такой вот мизанабим

Я обещала себе ничему не удивляться в русскоязычном книгоиздании, но это превзошло все мои ожидания. Прикреплю свою статью про mise en abyme, написанную десять лет назад.

Открыта запись на осенний курс “Практики автофикшна” в SBB. Термин “автофикшн” возник в 1977 году и за почти пятидесятилетнюю историю развития претерпел множественные трансформации. С одной стороны, автофикшн стал одним из ведущих жанров современности, с другой — одним из самых проблематичных. Намереваясь вытеснить роман с авансцены литературного процесса, автофикшн сам нередко маскируется под роман в коммерческих целях. Заявив о себе как о принципиально ангажированной форме письма, автофикшн нередко деполитизируется, подстраиваясь под ожидания литературного рынка, и институционализируется, о чем свидетельствуют регулярно присуждаемые литературные премии: от Гонкура до Нобелевской. Вместе с тем, именно на автофикшн возлагают надежды современные критики, размышляя о новых путях развития литературы, а тексты автофикциональной природы остаются одними из самых востребованных. В этой версии курса мы сосредоточимся на парадоксах автофикшна. Обсудим не только его отличия, но и глубинные сходства с другими жанрами автобиографического спектра. Рассмотрим ключевые категории современных автофикциональных текстов — установку на аутентичность, репрезентацию травматического опыта, уязвимый этос нарратора и др., — а также стратегии преодоления жанровых конвенций. Поговорим про институциональные особенности автофикшна и влияние новых медиа. Обратим внимание на смежные с автофикшном явления автосоциобиографии и биофикшна. Особый фокус в этой версии курса будет направлен на русскоязычный автофикшн: контексты его возникновения, парадоксы развития и рецепции. Курс предназначен для: — исследователей и исследовательниц, работающих с автофикшном в литературе и других медиа; — литературоведов, искусствоведов, киноведов, специалистов в области гуманитарных наук, желающих погрузиться в теорию и практики автофикшна; — писателей и писательниц, которые хотят лучше понять место автофикшна в современном литературном процессе. Курс не подойдет: — писателям и писательницам, желающим доработать собственный текст: это не курс по creative writing. Даты: 1 сентября - 15 декабря 2026 Расписание: вторник 16:10-19:10 (UTC+2) Язык: русский, материалы — русский и английский Дедлайн подачи заявок: 21 августа

Возможно, здание, отмеченное на карте как пансионат “Кло-Марго”, было одновременно и колледжем “Тюрен”, а заброшенность этих мест словно бы подчеркивала неустойчивость воспоминаний. Вся книга Перека — про память, которая отказывается быть надежной, и Виллар как будто дублирует ненадежность. Вопреки дотошной, фактографической манере, Перек то и дело ловит самого себя на искажениях. Так, рассказчик, катаясь в детстве в Вилларе на коньках, попал под сани, упал и сломал лопатку, а потом долго ходил с рукой на привязи, — во всяком случае, он был в этом убеждён, пока впоследствии не обнаружил, что это происшествие случилось не с ним, а с его одноклассником. Так и вилла “Тюрен”, которая одновременно может быть и “Кло-Марго”, — лишь еще одна подпорка к смутному воспоминанию. Возвращаясь по проселочной дороге обратно в центр Виллара, мы говорили, впрочем, не о Переке, а о Марселе Коэне. Возможно, это было связано со странной идеей отправиться сверять воспоминания Перека с реальными местами, — воспоминания, призванные навечно быть смутными и неустойчивыми, не подтвержденными ни фактом, ни документом. Иная задача у Коэна: постараться восполнить лакуны в памяти материальными объектами, преодолеть молчание с помощью вещей, предметов и фотографий. “На внутренней сцене” Марселя Коэна скоро выходит на русском языке в переводе Валерия Михайловича Кислова, переводившего и “W или Воспоминание детства” — еще одна рифма.

