деревом. Кто-то позавидовал чужой лодке так сильно, что сглаз перерос в лягушку под сердцем. Мир духов это зеркало. Они не злые и не добрые, они хозяева своих угодий. Если ты приходишь в лес и берешь грибы молча лес дает. Если рубишь молодняк ради забавы лес заберет. Шамана учат с детства видеть эти невидимые нити долга. Как сами шаманы объясняли действенность практик Никто из старых карелуневых (шаманов) не сказал бы: «Я лечу силой своей мысли» или «Это квантовая физика низких частот". Объяснения были предельно земными, через образы работы: Шаману открывают дорогу. Никто не ходит между мирами по своей воле, иначе он просто безумец.

Женщины с Венеры,мужчины со свалки

Я тут с вот такими новостями😝 За один день:Разлюбили,поссорилась с родителями… и вот уезжаю из Новосибирска,вот такие пироги.. Всем добра,любите и будьте любимы 🌷

Многие думают, что алтарь шамана — это горы хрустальных шаров и черные свечи до потолка. Мое рабочее место выглядит иначе. Это живой угол дома. Вон тот пожелтевший корень принесен с выворотня после осенней бури он знает вкус ветра. Пучок вереска собран на болоте в полнолуние, его дым выгоняет тоску лучше любых слов. Череп глухаря на стене не украшение. Это старый знакомый, который отдал свое тело лесу прошлой зимой, а теперь помогает мне видеть сверху, когда я работаю с людьми. Соль на блюдце обычная каменная соль, но смешанная с песком Белого моря. Она держит границы жилища крепче любого замка. Алтарь силен не редкостью предметов. Он силен историей каждого из них. Когда каждая вещь на нем прожита тобой, пространство начинает отвечать.

Бабка сново скачала геншин,как думаете есть Варик нагнать весь лор с 22 года за неделю?

УСЛОВИЯ: - подписаться на наши соц сети (тгк и инста) Мой инстаграм - Belkin__photo Инстаграм Саши - swentseries Тгк Саши - @swentseries18 -написать Марку своего авто отметить человека с которым хотел бы сниматься вместе ИТОГИ 17 АВГУСТА СОВМЕСТНЫЙ РОЗЫГРЫШ: ФОТОСЕССИЯ+ВИДЕОРОЛИК

Небо над Кондопогой раскрылось, и в нем горящий крест падал вниз сорок две секунды ровно столько, сколько метров было в высоту у этой свечи. Что осталось? Зола. Да пара обугленных столбов. Да споры между чиновниками: восстанавливать или нет. Думают чертежами взять, новые бревна на клей посадить, купол жестью покрыть. Ничего они не понимают. Нельзя воскресить песню, перебив горло певцу. Та церковь сгорела дотла именно потому, что свой век отжила. Она взяла в себя память о Кижском восстании, приняла расстрельную пулю последнего попа, вытерпела равнодушие туристов и ушла. Теперь на мысу пусто. Ветер дует свободно. И знаешь, что я тебе скажу? Иногда, когда туман совсем густой, над черной водой снова начинает петь высокая нота. Это плачет душа того самого мастера-плотника. Ему теперь строить не из чего всю лиственницу нашего берега съел тот пожар. Так что сиди тихо, подбрасывай ветки и смотри в огонь. Там, в пламени, она и стоит до сих пор вся резная, вся золотая от жара, и ангелы на потолке бегут по кругу, спасаясь от дыма.

