Эйдос | Εἶδος

Александр Блок.

"Ты жива еще, моя старушка? Жив и я. Привет тебе, привет!"

Она В напрасных поисках за ней Я исследил земные тропы От Гималайских ступеней До древних пристаней Европы. Она – забытый сон веков, В ней несвершенные надежды. Я шорох знал ее шагов И шелест чувствовал одежды. Тревожа древний сон могил, Я поднимал киркою плиты… Ее искал, ее любил В чертах Микенской Афродиты. Пред нею падал я во прах, Целуя пламенные ризы Царевны Солнца – Таиах И покрывало Моны-Лизы. Под гул молитв и дальний звон Склонялся в сладостном бессильи Пред ликом восковых мадонн На знойных улицах Севильи. И я читал ее судьбу В улыбке внутренней зачатья, В улыбке девушек в гробу, В улыбке женщин в миг объятья. Порой в чертах случайных лиц Ее улыбки пламя тлело, И кто-то звал со дна темниц, Из бездны призрачного тела. Но, неизменна и не та, Она сквозит за тканью зыбкой, И тихо светятся уста Неотвратимою улыбкой. Максимилиан Волошин, июль 1909 г.

Журавли Мне кажется порою, что солдаты, С кровавых не пришедшие полей, Не в землю эту полегли когда-то, А превратились в белых журавлей. Они до сей поры с времен тех дальних Летят и подают нам голоса. Не потому ль так часто и печально Мы замолкаем, глядя в небеса? Сегодня, предвечернею порою, Я вижу, как в тумане журавли Летят своим определенным строем, Как по полям людьми они брели. Они летят, свершают путь свой длинный И выкликают чьи-то имена. Не потому ли с кличем журавлиным От века речь аварская сходна? Летит, летит по небу клин усталый — Летит в тумане на исходе дня, И в том строю есть промежуток малый — Быть может, это место для меня! Настанет день, и с журавлиной стаей Я поплыву в такой же сизой мгле, Из-под небес по-птичьи окликая Всех вас, кого оставил на земле. Расул Гамзатов, 1965 г.

Юлиус и Этель Розенберг целуются в последний раз перед своей казнью 19 июня 1953г. за передачу атомных секретов Советскому Союзу. Они пели «Интернационал», когда их привязывали к электрическому стулу.

*** Пела мама мне когда-то, слышал я из темноты: спят ребята и зверята тихо-тихо, спи и ты. Только – надо ж так случиться – холод, пенье, яркий свет: двадцать лет уж мне не спится, сны не снятся двадцать лет. Послоняюсь по квартире или сяду на кровать. Надо мне в огромном мире жить, работать, умирать. Быть примерным гражданином и солдатом – иногда. Но в окне широком, длинном тлеет узкая звезда. Освещает крыши, крыши. Я гляжу на свет из тьмы: не так громко, сердце, тише – тут хозяева не мы. Борис Рыжий, май 1997 г.

*** Я был только тем, чего ты касалась ладонью, над чем в глухую, воронью ночь склоняла чело. Я был лишь тем, что ты там, внизу, различала: смутный облик сначала, много позже — черты. Это ты, горяча, ошую, одесную раковину ушную мне творила, шепча. Это ты, теребя штору, в сырую полость рта вложила мне голос, окликавший тебя. Я был попросту слеп. Ты, возникая, прячась, даровала мне зрячесть. Так оставляют след. Так творятся миры. Так, сотворив их, часто оставляют вращаться, расточая дары. Так, бросаем то в жар, то в холод, то в свет, то в темень, в мирозданьи потерян, кружится шар. Иосиф Бродский, 1981 г.

*** Подлетает и смотрит: у этого тоже на рукаве нашивка, не разобрать, какая. Подлетает, а тот улыбается и вот так рукою: «Юрочка, прилетай еще, помни: люблю, жалею». А этот к нему подлетает и пялится в иллюминатор, а тот смеется. А этот, конечно, пялится, не оторваться. А тот ему думает: "Бедный Юрочка, я тебя не выдам, никому не стану рассказывать, что я тебя видел, - ни Петру, ни Павлу, ни Сенечке, ни Андрюше, - никому, короче, из наших. И они мне, конечно, такие: «Даешь, папаша, - если он и вправду летал, чего ж ты его не видел?» А я не гордый, Юрочка, я тебя не выдам. Не хочу пугать своих мальчиков, весь этот нежный выводок. Приходи своим ходом, Юрочка, становись в очередь, загляни после. Я вообще гостей люблю, а у меня редко гости. Не забывай, короче, свидимся, будет здорово". А этот такой: Скоро? А тот: Типун тебе на язык, Юрочка, не говори такого. Линор Горалик, 2007 г.

