Шляпа Челентано

Человечество вздрогнуло. Трамп пообещал обнародовать секретные файлы по инопланетянам, и у обещания два дна. Если в файлах окажется много препарированных трупиков - инопланетяне обидятся. Обидевшийся инопланетянин - вопрос национальной безопасности галактического масштаба, к которому Человечество не готово. Если же выяснится, что они давно среди нас - сразу проясняются многие странные события последних десятилетий. Реакция на возможный визит, естественно, неравномерная. Американец воспитан Уиллом Смитом и Сигурни Уивер. Уивер показала, как с этими паразитами обращаться: импульсная винтовка, огнемёт и - простите за прямоту - сожжённые яйца. Уилл Смит добавил национальной интонации: спасая планету, обязательно улыбнись в 32 белых зуба на чёрном фоне. Сложилась доктрина: сначала разобраться, потом предложить мир. Параллельно - продать страховку. Ещё до огнемёта. Европеец же сразу думает о правах. Имеет ли другая планета договор с Шенгеном? Не дискриминирует ли термин "зелёный" - возможно, у них принято говорить "лица оливкового спектра". Если пришелец двух полов в одном гуманоидном теле - особое счастье для европейца. Китай, как обычно, не комментирует. Пока все в растерянности, он должен быстро просканировать чужой корабль и, по возможности, качественно его скопировать. В России - всё по-русски. Гости - надо накрывать. Хлеб-соль есть, икра есть, в крайнем случае пельмени. Главный вопрос: пьют ли. Пьют - найдём общий язык. Не пьют - объясним, как этот язык нужно находить. С правительствами сложнее. Войн в последние годы было многовато, оружия израсходовано неимоверное количество. Гиперзвук есть, лазеры местами имеются, но у гостей, по слухам, у каждого в кармане бластер и телепортация. Попробуй этого крысёныша поймай. Совещания идут параллельно во всех столицах. Министр обороны: "Резервы исчерпаны". Финансов: "На инопланетян статьи не предусмотрено". Иностранных дел: "Протокола встречи внеземных гостей не существует". Все смотрят на президента/премьера. Тот смотрит в окно. - А может, как-то по-доброму? - робко спрашивает кто-то. На него недобро шикают. Мол, не отвлекай от решения проблемы. В телевизоре ротация. Аналитики, ещё вчера объяснявшие международную обстановку, исчезают с экранов. Они умели предсказывать действия Москвы, Вашингтона, Пекина, Брюсселя, а что делать с цивилизацией, у которой не было ни Версаля, ни Ялты? Их места занимают фантасты. Спрашивают: "Как прибытие повлияет на украинский конфликт?". Отвечают: "Возможны два варианта - утопия и антиутопия". И вот - прилетают. Садятся не в Вашингтоне, не в Шанхае, а в Костромской области, у деревни Бурдуково. Первым встречает местный Николай, шёл с рыбалки. Здороваются на хорошем русском, с лёгким костромским говором - готовились по местности. Объясняют, зачем прилетели. Наблюдали за нами двести лет, видели столетнюю и две мировые войны, холодную, ядерную гонку и ещё штук сорок локальных. Вывод: цивилизация интересная, но очень нервная. Решили помочь. Привезли в подарок прибор размером с микроволновку - "Спокоинтрон-7". Лечит коллективную агрессию. Ставится в помещении, где принимают решения. Эффект - до двенадцати часов. Достаточно для одного саммита. Но тут же извиняются за то, что вынуждены улететь. В спешке забыли инструкцию. Без неё прибор может включить не тот режим. Есть, к примеру, "повышенная агрессия в учебных целях". Перепутаешь - получишь обратное. Просьба: не трогать кнопки до возвращения. И улетают. Прибор изъят. Международная комиссия не договорилась, чья юрисдикция, но заявила, что прибор разъехался по трём секретным лабораториям - в России, Америке и Китае. Везде уверены, что только у них. Штука подмигивает зелёным глазком. Включить боятся, не включать неудобно. Отчёт: "Прибор стабилен, исследования продолжаются". Заседания тем временем идут. С обычной агрессией, как положено. Скоро инопланетяне должны вернуться - с инструкцией. Но это уже не их вопрос, а наш. Нужны ли Человечеству такие контакты?

Трамп наконец получил свой уран. Не тот, не там и не в тех декорациях, но если не уточнять детали, история звучит вполне героически. Судя по тону заявления, как минимум половину мировых проблем удалось аккуратно упаковать в один контейнер. И кто бы мог подумать, что человечество столько лет искало причины своих бед где угодно, но только не в старом реакторе Венесуэлы.

Конечно, хантавирус вызывает тревогу. Но не медицинскую. Ведь главная мутация произошла не в природе, а в сознании. Организм ещё очень хорошо помнит, как ему объясняли, где стоять, как дышать и кого считать опасным.

Роберт Фицо решил встретиться с теми, с кем счёл нужным, в правильное время. Но в Москве. И этим поставил под сомнение главное "достижение" современной Европы - право самостоятельно выбирать визави из заранее утверждённого ЕС списка.