В последнее время меня неотступно преследовала книга Марселя Коэна. На июньской конференции я слушала доклад исследовательницы, вдохновенно сравнивающей Коэна и Зебальда; на выставке, посвященной истории еврейской культуры в Альпах, я рассматривала серебряные ложки и подстаканники и вспоминала фаянсовую подставку для яиц, принадлежавшую матери Коэна и так пронзительно им описанную. Об этой книге мы разговаривали, когда были в Виллар-де-Лане с друзьями, надеясь разыскать там следы совсем другого писателя. Название “Виллар-де-Лан” тревожило меня, раззадоривало мою память каждый раз, когда я с ним встречалась, хотя долгое время я не могла вспомнить, откуда оно мне известно. Я сталкивалась с ним на дорожных указателях, видела на табло автобусов, уезжавших в Веркор. Однажды мне в руки попала региональная газета со статьей, посвященной искусству местного гостеприимства: в ней, помимо прочего, упоминался Виллар-де-Лан как место, приютившее Жоржа Перека. Я схватилась за голову: конечно же, это та самая деревушка в Альпах, где маленький Перек провел свои детские годы после того, как мать отправила его из Парижа с эшелоном Красного Креста в свободную зону. Впоследствии он опишет ее в великой книге “W или Воспоминание детства”. Виллар-де-Лан похож на типичную курортную горную деревню. В офисе туризма на главной площади нам выдали рисованную карту, на которой были отмечены места, связанные с Переком. Карта была составлена очень приблизительно, и мы долго плутали, прежде чем вышли на улицу, которая должна была привести нас к месту, отмеченному как “Кло-Марго”. Скорее всего, это относилось к названию пансионата, где учился маленький Перек. В “W…” он вспоминает об этом так: “Сначала меня отдали на полный пансион в детский пансионат, которым руководил некий господин Пфистер (возможно, он был швейцарцем). Луи Аргу-Пюи утверждает, что пансионат назывался «Кло-Марго», хотя в моем далеком туманном воспоминании он имел какое-то птичье название (что-то вроде «Синицы»). Главная торговая улица, уставленная пряничными домиками, вывела нас к проселочной дороге, с обеих сторон окаймленной аккуратными виллами. В лугах цвел тысячелистник, на горизонте, за линией хвойного леса, возвышались горные хребты с каменистыми вершинами. Глядя на изрезанный холмами и впадинами пейзаж, нетрудно было представить, как привольно здесь было зимой кататься на санях и на лыжах. Через какие-нибудь десять минут мы дошли до места, обозначенного на карте как “Кло-Марго”, и действительно, на обочине дороги торчал выцветший деревянный указатель с этим названием. Впрочем, никаких других обозначений не было. За низкой оградой, чуть в стороне от дороги, стоял розовый особняк со скатной крышей и деревянными балконами, вид его был пустынный и больше всего он напоминал заброшенное альпийское шале. Чуть дальше у Перека можно встретить такое описание: “Коллеж Тюрен, прозванный «Колокольней»,занимал довольно большое розовое здание, вне сомнения, недавней постройки, и располагался чуть в стороне от Виллара, в каких-нибудь пятистах метрах от «Изморози»; посетив его в декабре 1970 года, я обнаружил это с изумлением, поскольку в моих воспоминаниях он находился где-то невероятно далеко, куда никто не заезжал, куда не доходили новости, а переступивший его порог один раз больше не переступал его никогда.”

Обычно я предпочитаю держаться в стороне от публичных дискуссий об автофикшне, но в последнее время ко мне обратилось беспрецедентное число знакомых, коллег, студенток и студентов с вопросом о том, что я думаю о декадансе, вырождении или даже смерти русскоязычного автофикшна. Публикую свои размышления на эту тему, частично основанные на одном из прочитанных мною в этом семестре докладов. Спойлер: сам факт остроты этой публичной дискуссии свидетельствует о том, что автофикшн живее всех живых.

