Виктор Чалый

Читаю подурановик

Об ненависть разбита лодка быта, маршрут моей кисти: Ладонь — Кулак. Глаза боятся, руки в первобытном, я ставлю подурановику лайк. Мой город-мотылёк к костру летит, и, как с гуся вода, стекает кожа, и всё сгорает, мать его етить! И я, как часть всего, сгораю тоже. Да бросьте! Если есть на свете рай, отсюда максимально удалён он, и время-коммунальщик вытирает Царь-фотку на асфальте опалённом

Были взятия, удары, что осталось нам с тобой? Тебе шах, а мне нокдаун, на двоих — шахбокс-любовь. Ринг и доску мы друг с другом точно поровну разделим, — синий угол, красный угол, ты за чёрных, я за белых. Ты совсем не знаешь правил, не поймёшь где слон, где ферзь, методично разбивай мой неуместный покерфейс. Вспышка справа, вспышка слева, я лицо в канвас уткнул, замечтал о пешках серых в фиолетовом углу. Доброй ночи, сладких снов, нам оставит этот раунд пару слабеньких стихов, тебе мат, а мне нокаут.

Как человеку волк, я покорился миру, в нём счастье раздают за даром и за так, купил у нарика ворованную рыбу, покушал вкусно без больших затрат.

Наложила вето тут зима на лето, я всё жду, когда уже высохнут кастеты из соплей на кулаках. Шлю тебе привет на расцвете сил и закате лет. Мне отмыться, принять душ бы, передышку в передружбе. Ничего не лечит, только чёт и нечет, пол завален лепестками. Кто ты, кто ты, человечек, что же, что же между нами? Между нами тень — тень оконной рамы образует плюс, я боюсь своих желаний, потому тебя боюсь.

Талдычу я (пять лет прошло) слова всё те же, тем же лицам. "Расти большой, не будь лапшой", — сказал дурак ростку пшеницы. Обнявшись, серьги не заметил, чуть мочку не порвал, прости, как всё же просто больно сделать, ведь мы хрупки — хрусталь, Хрусteam. Я даже говорю курсивом, а ты прямая, как бейсболка, и так красива, так красива — не обошлось бы тут без Бога, нырял он в озере ключиц, во всех изгибах был замечен. Поэт неверующий звучит, как космонавт плоскоземельщик.

"🤮🤮🤮" У котов любовь по расписанию, ими дирижирует подснежник, как удобно, почему и сами мы не возьмём идею братьев меньших? Ну, прикинем, можно в понедельник, чтоб без сыра сделать пиццу, чтобы я не мог определиться, о работе думать, о тебе ли? Может утром ранним, чтоб в трамвае меня бабки в бабок трамбовали, пока локоть, что в живот мне впился, за пространство с бабочками бился. Мне собраться бы, в себя прийти, и влюбляться с часу до пяти, поставить бабочек на таймер, но влюблённые часов не наблюдают. К чему время, даты, остальное, можем их вертеть, менять местами, мне бы подошла любовь с тобою, просто не могу другой представить.

Не надо лишних споров, аргументов и рыскать за душою у меня, пройди в моих кроссовках пару метров, поймёшь, что я и вправду уебан.

Каких молитв слагать, прочесть каким богам, чтобы всю жизнь скакать по этим двум слогам?

Я ложился позже, в темноте его искал, этот праздник тоже с сединою на висках. Год мы подытожим взрывами петард, этот праздник тоже порохом пропах. До Нового года три, две, одна... тридцать два миллиона.

Я рубил сегодня свиные туши, представлял, что рублю людей, заменял сигареты дрочкой, дрочил по пачке в день. Всё что было святого отпрянуло давно, от кнута остались шрамы, а от пряника говно. И стишок ни один не превзойти мне, из кишок моих сделайте презервативы и сами ебитесь.

Моё выступление на всероссийском слэме, поездкой доволен, крутой состав, крутой зал, лучшее в чем я участвовал, спасибо организаторам. Собой тоже доволен, но в последнем перестарался))

Я в жизни тих, на сцене громок, громче горна, который стих уже прогонит поршень горла? Настолько лжив, предела нету, нет границы, так сложно жить, когда в скелетах шкаф хранится. Весь год последний, каждый день я брал в кавычки. Из года смерти год рожденья, ну-ка, вычти, на эту разность в магазине что-то купишь? Дулю с маком, хуй без соли, с маслом кукиш. Не вникнул в суть я, не вчитался в жизнь свою, а на распутье распустился, и стою как вкопанный, бросок на смывку провалив, как будто бы за дверью лифта снова лифт. Закрой дневник, стихов на сёдня хватит, ведь сотням книг не заменить хорошей драки.

Будь в порядке документы, были б мы женой и мужем, я на вахте, ты на вебке, выживает кто как может. Тишина, Алтайский лес, зашумели лесовозы. Из тебя торчит Lovense, как опёнок из берёзы. Пропускаю как обычно я влюблённых перекличку, мол: «Люблю тебя» — Я тоже — «А я больше, больше, больше!». Разбиваются о рифы моих зубов эти слова, я любил, не говорив их, ты говорила, не любя. За две щёки уминал лакомство-лукавство, ведь контузила меня нежность фугасная. Всё проходит, а сегодня я ничем не томим, поцелуи Посейдона мне милее твоих.

С маршрутки сошёл на щебёнку вечером, тут столько комаров, а мне дать им нечего, лишь крыши в Городище смогли понять, насколько обескровлен приехал я. Вот чайка занырнула, и я нырял там, где Каму разливает Господь-неряха, где баржи, извиняясь, тревожат воду, и черви на крючках всё ведут охоту. Чтоб бабушку не злить, не играть с огнём мы в идеале зазубрили язык солёный. — Посошлиси кусурисить? — Посошлиси, брасат! Не маленький уже, мне чуть-чуть за двадцать, но бабушка прикрикнет — спешу забраться в кровать, под одеяло, куда тут деться? Бывает бабье лето и бабье детство. Чуть крепче на прощание обнял брата, с щебёнки на маршрутку взошёл обратно. Как яблоки, погнувшие ветви в августе, поспели комары наливные, красные...

Не скажу откуда вышел и какой иду тропой, говорят, что третий лишний, мне вот кажется второй.