Сел, взял лист, ручку. Подумал. Положил ручку. Половина того, что хочется сказать, ему ни к чему. Вторую половину он либо не поймёт, либо поймёт по-своему, что хуже. Двадцатилетний - человек, у которого всё впереди. Включая то, чего быть не должно. Но он этого не знает и поэтому смотрел бы на тебя удивлённо. Не сразу бы понял, что эта седина, морщины, живот и взгляд - его собственное, заранее присланное по почте. Между вами - тридцать восемь лет, с дюжину стран, три кризиса и две жены, одна из которых в его время ещё не родилась. Первая жена, кстати, как-то скажет, что он был лучше. И будет, в общем, права. С чего бы начать письмо. "Береги здоровье" - не поверит. В двадцать лет здоровье воспринимается как Алёша Попович на картине Васнецова. "Не женись рано" - бесполезно. Он женится, без вариантов. "Учи языки" - смешно. Он и так учит. Языков у него в программе целая колониальная империя. Преподавательница одного из них однажды попросит его выйти с пары - он переведёт классический текст с такой вольностью, что классик встал бы из могилы и навалял. "Не верь начальству" - не поверит. У него ещё нет начальства. У него есть наставники. Это две разные профессии, но он узнает об этом постепенно, разочаровываясь в справедливости. Что же тогда писать. Можно одну фразу. "Запомни эту весну". Без объяснений. Запомни запах сирени, запомни, как с Серёгой у фонтана спорили, кто из вас первым попадёт в большую жизнь и в каком качестве. Серёга потом, к слову, попал. Качество оказалось не то, о котором мечталось, но количеством, конечно, взял. Ты тоже попал. В водовороте мечту утянуло на дно, но как-то же выбрался, чёрт возьми, как-то кролем, брассом преодолел эту стремительную воронку. Двадцатилетний прочитает фразу и пожмёт плечами. "Какую весну?" - спросит он. У него таких впереди ещё много. Он пока не знает, что весна - вещь штучная. Случается несколько раз. Остальные годы - её повторения, иногда удачные, чаще нет. Это, между прочим, относится не только к весне. И ещё кое-что ты бы ему написал. Что с папой и мамой нужно успеть наговориться. Что страны, в которой он сейчас живёт, через несколько лет не будет. Что диплом, над которым он корпит, превратится в памятник эпохе - красивый, но без практического применения. Что международные отношения окажутся местами не очень международными и совсем не отношениями. Но всё это знать ему рано. Поэтому ты складываешь лист пополам, кладёшь в ящик и не отправляешь. Двадцатилетнему писать нельзя. Адрес у него - юность, индекс не указан, доставка не предусмотрена. Он, в сущности, не существует. Кроме как в твоей памяти, где ходит по коридору с тетрадью под мышкой, в свитере, который ты потом долго искал и не нашёл. Свитер, скорее всего, унесла мама на дачу. Дача потом сгорела. Свитер улетучился с дымом. Пусть себе ходит. Пусть спорит у фонтана. Пусть верит, что мир откроется по щелчку. Мир откроется. Только не по щелчку. И не весь. Это, в общем, и есть всё, что ты должен ему сообщить. Письмом. Которое не отправляешь.

👆👆👆👆👆👆👆👆👆👆 И вот этот тяжёлый путь. От Крюково до Берлина. От Туапсе до Кёнигсберга. От Севастополя до Праги. Этот путь, обильно политый кровью, теперь покрывают американским асфальтом. Асфальт ровный, гладкий, но под ним - кости наших дедов. Историю не обманешь, кости иногда дают о себе знать, и тогда у асфальта появляется трещина. Трещина по форме напоминает Курскую дугу. История - вещь упрямая. Особенно когда она не учебник, а кость. Возвращаясь к нашим. Хочется верить, что там, наверху, знают, что делают. Хочется. Очень. Это, в общем, базовое чувство любого нормального человека по отношению к собственному руководству. Ведь поддержали. Когда начиналось - поддержали. Не оговариваясь, не сомневаясь, без условий. Потом, не скрою, пришло удивление. Удивление приходит у нас всегда чуть позже, чем поддержка. Русская национальная особенность. Сначала встать в строй. Потом, в строю, начинать думать. Думать в строю неудобно, но лучше, чем не в строю. И вот в этом строю, размышляя, понимаешь. Что советские солдаты на старых фотографиях у Рейхстага тоже, наверное, многого не понимали в пятьдесят третьем, и в пятьдесят шестом, и в шестьдесят восьмом, и в восемьдесят пятом. Не понимали - но Победа была. И осталась. И до нас дошла. Видимо, понимание - не всегда обязательное условие. Иногда обязательное условие - дойти. Стратегию всегда объяснят потом, когда она уже закончится и станет похожа на единственно возможную. Начинаешь думать о простом. О том, что не обязательно понимать весь замысел. Важно знать, где свои, где чужие и что дорога, по которой ведут, всё-таки куда-то ведёт. История никогда не выглядит логичной изнутри. Изнутри она похожа на ремонт. Пыль, шум, переносы сроков и уверенный голос сверху: "Всё идёт по плану". А потом снимают плёнку с мебели. И оказывается, что действительно стало лучше, хотя по ходу работ хотелось вызвать не дизайнера, а прокуратуру. И всё же страна живёт. Работает. Спорит. Поддерживает. Недоумевает. И продолжает ждать того самого кадра, который однажды всё объяснит без единого комментария. Как фотографии у Рейхстага. На них никто ничего не доказывает. Люди просто стоят и по их лицам видно, что дальше можно жить. Вот этого ощущения и хочется. Не триумфа. Не фанфар. Не обязательных речей. Простого человеческого чувства, что всё это было не зря. Хочется верить, что и сейчас дойдём. Очень хочется верить, что мы, сначала оценившие и поддержавшие, а потом недоумевающие от переоценки, внезапно устыдимся того, что недооценили, и всё-таки пришли к Победе. Я уверен, что в последней главе всё-таки будет Победа. Не такая, как в сорок пятом. Та была одна, и второй такой не будет. Эта - своя. Свою Победу мы пока не знаем в лицо. Узнаем, я думаю, в том числе по тому, как опять сядем за один стол. Потому что Победа - штука большая, её одной хватает на всех. С Днём Победы, дорогие! С нашим, общим, никем не отнятым. С тем, который сорок пятого года. С тем, к которому, дай Бог, ещё дойдём. С теми, кто на старой фотографии у Рейхстага, и с теми, кто сейчас в окопе под Константиновкой.