⭐️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️ ❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️⭐️ Слушай, чадо, садись к костру поближе. Подкинь-ка в огонь сосновую лапу, пусть смола пощелкает да духов наших разбудит. Думаешь, я карелка плачу о досках? О бревнах тех сорокаметровых, что на мысу над Чупа-губой стояли? Нет. Я скорблю о песне, которую камень заглушил, а люди забыли. Слушай байку. Давно это было, когда русский царь еще только тень свою на наши озера отбрасывал, а земля жила по закону Вäinämöinen и силе водяного духа Ахто .На самом острие мыса, где Ладога-няво дышит так тяжело, что туман пополам с водой стоит, стояла маленькая часовенка. Жили там рыбаки из Кондопоги. Ловили они рыбу щедро, но духу озерному долю не давали, сети свои железом портили. Разгневался Ахто.Поднял со дна ил черный, порвал все верши, разогнал сигов. Стали помирать дети от голода. Пришел тогда старик-мастер, плотник. Не знаю уж, чей он крови был нашей ли, людиковской, или пришлой русской, но руки у него пели. Сказал он людям: «Не идол каменный нам нужен, чтобы страх божий держать. Нужен нам столп огненный, чтобы проткнуть брюхо небесам, пока Ахто спит». И заложили храм Успения. Строили его без единого гвоздя железного, ибо железо для подземного духа как соль в открытую рану. Каждое бревно тесали топором заговоренным, каждое укладывали под шепот северного ветра. Знаешь, чем она была хороша, наша Успенская церковь? Она обманула небо. Снизу глянешь тонкая свеча белая, игла ледяная. А ведь внутри-то четверик широкий, трапезная огромная, восьмерик могучий. Русский бог хотел тяжести камня, печали византийской. А наш мастер дал ему шатер. Сорок два метра чистого дерева! Это же выше любой сосны вокруг! Он взял русскую веру, загнал ее на самую макушку шатра, а сам низ оставил земле родной. Поэтому нижний пояс церкви расширялся наружу, словно юбка девичья перед пляской. Она танцевала над водой. Когда ветер бил с Онего, весь храм пел. Бревна терлись друг о друга, сухой мох в пазах свистел, и казалось, что это сама Богородица стонет от счастья, летя над нашими туманами. А потолок внутри… Ты такого неба больше нигде не видел. Ни икон золотых, ни поповского бархата. Дерево чистое, расписанное кругами. Ангелы там были нарисованы точь-в-точь наши предки в одеждах шаманских, с бубнами-лентами в руках. Они не стояли. Они бежали по кругу, противосолонь, поднимая Христа-Архиерея прямо в верхний мир. Это была самая сильная ловушка для душ, какую только знало Заонежье. Православный священник кадилом машет, русским языком молитвы читает, а стены-то наши, лесные. Духи предков за этими ангелами прятались, слушали, впитывали чужой дым ладана и сами крепчали. Мы, люди, ходили туда не молиться. Мы ходили слушать, как русская вера прорастает сквозь нашу землю, не убивая ее, а становясь просто еще одним слоем торфа. Но всему есть срок. Пришли времена, когда камни стали важнее деревьев. Приезжали ученые мужи, бороды чесали, меряли аршинами. Говорили: «Лебединая песня зодчества». Птицу назвали, а крылья ей подрезать забыли. В двадцатом веке ушел последний батюшка Иоанн чекисты его в тридцать седьмом году к своим мертвым забрали. Осталась церковь стоять пустой. Филиалом музея стала. Старики мои сказывали: заходишь внутрь а там пыль такая густая, что на ней руны чертить можно. Духи оттуда ушли первыми. Им тесно стало среди музейных канатов. Ушел домовой-хозяин, уползли ящерицы-оборотни из-под нижних венцов. Только туристы щелкали вспышками, ослепляя тоску старых бревен. И вот десятого августа восемнадцатого года пришел огонь. Говорят, туристы пьяные мангал развели. Ха! Глупые головы. То не искра туристическая была. Это вздохнул старый Ахто, водяной хозяин Вспомнил он обиду трехсотлетней давности. Или, может, само дерево решило уйти красиво. Ведь сухостой вспыхивает не от спички, а от одной мысли о небе. Занялось сразу. Шатер полыхнул так, что ночь превратилась в день. Сорок метров пламени! Вся рыба в Чупа-губе кверху пузом всплыла от жара. Я в ту ночь далеко была. Но видела всё.

Эщкере

Обязательно справа. Если ошибешься и кинешь слева — заберет тебя ледяная воронка, которая тут же у ног разверзнется. А если сделаешь верно ,она исчезнет, а утром найдешь ты на пороге своей избушки сухую болотную траву, сплетенную в кольцо. Пока носишь ее на шее под рубахой ,слух твой будет острее рысьего, услышишь, как рыба хвостом плеснула за версту, как мышь под землей ворочается. До первой зимы. Первую зиму с такой силой пережить нельзя, сердце лопается от чужого шума. Поэтому те, кто ушел с Кижей с травой этой, вторую зиму уже не встречают. Все говорят, фото у тебя мрачные. Это они самые обычные, дневные. Настоящие мрачные снимки получаются, когда туристы проявляют пленку дома. На карточках, где должны быть золотые купола и синее небо, проступает сплошная серая пелена, а из окон-бойниц Преображенской церкви смотрят вниз бледные лица. Те самые, что пытались невесту водяного веслами отпихнуть. Поэтому, когда пойдешь там гулять, смотри под ноги. Местные обходят одну старую березу, что растет точно на восток от алтаря. Кора на ней гладкая, молодая, хоть дереву лет двести. А на уровне колена кора всегда влажная и пахнет свежей кровью. Под корой той не древесина, а человеческая ладонь плотно сжата. То ли рука мастера, который упал с лесов и решил навсегда остаться в своем творении, то ли плата за тот самый первый, неудачный сруб. Потрогаешь ее-жди гостя. Ночью к твоей двери придут двое: седой дед в армяке, пропахшем сосновой пылью, и девушка, с которой вода капает на половицы. Будут молча стоять до первых петухов. Дед попросит мерку ниточкой твой рост смерить, а девица станет просить огня, чтобы косу высушить. Спичку дашь сгоришь вместе с домом вместе с крышей в три дня. Нитку дашь уйдут, а через год принесут тебе в подарок пустую люльку. Так что гляди в оба. Остров старый, он любит брать долги красивыми вещами. Купишь там в лавке сувенир-щепку от храма или иконку печатную-трижды через левое плечо поплюй, прежде чем в карман положить. Иначе привезешь в кармане горсть холодной озерной воды, которую никак не вытряхнешь, сколько бы куртку ни выворачивал. Идти-то на остров не раздумал? Сумерки уж скоро, самое время Ему просыпаться, корни под камнями шевелить. Ступай, да калитку за собой плотнее прикрой, сквозняки нынче гуляют недобрые. Когда назад пойдешь и паром загудит-уши руками зажми крепко-накрепко. На всякий случай.