Lost and found

Ольга Птицева «Радиус хрупкости» Есть у этой истории что-то особенное, отличающее её от остальной миллениальской прозы. Подпёртая филигранной работой с памятью и «составом» нулевых она не становится мемом или романтизацией того времени. Вырастает из тишины, помех, голосов, экивоков. И песен, конечно же. Оля рисует хрупкие и турбулентные человеческие души, трепещущие (дрейфующие?) в период взросления. Жестокие, отчаянные, уязвимые. Она показывает, как комкает и портит мир акт насилия, как мы его совершаем, отворачиваясь. И как через темноту безысходности робко, но всё же просвечивает любовь.

Хелена Побяржина «Пособие по особенным сновидениям» Это как найти коробку чьих-то писем, воспоминаний, фотографий; калейдоскоп. Всё перемешано, недосказанно, восхитительно. Маленькие разрозненные истории, из которых складывается что-то невероятное, даже если в моменте и непонятное. Концетрированной красоты текст, напоминающий мне «Комнату утешения» — любовью к игре в слова, их складыванию и переворачиванию. Иногда она усложняется и переходит в какие-то философские и исторические пространства, при этом поэтичные в каждой строчке практически. У Руфь много скандинавского, а Хелена вплетает в текст беларуский, и полотно его, хоть и похоже художественностью и филигранностью, совсем другое. От обоих в душе что-то замирает и тихонечко дрожит. Уже предвкушаю её Валсарб, ух!

Анна Старобинец «Магма ведьм». На этот раз Старобинец отправляет нас в дремучий постапокалипсис (очень сатиричный к нашей реальности), в такое Новое Средневековье через семнадцать веков после ядерного взрыва. Вечный холод, полумрак, наука под запретом, люди катаются верхом на мурах — гигантских муравьях размером с лошадь. И весь этот придуманный мир насквозь пропитан феромонами: мур главного героя пахнет раздавленной цитрусовой цедрой, чем-то горько-пряным, свежим и праздничным, а стадо в посёлке Чистые Холмы — лежалым сыром. Человечество ожидаемо тоже завонялось: до чего осязаемо показано, как накапливается и тухнет жестокость внутри каждого, отравляя всё вокруг. Абсолютный трепет перед фантазией и безумием автора, когда сначала ничего непонятно, а потом складывается в картинку, один кусок тянет за собой другой. Я очень люблю, как концы сходятся и она с читателем играет в книге, не бросает с обрывками этими, а отвечает на все вопросы. Боже, какой восторг! Феерично. Пока буду ждать следующую, точно переслушаю в озвучке Переля (признаю только его и Леру Мартьянову)

Энн Файн «Как курица лапой» Это очень смешная повесть! И подзаголовок «Для тех, кто не сдаётся» тут вообще не ради красивого словца на обложке, а суперважная штука, которую Энн Файн аккуратно (без лишнего надрыва и драмы) проводит через весь текст. О том, как это — действительно не сдаваться и продолжать бороться. Прежде всего с тем странным миром, который нам всем достался. И юмор тут отличный: шероховатый, безупречно скроенный под подростков, которые изо всех сил носят маски циников и бунтарей, а внутри часто ранимые котики. Открыла из-за иллюстраций Марты Журавской (и не пожалела), оставлю в комментариях!

Нелли Зайцева «До встречи на Сириусе» Развитие сюжета здесь примерно такое же, как у пожара: сначала — бабах! — мощная волна, будто в огонь плеснули вискаря, чтобы отсыревшую безнадегу наконец этим самым огнем сожрало. В середине — самый сложный замес, когда всё вокруг заволакивает плотным, горько-сладковатым дымом, когда прикуриваешь сигарету от искрящей проводки и пытаешься во всем этом не задохнуться. Ну а к финалу, понятное дело, никакого уютного горения — там чистое пепелище. Но такое... когда всё сгорело, дышать стало легче и тихонько играет sweet dreams. Жмуришься и замираешь, делая вдох. Яростная, смелая и нежная книга. Восторг.

Полина Максимова «Верховье» Полина Максимова проводит опись пинежской действительности и местного северного фольклора, который обладает каким-то особенным чувством и характером. Влажный, топкий, хлюпающий мир. Это не «сувенирная» традиция или декорация, а живая, немного пугающая и завораживающая хтонь. Способ мышления, влияющий на человека, в частности — на женщин. Довольно страшно и физиологично влияющий. И история эта, рассказанная от лица (лиц?) девушек, столкнувшихся с икоткой, распространенной в тех краях, захватывает, уносит (особенно в наши +40) — лежать на мшистом ковре, смотреть в небо, слышать, как река шумит. Терять слова от красоты Пинеги и мастерства заплетать сюжетные линии так, что невозможно разобраться, где правда, а где нет. И как съезжает реальность — осторожно, до последнего не понимаешь: это чертовщина какая-то или все тут с ума сошли. А вот обложка настолько неподходящая, что кажется в «Инспирии» книгу совсем не читали. Тут вообще-то хоррор, а не милое романтичное фэнтези, поэтому я так долго её откладывала, и зря! Текст сейчас слишком вовремя – про бабушек и мам, горевание и поиск опоры.

Какое-то время в меня не лезли никакие книги, а вот раньше всегда помогало. Прочитала только крутейший «Стереобат», который, надеюсь, скоро найдет лучшего издателя и одну секретную, что ещё пишется (очень жду!) Ну и вот «Верховье» тоже очень хорошее, да.