Восемьдесят один год. Те, что брали Рейхстаг, смотрят со старых фотографий. Если бы они с фотографий сошли и прошлись по нынешним новостям, по комментариям, по телестудиям. Если бы послушали разговоры на кухнях. Многое им было бы непонятно. Хотя, по правде говоря, непонятное началось ещё при их жизни. Дед говорил - годов с пятьдесят третьего. Сначала вынесли тело из мавзолея. Потом из учебника. Потом из песни. У деда было три брата. Семейный фронт изумительной композиции. Дед - танкист. Один брат - в НКВД. Второй - журналист. Третий - бандит. Все четверо ушли на фронт. Все четверо вернулись с медалями. Все четверо победили. К дому подошли все четверо в один год, и к одному столу. За столом не ссорились. Тосты пили молча. Знали - биография у каждого разная, а Победа одна на всех. Это, в общем, и есть та страна, которая дошла до Берлина. Не парадная - с трибуны, а вот эта - с четырьмя братьями за одним столом, разными по сути и общими по крови. Теперь смотрят с фотографии в углу, в которой стекло протёрто внуком к празднику. И мне иногда кажется, что они всё видят. И многое - не одобряют. Не то, что война идёт. К войне они привычные. У них и теоретически, наверное, вопросов к войне немного - кто спровоцировал, тот и виноват, мысль простая, как сапог. У них вопросы к тому, как война ведётся. К дороге, которая ведёт к объявленным целям. Старая фотография у Рейхстага - там одно лицо. Точнее, много лиц, но одно выражение. Будущее на ней простое, понятное и ясное на десятки лет вперёд. Будущее снимков сегодняшних - сложнее. Снимки, скорее всего, не такие триумфальные, какие могли бы быть, если бы дорога была прямее. Хотя дорога никогда не бывает прямой. Это потом её, в учебнике, спрямляют. А пока что, на пятом году войны, беспилотники долетают до столицы. На пятом году войны столица - уже не тыл. И в это же время Зеленский подписывает указ о проведении парада на Красной площади. Клоунада, фиглярство, фарс. Но тот случай, когда оскорбительная "шутка" важнее самой "шутки". И читается так: я вас не боюсь, я вас не уважаю, я - скоморох, и разговариваю с вами как со скоморохами. Сейчас этот указ висит в сети, собирает лайки. Врагу позволено то, что по всем законам жанра ему позволено быть не должно. Да разве только в "указе" дело?! Деду в такие моменты обычно наливали. Дед молчал. Дед смотрел в окно. Параллельно с этим, за океаном, идёт тихая работа. Американцы давно и стабильно верят в то, что во Второй мировой победили они. Учебники дописывают, фильмы снимают, мемориалы открывают, и в каждом следующем фильме высадка в Нормандии всё больше похожа на главное событие века. А Сталинград - подтанцовка, Крюково - пригород Бостона, Туапсе - какой-то порт, к которому американская морская пехота подвезла колбасу. Берлин брали трое: американцы, англичане и кто-то ещё, фамилия неразборчива. Отомари вообще не упоминается, потому что японский остров с русским именем Корсаков не вписывается в картинку, а картинку в Голливуде согласовывают заранее. 👇👇👇👇👇👇👇👇👇👇

На ужине в Белом доме в честь короля Британии Трамп умудрился соблюсти дипломатический этикет, намекая на разногласия по политическим вопросам и приоритеты в выборе сторон. Поднялся с бокалом, усмехнулся и произнёс по-русски: "Ландон из зе кепитал оф Грейт Британ".

👆👆👆👆👆👆👆👆👆👆 Владимир Цветов, кстати, написал книгу про сад Рёандзи в Киото. Сад устроен хитро: пятнадцать камней лежат на белом песке, но с любой точки один из них всегда скрыт. Сколько ни обходи - один камень всегда прячется. Древний дзенский трюк. Цветов написал об этом в восемьдесят шестом, и что-то подсказывает, писал он не только про камни. У любого репортажа есть пятнадцатый камень. Что-то, чего ты не покажешь - не из злого умысла, а потому что не положено. Зритель это понимал и уважал тех, кто умел не врать про невидимое. Сейчас границу стёрли изнутри. Современный пропагандист не носит должность поверх человека. Он - человек-должность. Без шва. Утром, днём, вечером, в эфире, в такси, в бассейне. И главное - всё с "Я". "Я считаю". "Я уверен". "Я давно говорил". "Я первый сказал". В каждой фразе - Я. Я тут, я в курсе, я согласен с линией так горячо, что даже линия меня стесняется. Раньше пропагандист доносил до. Теперь - нагружает на. Сверх положенного - своё мнение. Сверх мнения - эмоция. Сверх эмоции - оценка. Сверх оценки - подзатыльник зрителю за неправильную мимику. Лишнее - это, во-первых, хамство в эфире. Боровик в шестидесятых нашёл в Нью-Йорке живого Керенского. Того самого. Главного отрицательного персонажа советских школьных учебников. Пришёл к нему домой, пил с ним чай, разговаривал часами. И в репортаже потом написал: Керенский оказался совсем не тем человеком, которого изображали в наших книгах, фильмах, карикатурах. Сказал спокойно, без оскорблений. И никто Боровика не сослал - наоборот, материал вышел. Современный пропагандист про неугодного говорит "клоун, тварь, моральный урод". Прилюдно. На федеральном канале. С галстуком. И это считается анализом международной обстановки. Раньше за такой анализ международной обстановки человек шёл к психиатру. Сейчас идёт в эфир. Есть один популярный ведущий, у которого целый личный словарь. Любого, кто усомнился в его мнении, называет "хохломразью" или "ципсошником". Мощный, кстати, аргумент. Сомневающийся обозначен. Зрителю ясно, кто свой, кто чужой. Думать не нужно. Думать, собственно, и не предполагалось. Лишнее - это, во-вторых, очевидная ложь. Не та сложная ложь по умолчанию, к которой все привыкли. А прямая - когда событие было, его засняли, видеозапись лежит в открытом доступе, а человек в кадре говорит, что не было. И, видимо, верит. Граница тут уже не различима. Лишнее - это, в-третьих, шельмование на личной почве. Раньше неугодного персонажа аккуратно не упоминали. Сейчас упоминают часами, с подробностями его развода, болезни, налоговой декларации и ориентации. Под видом внешнеполитического обзора, на государственные деньги. Что общего у внешней политики с разводом - не уточняется. Кстати, сейчас Боровик с Керенским уже не встретился бы. Не потому, что Керенских нет - эмигрантов и иноагентов разной свежести более чем достаточно. А потому что встреча с любым уехавшим автоматически подозрительна. Сходил, поговорил, выпил чаю - всё, ты тоже иноагент. Лишнее - страховка. Сказал больше, чем велели, - значит, точно не недоговорил. Лишнее - вид усердия и заявка на премию. У государства сейчас нет одной идеологии, есть набор поз. Поз много, утверждены по случаю, меняются по ходу. Раньше пропагандист заучивал текст - и был спокоен на пять лет. Сейчас текст обновляется к среде. К пятнице - заново. Поэтому современный пропагандист на всякий случай целует все позы сразу. Раньше попасть в компанию с эфирным человеком было любопытно. Теперь - неуютно. Эфирный человек не выходит из эфира. Он эфир носит с собой, как термос. Сел за стол - открыл термос. Место за этим столом тоже служебное. Государство, между прочим, в этом не очень виновато. Государство раньше великодушно оставляло человеку щель. Право на ум, честь и совесть - не только на плакате, но и в курилке, в гостях, на природе. Сейчас щель заделывают. Изнутри. Аккуратно. А главное - сами.