На Страстной Ещё кругом ночная мгла. Ещё так рано в мире, Что звёздам в небе нет числа, И каждая, как день, светла, И если бы земля могла, Она бы Пасху проспала Под чтение Псалтыри. Ещё кругом ночная мгла. Такая рань на свете, Что площадь вечностью легла От перекрёстка до угла, И до рассвета и тепла Ещё тысячелетье. Ещё земля голым-гола, И ей ночами не в чем Раскачивать колокола И вторить с воли певчим. <...> И лес раздет и непокрыт, И на Страстях Христовых, Как строй молящихся, стоит Толпой стволов сосновых. А в городе, на небольшом Пространстве, как на сходке, Деревья смотрят нагишом В церковные решётки. И взгляд их ужасом объят. Понятна их тревога. Сады выходят из оград, Колеблется земли уклад: Они хоронят Бога. <...> И пенье длится до зари, И, нарыдавшись вдосталь, Доходят тише изнутри На пустыри под фонари Псалтырь или Апостол. Но в полночь смолкнут тварь и плоть, Заслышав слух весенний, Что только-только распогодь, Смерть можно будет побороть Усильем Воскресенья. Борис Пастернак, 1946 г.

Гроза Содрогаясь от мук, пробежала над миром зарница, Тень от тучи легла, и слилась, и смешалась с травой. Все труднее дышать, в небе облачный вал шевелится. Низко стелется птица, пролетев над моей головой. Я люблю этот сумрак восторга, эту краткую ночь вдохновенья, Человеческий шорох травы, вещий холод на темной руке, Эту молнию мысли и медлительное появленье Первых дальних громов — первых слов на родном языке. Так из темной воды появляется в мир светлоокая дева, И стекает по телу, замирая в восторге, вода, Травы падают в обморок, и направо бегут и налево Увидавшие небо стада. А она над водой, над просторами круга земного, Удивленная, смотрит в дивном блеске своей наготы. И, играя громами, в белом облаке катится слово, И сияющий дождь на счастливые рвется цветы. Николай Заболоцкий, 1946 г.

*** Л.Н. В[ильки]ной Ослепительная снежность, Усыпительная нежность, Безнадежность, безмятежность — И бело, бело, бело. Сердце бедное забыло Всё, что будет, всё, что было, Чем страдало, что любило — Всё прошло, прошло, прошло. Всё уснуло, замолчало, Где конец и где начало, Я не знаю, — укачало, Сани легкие скользят, И лечу, лечу без цели, Как в гробу иль в колыбели, Сплю, и ласковые ели Сон мой чуткий сторожат. Я молюсь или играю, Я живу иль умираю, Я не знаю, я не знаю, Только тихо стынет кровь. И бело, бело безбрежно, Усыпительно и нежно, Безмятежно, безнадежно, Как последняя любовь! Дмитрий Мережковский, 10 января 1906 г.

Дым без огня Вот зима. На деревьях цветут снеговые улыбки. Я не верю, что в эту страну забредёт Рождество. По утрам мой комичный маэстро так печально играет на скрипке, И в снегах голубых за окном мне поёт Божество! Мне когда-то хотелось иметь золотого ребёнка, А теперь я мечтаю уйти в монастырь, постареть И молиться у старых притворов печально и тонко Или, может, совсем не молиться, а эти же песенки петь! Всё бывает не так, как мечтаешь под лунные звуки. Всем понятно, что я никуда не уйду, что сейчас у меня Есть обиды, долги, есть собака, любовница, муки И что всё это — так... пустяки... просто дым без огня! Александр Вертинский, 1916 г. Картина: Мстислав Добужинский. "Псков". Частное собрание.

Год миновал Я с рукава срываю креп: Год миновал. Мой взор окреп. Окреп от слез. Так крепнет травка от дождя. Так крепнет рать в крови вождя. И ум – от грез. Игорь Северянин, 1912 г.