«Это было ужасно глупо... Но все сказали: ах, какой мальчик, он поэт! И я подсел на это. Если бы мне тогда сказали, что это ерунда, я бы, может, вырос нормальным человеком. И не мучился бы сейчас». Непонятно, что из него получится дальше — может, он найдет свой голос, а может... и нет. Конечно, я — это Кирилл. При всей любви к «особенным» героям, я читаю и узнаю в нём себя — ту, которая вечно боится оказаться «средней». Узнаю желание быть заметной и тихую злость на тех, кому инаковость дана просто так, как Лёве. Хотя мне, конечно, ОЧЕНЬ иногда хочется быть Лёвой. Хочется видеть мир таким прозрачным, чистым и математически безупречным. Хочется просто знать, кто ты есть, и не метаться в догадках — получится из тебя «гений» или ты имеешь право просто быть. А ещё очень люблю (и не устану повторять) тексты Дашевской за то, что они написаны о подростках так, как сам ребёнок вряд ли расскажет. Но они помогают его понять и увидеть немного с другой стороны. Не с высоты родительского роста и опыта. А на равных. Ну и говорить обо всём через музыку — тоже особая магия.

Нина Дашевская «День числа Пи» Сложная, тонкая и полная любви к людям книга. Она двухчастная, и первая часть про Леву Иноземцева, который слышит цвета и видит звуки, но совсем не умеет общаться с другими людьми. А во второй части рассказывается про совершенно другого персонажа, который вообще-то этого Леву терпеть не может. И этот Кирилл ТАК хочет быть необычным, так мается от своей мнимой «обыкновенности», что его буквально разрывает. Он пишет стихи, играет музыку, и весь состоит из этих попыток выплеснуть себя.

Дорогие друзья! Я вообще перестал понимать, кто я.  Вряд ли писатель – редко это делаю. Точно не бизнесмен – второй запуск подряд провален. Немного проповедник – правильно  пошутил Георгий. Но сегодня мне хочется побыть основателем нового литературного направления – как сказала Алиса.  Поэтому я собрал из ваших избранных текстов –  книгу.  Она о любви и смерти, как положено. В ней много и естественной красоты, и самого изысканного выпендрёжа.  И я очень надеюсь, что неизвестный пока читатель как следует над ней зависнет  – и тоже забудет, кто он. Спасибо вам!

А я кажется совсем перестала читать с зимы что-то другое, когда наткнулась на мастерскую и всех этих крутых новых писателей. С удивлением иногда вижу среди них своё имя и страшно радуюсь.

В странных и уже нежно любимых мной людях очередной опен-колл. Про пап. Ну и я конечно написала про своего. А потом подумала, что мне вот ещё очень повезло – 3 папы в моей жизни замечательные. Сергей, Андрей, и папа двоих уже наших детей, Андрей. Много хочется говорить, сохранять, читать. Это и планирую делать: собралась целая книга про них, разных и похожих одновременно. Мой рассказ «Я хожу как неприкаянный рыбак..» (32 с) тоже там. Буду рада, если прочитаете.

Ася Кравченко «Перелётные дети» Какое-то совершенно запредельное, динамичное и абсолютно фантасмагоричное чтение, по духу созвучное любимому Старку: та же поразительная честность, отсутствие дистанции между автором и ребёнком и умение видеть в повседневности что-то совершенно невероятное. Ася пишет без лишнего «сахара» — это сухая, звонкая радость первооткрывателя, смешанная с грустью о том, что всё преходяще. У неё получается поймать ту самую искру, когда к героям относишься с огромным гуманизмом и трепетом, приключения превращаются в настоящий вихрь, и ты просто летишь за ними, не в силах остановиться. В «Абрикобукс» вообще умеют находить таких авторов, которые чувствуют детей как равных, и «Перелётные дети» — прямое тому подтверждение. Очень живая, смешная и какая-то пронзительно настоящая литература, где реальность так лихо перемешана с фантазией, что границы просто стираются.

Пока одна героиня переживает классическую драму с «угнанным» подругой парнем, другой курит на крыльце, глядя на тело дедушки, выбравшего дерево во дворе вместо этой душной реальности. В этой книге много телесности и грубой правды: здесь выживают, пьют, совершают непоправимые ошибки.. внезапно сталкиваются с мормонами, чьи стерильные белые рубашки в декорациях цыганских гетто и терриконов выглядят как сбой — слишком чисто, слишком плоско, слишком не по-настоящему. Удивительно, но при всей концентрации хтони здесь есть и то самое щемящее ощущение бесконечного лета, которое я не испытывала сто лет. Это роман о месте, где Бог, возможно, и взял выходной, но жизнь продолжает кипеть, как ледяная вода в заброшенном карьере: опасно, глубоко и невозможно оторваться.

Марина Чуфистова «День, когда Бога не стало» Бывают тексты, которые не просто читаешь, а буквально соскабливаешь с кожи, как присохшую южную пыль. Марина Чуфистова написала именно такой — ядреный микс из разогретого гудрона, сухой степной полыни и сладковатого запаха угольной пыли, который въедается в поры на десятилетия. Она про излом эпох, который одновременно очень узнаваем (для тех, чьё детство пришлось на начало нулевых), и незнаком-притягателен для меня южным вайбом (как и в её первом романе «Йалка»). Это история о лете, когда воздух становится настолько плотным от жары и безнадеги, что его можно резать ножом, и о подростках, которые пытаются в этом вакууме дышать.