Пропаганда нужна любому государству. Это не оскорбление, это инженерное соображение. Государство больше человека. Чтобы оно держалось, человеку надо иногда объяснить, в какую сторону держаться вместе со всеми. Вопрос не в том, нужна ли пропаганда. Вопрос - в чувстве меры. Договоримся сразу на берегу: речь про штатного человека. Про того, кому платят за объяснения. Блогер пусть пишет, что хочет, на это пока есть относительная свобода. Говорим про эфир. Про того, кто в кадре от имени. В советские времена всё работало просто. В кадре - пропаганда. Вне кадра - человек. Между ними - проходная и здравый смысл. Бовин, Зорин, Сейфуль-Мулюков, Цветов, Калягин, Боровик. Произносишь имена - и сразу запах эфира, аккуратный голос, выверенная интонация. Империализм загнивал по графику. Доллар обесценивался по плану. Соединённые Штаты ежевечерне переживали глубокий кризис - и каким-то чудом до утра доживали. Зрителю было приятно. Зритель ложился спать в уверенности, что у нас всё-таки лучше. По крайней мере, лет на пять вперёд. Неоспоримое преимущество стабильной идеологии. Сегодняшние теоретики о таком сроке могут только мечтать. У них линия партии живёт от обеда до ужина. Главное - те мастера слова не несли лишнего. Говорили "по сообщениям западных агентств", "как нам стало известно". Не говорили "я думаю", "я уверен". Вообще не говорили "я". В тексте "я" не помещалось. Текст был не их. Текст был государственный, хотя художественным оттенкам, которыми они оформляли текст, можно сегодня позавидовать. Поэтому в гостях с ними было не стыдно. Здесь - человек. Там - должность. Граница чёткая. Вне эфира они становились собой. Курили хороший табак. Носили твидовые пиджаки, которым в советском магазине не было аналогов и не предполагалось. Знали несколько языков и немалое число анекдотов, в "ящик" не годных по фактуре. Их вне эфирная жизнь была легальной командировкой за рубеж души - в пределах кухни, с разрешения партии. Бовина однажды на дружеской вечеринке спросили - читал ли он последнюю речь Леонида Ильича. Бовин ответил: "Что значит читал? Я её писал". Сказано это было в своём кругу, между котлетой и второй рюмкой. Государство знало, что он так шутит. Государство знало, что он её писал. Государство принимало это философски. Шутка в пределах кухни, кухня в пределах государства - баланс соблюдён. К таким вещам относились с пониманием. Из уважения к ремеслу никто Бовина не дёргал. Бовин писал, Бовин шутил, Бовин по вечерам играл в шахматы с самим собой - и иногда выигрывал. С Сейфуль-Мулюковым был случай посерьёзнее. Он был арабистом тонкой выделки. В пятьдесят восьмом, когда в Москву прилетел Насер, в его свите оказался египетский журналист. Услышал фамилию, оживился: фамилия княжеская, "меч королей". Спросил - не родственник ли. Молодой Сейфуль-Мулюков ответил по-арабски: "Я не тот меч, что охраняет королей. Я тот, что рубит им головы". Назавтра в каирской газете фраза вышла заголовком. Насер тогда громил арабские монархии, СССР Насеру помогал - получалось, что советский журналист на хорошем арабском, в восточной поэтике, сказал ровно то, что говорил Кремль политически. Идеологически - в точку. И идеологу приятно, и арабисту не стыдно. Хотя, если вдуматься, фразу можно было прочесть и в обратную сторону - короли бывают разные, в том числе и поближе. В Кремле эту вторую дорожку, мне кажется, увидели. Но молча решили не идти в лоб. Молодого арабиста, которого процитировал весь арабский мир, портить мелочной подозрительностью - дороговато. Это и называлось зрелостью в работе с кадрами. Любили Родину - не плакатно, не за деньги, не по должности. Со всеми её странностями, перегибами, неудобствами. Знали о ней то, чего не сказали бы в эфире - и за это знание любили крепче. Любить страну, ничего о ней не зная - занятие для младшего возраста. Любить, видя каждый шов - работа души. Они не врали стране - они её щадили. Это, между прочим, две большие разницы. Андропов журил Бовина за "космополитизм" - и оставлял в должности. Идеология одна. Люди разные. Андропов это понимал. 👇👇👇👇👇👇👇👇👇👇

Жизнь шла. И в ней всегда что-то происходило. Каждое событие требовало фиксации. Без фиксации события как бы и не было. Чтобы оно состоялось, нужен был щелчок. Поначалу щелчок производил отец. Отец считался фотографом. Плёнка заряжалась в темноте и семья знала: одно неверное движение - и подтверждение Новому году не состоится. Кадр строился. Отец говорил: "Не моргаем", мы моргали, отец вздыхал, кадр переснимался. Снимал много, охотно, плёнки хватало, но к каждому щелчку отец относился так, будто это последний кадр в его жизни. Технология тогда располагала к серьёзности. В ванной комнате - фотолаборатория. Запах химии, красная лампа, отец в халате - святилище. Заходить нельзя было даже маме. Мама случайно заходила. Лично мы никогда не слышали от папы ругательств. Потом печать. Сорок штук в один заход. Из них удачных - семь. Остальные - с пальцем, с закрытыми глазами, с обрезанной головой бабушки. Бабушка обрезанной головы, разумеется, не видела, поэтому не обижалась. Удачные раздавались родственникам. С надписью на обороте. "Лето восемьдесят второго, Алушта". Альбом был один. Потом два. Потом семь. Потом полка. Они переезжали со мной четыре раза. В коробках, перевязанных верёвкой. В какой-то момент добавились фотографии жены и её семьи. Альбомы доставались к гостям. Гости садились, чай разливался, торжественность нарастала. Хозяин открывал первую страницу. Гости понимали: ближайший час уже не их. Сорок страниц. Триста лиц. Триста имён, которые гость никогда не запомнит, но обязан кивать. Дружба, прошедшая фотоальбом, признавалась настоящей. К моменту, когда мы переехали в дом, фотография уже переехала в телефон. Плёнка ушла тихо. Где-то лаборатории стали просто ванными. А архив остался. В трёх чемоданах. Одна фотография - память, три чемодана - объём. Поэтому чемоданы переехали в сарай. Сарай был алюминиевый и внушал доверие. Металл воды не боится. Так я думал. Дождь шёл неделю. Спустя какое-то время я открыл сарай. В воде плавал двадцатый век двух семей. Свадьба моих и её родителей. Мой первый велосипед. Две бабушки - и обе в Ялте. Маленькая жена с жуком в банке. Дед с чабанами в командировке. Высунувшая язык сестра. Пионерский лагерь. Наш ВИА в школе. Все мы плавали вместе, обнявшись, в одной мутной общности, какой при жизни никогда не достигали. Разбухшая фотография - уже что-то ботаническое. Слиплось. Расцветилось. Изобразило новую реальность, в которой бабушка с дедушкой стоят в неопознанном тумане, обнявшись с пятном. Я молчал. Жена молчала рядом. Фотография ведь тоже умеет умирать. Раньше казалось - вечная, навсегда, в альбоме, под целлофаном. А новая, цифровая - она лучше или хуже? Открываешь любую ленту - двести кадров от одного человека за день. Завтрак. Завтрак сверху. Завтрак сбоку. Завтрак с подписью "обожаю". Или шезлонг. Нога в шезлонге. Море из-под ноги. Селфи на фоне моря. Селфи на фоне селфи. Технология стала бесплатной. Кадр обесценился ровно настолько же. Раньше, чтобы попасть в кадр, нужно было что-то сделать. Родиться. Получить первую медаль. Окончить школу. Вырастить ребёнка. Доехать до Ялты. Теперь в кадр попадает омлет. Омлет ничего не сделал. Омлета вчера не было, омлета завтра не будет, а его уже видело три тысячи человек. Мы с женой снимаем редко. Детей, внуков, друзей. Иногда что-то достопримечательное на отдыхе. Салат у нас по-прежнему относится к категории еды, а не к категории события. Где-то на верхней полке лежит одна сухая спасённая фотография. Бабушка щурится на солнце. Лет пятьдесят назад, в каком-то июле, отец сказал: "Не моргай". Бабушка не моргнула. И теперь она единственная, кто остался.

Сорок лет советские и российские дети читали "Вредные советы". Нормально выросли. Некоторые даже в генералов, которые теперь Остера и проверяют. На предмет сомнительных педагогических установок. Установки, конечно, сработали. Иначе проверять было бы некому. Проверяющий читал, смеялся, вырос, сделал карьеру. Бывший поганец сидит в большом кабинете. Но что-то не дочитал, пропустил. И пишет поручение проверить книжку, на которой вырос. Страшно представить, если возьмутся за Чуковского. "Муха-Цокотуха" - пропаганда покупки самовара без чека. "Тараканище" - дискредитация силовых структур, один таракан разогнал всех. "Мойдодыр" - призыв к несанкционированному умыванию, с элементами преследования. "Айболит" - нелицензированная медицинская деятельность на территории Африки, с пересечением границы без визы и подозрением в контактах с Бармалеем. Сомнительное во "Вредных советах" - что они работают. Ребёнок читает, хохочет и делает всё наоборот, не так как в книге. Он же ребёнок. Без окриков, без нравоучений. Это, конечно, подрывает основу. Запрещать, вообще, надо не книжки. Книжки тут ни при чём. Запрещать нужно зеркала. Взрослый человек берёт детскую книжку - и видит в ней себя. Дети прочитали один раз - и выросли нормальными, весёлыми, живыми. А через сорок лет тот же самый человек, уже в должности, в кабинете, открывает ту же страницу. И видит, что автор-то писал не про детей. Автор писал про взрослых. Автор предупреждал: так не надо, этого избегай, в это не превращайся. Виноват, разумеется, Остер. Надо было предупреждать заранее, понятнее. И ещё Остер виноват в том, что уехал. Сбежавший автор - фигура неудобная. Не вызовешь, не пригласишь, не попросишь пояснить отдельный абзац. А книжка здесь. И это совсем другая история. Возразят: до Остера тоже росли дети, слушали нравоучения - и выходили приличные люди. Возражение справедливое. Только приличные люди вырастают не благодаря нравоучениям, а мимо них. Нравоучение - это фон. Настоящее воспитание идёт по боковой линии. Через бабушкин анекдот. Через отцовский взгляд поверх газеты. Через книжку, где мир устроен чуть сложнее, чем рассказывали на утреннике. Остер делал именно это. Не вместо нравоучений - рядом. Форточка в комнате, где все двери заперты на обучение. Закрыть форточку - не трагедия. Трагедия, если их начнут закрывать системно. Тогда дети вырастут в образцовых взрослых с внутренними чертежами. Бастрыкин, вероятно, хочет как лучше. Остер, вероятно, хотел того же. Просто один предлагает заклеить форточку, а другой её приоткрывал. Для воздуха.

Раньше она была свидетелем. Теперь - автор. Память сочиняет мягко, литературно, без злого умысла. Голова работает нормально. Просто у неё появилось чувство композиции. Утро. Ключи, очки, телефон. Одно из трёх не на месте. Какое именно - зависит от того, с какой стороны паники ты подошёл. Ищешь очки. Очки на голове. Имена иногда прячутся. Не все - избранные. Обычно - имя человека, которого знаешь двадцать лет и должен именно сейчас представить другому человеку. Тянешь паузу, тянешь улыбку, говоришь: "Вы, конечно, уже знакомы". Все кивают. Никто не знаком. Но вышло изящно. Ораторское искусство, рождённое от безысходности - отдельный жанр, в котором ты в последние годы преуспел. В доме память использует этажи. Ты поднимаешься на второй за чем-то важным. По дороге к лестнице - помнил. На пятой ступеньке - не уверен. На верхней площадке смотришь в окно: хорошо, красиво, клён. Спускаешься. На кухне вспоминаешь. Поднимаешься. Опять клён. У жены память другая. Точная. Хронологическая, с датами и диалогами. Вы вспоминаете один отпуск - оказывается, были в разных. Ты помнишь вечер на террасе. Жена помнит, что ты там сказал и каким тоном. Ты осторожно уточняешь: "Я так сказал?". Жена уточняет: "И посмотрел вот так". Ты киваешь. Не потому что согласен. Потому что не хочешь подробностей. Жена - психолог. Профессионально объясняет, почему ты помнишь именно это и не помнишь того. "Интересно", - говорит она и смотрит на реакцию. "Интересно" в её устах - самое нагруженное слово русского языка. После него хочется либо признаться, либо телепортироваться в кабинет. У меня свой статус в доме, я не сбегаю. Признаюсь с лёгкой, расслабляющей улыбкой. На работе с памятью ещё хуже - там помнят тебя. Коллега помоложе подходит, цитирует - слово в слово. Ты слушаешь. Понимаешь, что это действительно сказал ты. И, надо же, неплохо. Приходится соглашаться. С собой вчерашним не поспоришь - он был в ударе и глубже тебя сегодняшнего. К тому же тебя с какого-то хера называют наставником. Надо соответствовать. Встреча друзей. Садятся трое. Вспоминают одно событие - получают три. Один там не был, но твёрдо помнит. Второй помнит только Машу, ангела сквозь годы. Третий - как спас весь вечер. Вечер спас четвёртый, но его уже нет, возражать некому. Телефон тем временем взял на себя всё, что раньше держала голова. Номера - телефон. Даты - телефон. Адрес ресторана, где вы были в среду - тоже телефон. Голова освободилась. В освободившейся голове поселились тревога и ностальгия. Две вещи, которые телефон, как ни старается, хранить не умеет. Хотя над этим уже работают. Детство, напротив, помнится до мелочей. Как пахло лето. Как скрипела дверь. Как отец читал газету. Лица не помнишь, а звук страницы да. Память - странный фотограф. Плёнку снимал сорок пять лет назад, проявляет сегодня. Внуки помнят вообще всё, что ты сказал. Один раз. Мимоходом. Не заметив детей. Через полгода они это цитируют. С выражением. При гостях. "Ты же сам говорил, дедушка, что...". Дедушка говорил. Дедушка, оказывается, был тогда слишком красноречив. Забываешь, где оставил ручку - зато помнишь номер телефона школьной подруги. Редактура. Голова решила, что место ограничено, и выбросила лишнее. Лишним оказалось текущее. Последней, говорят, уходит мышечная память. Руки помнят узел галстука, ноги сами идут к своей спальне - им там лежать, венами горизонтально. А пока - проверяем карманы. Ключи, очки, телефон. Всё на месте. Зачем шли - вспомним по дороге. В крайнем случае - на обратном пути. В совсем крайнем - завтра, внезапно, при раскуривании сигареты. Память в этом возрасте подводит редко. Опаздывает - регулярно. И хорошо, что опаздывает. Пунктуальная память делает жизнь заметно короче, чем она есть на самом деле.

В двадцать пять - за любовь. В тридцать пять - за успех. В сорок пять - за здоровье, и уже без улыбки. Под шестьдесят - за то, чтобы стоя. Тост стареет вместе с тобой. Сначала - длинный, с паузой, с жестом, с ощущением, что мир слушает. Потом - три слова. Кивок. Глазами сказал, бокалом подтвердил. Молодой тост - спектакль. Ты встаёшь. Строишь фразу как мост через стол - чтобы дошла до той, в синем платье, и обвалилась у её бокала. Ты говоришь восемь минут. Тебя слушают четыре. Зрелый тост короче - времени меньше. Не за столом - вообще. Вечер - валюта. Раньше тратил пачками. Теперь пересчитываешь сдачу. В командировках тост - отдельная дисциплина. Где-то - в глаза смотри, где-то - не чокайся, где-то - до дна, иначе война. Ты выучил всё. Не из-за этнографии - из-за инстинкта самосохранения. Печень - полиглот. Она знает обычаи всех стран, в которых ты побывал. Тост на чужом языке - маленькая дипломатия большого человека. На Востоке - витиевато, с уважением к предкам, к птицам, к тому, кто сидит напротив, и к тому, кого никогда не видел. Переводчик отстаёт на три абзаца. Ты забыл, с чего всё началось, но киваешь, лицо обязано выражать понимание. В Европе - тоньше. Одно предложение. В нём намёк. В намёке - второй намёк, и оба не про тебя. Ты улыбаешься в правильную сторону - не уверен, кто здесь польщён. Где-то - совсем просто. Три слова, рукопожатие, плечо, зубы. Главное - скалиться искренне. Искренне скалиться на чужом языке - отдельный навык. С возрастом - в совершенстве. Свадебный тост - лотерея. Микрофон идёт по кругу. К середине стола понимаешь, что подготовиться не успел. Встаёшь. Говоришь про любовь, про дорогу, про двух людей, которые. Все кивают - "про двух людей, которые" всегда работает. Молодожёны улыбаются. Через двадцать лет не вспомнят. Но сегодня - ты родственник. Тост за встречу - самый достоверный. Сошлись трое. Тридцать лет назад - впятером. Один тост - и сразу видно, кто как жил. По интонации, по паузе. По тому, кто доливает первым. "На посошок" - тост, после которого никто никуда не идёт. Идут после слов "ну, последнюю". После "совсем последней", после "честное слово, всё". Русский язык знает шесть синонимов слова "последний" для рюмки. Все - неточные. Тост за прекрасных дам. Раньше ты вставал быстро. Сейчас тоже встаёшь, но медленнее. Дамы понимающе ждут - знают, лишних слов не будет. Всё по делу, им понравится. Тост в аэропорту - спрессованная жизнь. Бар у гейта, посадка через двадцать минут, напротив - человек, с которым не виделись восемь лет, и надо же, как тесен мир. Тост. Два глотка. Рукопожатие. Восемь лет уместились между объявлениями. За родителей - тост, который ты сначала произносил снисходительно. Потом - с уважением. Потом - молча. Молча - самый длинный тост на свете. Поднимаешь бокал - и за столом тише. Все примерно одного возраста. Каждый думает про своих. Дети растут. Ты пьёшь за их успехи, потом за их выбор, потом - просто за то, чтобы у них всё было хорошо, без подробностей. Подробности - уже не тост. Тост за внуков отдельный. Светлый. Ты говоришь два слова и улыбаешься так, как в двадцать пять не умел. Тогда не было опыта. Сейчас он умещается в одну улыбку над бокалом. Жена говорит: нельзя. Врач говорит: нельзя. Ты поднимаешь бокал за тех, кого нет. Этот тост не оспаривает никто. Даже печень. За тех, кто не с нами, пьют молча. Никто не уточняет, кого нет. У каждого свой список. Списки за столом не сравнивают - правило хорошего тона. И с возрастом список растёт, а тост укорачивается. К шестидесяти - пять слов. К семидесяти - вздох. К восьмидесяти - бокал поднял, бокал опустил. Последний тост в жизни человек, наверное, произносит без свидетелей. Сам себе. За себя - неловко. За жизнь, какая есть. А пока - поднимаем бокалы. Хотя бы метафорически. Смотрим друг другу в глаза, не моргая. За вас.

Видит как-то Трамп сон. Он в парикмахерской. В соседнем кресле сидит Бог и говорит парикмахеру: "Давай-ка, сын мой, состриги мне нимб и сделай причёску, как у этого", - тычет пальцем в Трампа. Тут Трамп, конечно, с перепугу просыпается. Некоторое время сидит на кровати, пытаясь осознать сон. Потом усмехается и звонит референту: "Короче, всё меняем. Убираю в конце выступлений фразу "Спасибо за внимание к этому вопросу". Теперь буду говорить: "Будьте благодарны за моё внимание..."

Песков: "Напрасно Виктория Боня утверждает, что до Путина не доходят новости о проблемах. Владимир Владимирович всё слышит, всё держит на контроле и обязательно поможет решить некоторые проблемы в Монако".

Ремонт нельзя закончить. Можно только прекратить, но и прекратить нельзя, потому что жена видела другую плитку. В интернете или у подруги. Но во сне плитка была позитивней, чем у подруги, и именно этот оттенок - единственно правильный. Где его найти - неизвестно. Мастер ищет, но он всегда что-нибудь ищет, такой у него способ существования. Сказал: "Две недели". Прошло три месяца. Мастер не врал, он - оптимист, а оптимизм в строительстве - диагноз, не качество. Живёшь среди пыли, плёнки и запаха краски. Запаха, который, по заверению мастера, выветрится, но когда - не уточняет. Может, к осени, может, к следующей. Может, к продаже дома, потому что дом большой и запах пропорциональный. Кошка ходит в прострации, облагораживает свежепокрытый лаком пол. Красивые следы, симметричные, почти дизайнерское решение, если взглянуть с высоты второго этажа. Мастер смотрит на следы с уважением. Жена смотрит иначе, и в этом взгляде есть фактура, не говоря уже о речи. Кошка чувствует разницу, прячется за мешками со штукатуркой. Там тепло, там тихо, там никто не обсуждает её акриловые лапки. Гости спрашивают: "Ну как?". Говоришь: "Почти". "Почти" - ключевое слово ремонта, универсальный ответ на все вопросы. Почти готово, почти ровно, почти в бюджете, почти вовремя. И ни одно из этих "почти" никогда не станет "совсем". Но звучит утешительно. Утешение - главная валюта ремонта. Потом случается командировка. Срочная, с объяснениями и перелётами, которая кажется спасением. Уезжаешь с лёгким сердцем и тяжёлым чувством. Что-то обязательно пойдёт не так, интуиция в семейном ремонте работает точнее всех инструментов. Жена берёт управление в свои руки. Первый звонок - через четыре часа. "Я передвигаю стену", и ты сначала думаешь, что это метафора. "Какую стену?". Оказывается ту, которую уже начали выкладывать. "Почему?". Потому что "так лучше", и это даже не аргумент, а мотив, и, слава богу, он там, а я здесь. Мастер согласен. Он всегда согласен, когда есть аванс. Второй звонок - вечером. Долгий. С фотографиями, на которых уже не один вариант, а целая философия пространства. На фотографиях - образцы новой кухонной плитки. Три варианта светильников. Две раковины и один унитаз, который "просто посмотри, какой он элегантный". Элегантный унитаз - уже не ремонт. Это концепция. С идеологией, развитием и перспективой бесконечного уточнения деталей. Третий звонок - утром. Спокойный. "Я тут немного изменила планировку второго этажа", и слово "немного" звучит особенно тревожно. Немного. Второго этажа. Ты понимаешь, что масштаб уже вышел за пределы первоначального замысла. Возвращаешься через неделю. Дом стоит. Уже хорошо, потому что ожидания были осторожнее. Внутри - другой дом. Интересно, но неожиданно, потому что память хранит совсем другую версию происходящего. Мастер встречает, говорит: "Ваша жена - очень решительная женщина". Это не комплимент. Это медицинская констатация, сделанная с профессиональной усталостью. Жена показывает изменения. Гордо. С подробностями, которые требуют внимания и участия. - Вот здесь теперь ниша. - Для чего ниша? Выяснится позже, смысл в ремонте всегда появляется после реализации. - Вот здесь плитка. Смотри, какой узор. Еле нашла. В этом явно есть элемент победы над бытием. - А это кошкин угол. Специально сделали, чтоб не ходила по полу. Но кошка в угол не идёт, потому что ей принадлежит весь дом с верандой и садом впридачу. И в этом доме она единственная, кто последователен. Она не меняет решений под влиянием обстоятельств и не обсуждает цвет своего туалета. Смотришь на смету. Смета выросла. Пропорционально решительности, потому что решительность всегда имеет цену. Спрашиваешь осторожно: "Это всё?". Жена смотрит в сторону. Мастер смотрит в пол. И только кошка смотрит честно. Ремонт нельзя закончить. Можно только уехать в следующую командировку. Надеясь, что к возвращению крыша останется на месте.

🇷🇺 Наш канал теперь и в "Max" 🇷🇺 😊 Присоединяемся к каналу "Политический Юмор" в "Max" по ссылке 😉👇: 🇷🇺https://max.ru/Humor_and_Politics

👆👆👆👆👆👆👆👆👆 Руководит сейчас Персией не президент и не парламент. Руководит КСИР, который привык командовать, а не договариваться. Только командовать можно армией, а руинами нельзя, руины не козыряют, не строятся, не берут под козырёк. Стоят и молча напоминают. И в этом молчании больше правды, чем в любом докладе, который ещё можно написать и отдать наверх. Наверху, правда, уже не читают. Наверху считают. Впервые за долгое время. И тогда на переговоры посылают другого. Не из своих. Мохаммад-Багер Галибаф, человек с биографией, в которой слишком много опыта, чтобы не понимать, где заканчиваются возможности. Бывший военный, бывший полицейский, бывший мэр Тегерана, член парламента. Четыре карьеры в одном пиджаке и ни одной лишней. Человек, который умеет считать, а кто умеет считать - тот видит край. Край - под ногами, не за горизонтом, не в записке аналитика - здесь. Ещё шаг - и считать некого. Фанатик на переговорах - конец переговоров, прагматик - шанс. Тонкий, как лезвие, но других вариантов уже не осталось, потому что все остальные были использованы раньше. Радикалы наверху - не дураки, фанатики - да, и это разница, которая в такие моменты становится решающей. Голодный народ терпит долго, но не бесконечно, и это понимание приходит не из идеологии, а из опыта. Терпение - такой же ресурс, как и нефть. Когда заканчивается терпение у миллионов - площади заполняются быстрее, чем банкоматы, а банкоматы, напомню, пустые. Репрессивная машина устала. Не сломалась, но дышит, как астматик на пятом этаже. А без этой машины режим - голый, потому что опора исчезает быстрее, чем это готовы признать. Руководство зажато. С одной стороны - уступить, потерять лицо. С другой - не уступить, потерять всё, к чему лицо прилагалось. Лицо без страны - маска на гвозде, и в этом нет ни силы, ни будущего. Страна без лица - бывает, живут. Выбор - между прогнуться и выжить и стоять прямо и упасть. Причём упасть можно по-разному. Снаружи уронят или изнутри вытолкнут - оба варианта уже просматриваются. И то и другое - финал, только с разными сценариями. На переговоры пришли уже не вращая грозно зрачками - от безвыходности, снимите удавку. Раньше терпели, теперь нечем, запас прочности закончился быстрее, чем ожидали. Раньше были заводы, деньги, подушка. Подушка сгорела вместе с заводами, и даже воспоминания о стабильности выглядят как чужая жизнь. Взамен - готовы отдать мечту. Ту самую, урановую, которую нянчили как первенца. Нет, не разлюбили - кормить нечем, и это аргумент, который не требует объяснений. Есть одна вещь, которую обычно упускают. Персы - не фанатики, как арабы, они - торговцы. Четыре тысячи лет торговли в крови, где каждая сделка - это баланс между желанием и возможностью. Базар - их парламент. Торг - их конституция. Фанатик идёт до конца, а торговец идёт до цены, и это принципиально разные траектории. Каким бы стойким сейчас ни выглядел режим - почва выбита. Стоять можно, но недолго, потому что равновесие без опоры не держится. В мультфильмах персонаж бежит, не замечая, что земля под ногами закончилась, и это всегда смешно до момента падения, потому что даже там реальность догоняет всегда, просто с задержкой. Скорее всего - победит прагматизм. Прагматизм - способность считать дальше сегодняшнего дня. Не трусость, расчёт. И если прагматизм победит - всё может закончиться намного тише. Без площадей, без ракет, без крови, потому что стороны договорятся раньше, чем дойдут до края. По-персидски, как на базаре. И по-американски, как на Уолл-стрит. Где вчера просили тысячу, а сегодня отдают за сто, потому что рынок диктует условия. И обе стороны уходят с ощущением, что надули другую. Это и есть сегодняшний мир.

Часть первая Игра вслепую.Часть вторая. В первой части мы говорили об одной стороне. Но было бы свинством не поговорить и о второй, потому что в любой драке участвуют двое. Один - бьёт, второй - делает выводы. Иногда оба бьют и делают выводы, а это уже называется войной, где смысл появляется только после того, как заканчиваются удары. Перестают бить, но не перестают делать выводы. Так вот, о Персии. Есть такой приём в шахматах - жертва ферзя. Изящно, рискованно, зал аплодирует. Когда знаешь, что делаешь. Когда не знаешь - это не жертва, потеря. Персия перекрыла пролив. Мир замер, нефть подпрыгнула, биржи вздрогнули. Роскошный ход, на трибунах - восторг. На табло - катастрофа, но табло не показывали, потому что если показать - трибуны разойдутся, а некоторые разбегутся. Интернет на всякий случай отключили, чтобы народ не видел то, что видят спутники. Спутники - над головой, интернет - в розетке. Розетку выдернули, а спутник выдернуть не получилось. Кто пролив открывал, кто закрывал - уже запутались все. Сегодня закрыт, завтра открыт, послезавтра - наполовину. Для своих, для чужих, с пошлиной, без пошлины, и вся эта конструкция выглядит как управление, хотя деньги в этот момент просто перестают течь. Планировали собирать два миллиона с каждого судна. Идея грандиозная. Выписали шестьдесят разрешений, счёт предъявили восьмерым, но чеки, которые никто не оплатил - памятник всей операции. Закрыли пролив, чтобы задушить чужую экономику, задушили свою. В ответ - морская блокада. Продать не можешь, произвести нечего, потому что заводы лежат. Сталь лежит, газ лежит, нефтехимия лежит, порты стоят, дороги - в хлам. Всё, что кормило страну - йок. Утром пришли на работу - работы нет. Ни завода, ни проходной, ни вахтёра. Есть воронки, которые не платят зарплату. Собственные средства массовой информации молчат, потому что показывать масштаб - значит признать, армия и Корпус не защитили. А признать - значит сказать вслух то, что все и так видят в окно. Окно пока не отключили, хотя, наверное, думают. Сорок дней - и убытков больше, чем за восемь лет предыдущей войны. Масштаб разрушений такой, что восстановление займёт полтора десятилетия или два. Зависит от того, кто считает. Кто считает свои - говорит пятнадцать, кто считает чужие - двадцать, и эта разница в пять лет выглядит как разница между оптимизмом и арифметикой. Банкоматы пустые, банки не работают. Зарплаты не платят третий месяц, и армия без денег превращается в вооружённых людей с вопросами. Предприятия стоят. Рабочие места не сократились, не перераспределились, а просто исчезли, и два миллиона человек остались без работы. Фокусник обещал достать кролика - пропал цилиндр вместе с кроликом. Верхушке докладывали осторожно. Как врач сообщает диагноз, начиная с мягких формулировок и заканчивая признанием, что делать уже почти нечего. Сначала - серьёзная ситуация, потом - стабильно тяжёлая, затем - делаем всё возможное. Когда говорят "всё возможное" - значит, возможного мало. Союзники? Большой восточный друг кивнул и отвернулся. Северный - тоже кивнул. Кивок - не помощь. "Сочувствуем, но у нас свои дела". Удобная конструкция и работает безотказно. 👇👇👇👇👇👇👇👇👇