Вышел новый номер французского журнала Slavica Occitania под редакцией Сильвии Шассен. В номер вошли статьи, подготовленные по материалам конференции, состоявшейся в марте 2025 года в Париже. Среди них есть и моя статья “L’autofiction russophone en exil : de l’identité fluide à l’expansion générique”, в которой я исследую всплеск русскоязычного эмигрантского автофикшна, в том числе в «новом тамиздате». Статьи в открытом доступе появятся в ноябре, пока же можно приобрести печатную версию.

С моей исследовательской программой совсем не остается времени на анонсы, но несколькими ближайшими событиями поделюсь; все три — парижские. 📚 28 апреля выступаю на симпозиуме Francophone Authors and the Story Economy в Высшей Школе Социальных Наук (EHESS) и делаю доклад «Selling trauma: Contemporary Francophone autofiction within the logic of ‘autonarrative capitalism’» 🦢 29 апреля состоится долгожданная французская презентация моей книги «Написано в Западном Берлине» в парижском магазине Librairie du Globe. Модерировать встречу будет прекрасная Полина де Мони, тургеневед, издательница и основательница Éditions Tourguenieff. Вход свободный. 📚 5-7 мая выступаю на конференции Racontrer autrui. Biographies et biofictions в University of Chicago и рассказываю про русскоязычный биофикшн в стадии его оформления. Вход по записи.

Каждый день предлагает мне новую картину, написанную небом. Глубокая перспектива — прием ренессансных художников и голливудских кинематографистов золотого века — прямо из окна моей комнаты раскрывается в альпийский пейзаж. Несколько месяцев назад я переоборудовала гостиную в рабочий кабинет, перетащив стол к французскому — в пол — окну. До этого стол стоял в нише в прихожей, которая в договоре на квартиру гордо именовалась «альковом». Первое время я работала в алькове и смотрела на отслоившиеся обои. Теперь со своего рабочего места я вижу Веркор. Ближний план — ряд окаймляющих улицу тополей, средний — шеренга пряничных ардекошных домов с красными крышами, задний фон — горная цепь. И небо. Как ни странно, самая оживленная часть пейзажа — это не улица и не дома, хотя ветер часто играет с ветвями деревьев, окна в домах зажигаются и гаснут, а по крышам разгуливает беспризорный кот. Все эти мелкие события меркнут по сравнению с тем, что являют собой горы. Горы — самая изменчивая часть пейзажа. Однажды ноябрьским утром я отдернула шторы и отпрянула: выпал снег. Уютные домики на переднем плане моей ежедневной картины словно пригнулись под охапками снега, а на заднем плане возвышалась величественная гора — Saint-Nizier-du-Moucherotte, поседевшая из-за инея. У ее подножья высятся три острые скалы, издалека похожие на каменные иголки. Их называют Les Trois Pucelles — три девственницы. Это название обросло легендами. Согласно одной из них, три девушки, преследуемые иноверцами, бежали к горе Сан-Низье, и в тот момент, когда толпа готова была вот-вот настичь их и растерзать, они взмолились и были обращены в три каменных скалы. Девственницы тоже были укрыты снегом. экфрасисы

Еще одна долгожданная новость из книжного мира — вышел сборник «С позиции свидетеля», который мы сделали в партнерстве с Babel Books Berlin, издательством Babel Tel Aviv и при поддержке Smolny Beyond Borders. В сборник вошли автофикциональные рассказы и тексты студентов и студенток моих курсов «Нарративы о травме в современной русскоязычной литературе» и «Автофикшн на перекрестках опыта и письма» 2023 года. Сборник завершает автофикциональная пьеса Эстер Бол, которая также являлась слушательницей наших курсов. Мы делали его очень долго, и я рада, что он наконец вышел. Большое спасибо нашим авторам и авторкам за участие в этом проекте, а также издательству Бабель за работу с текстами.

Моя монография Autofiction: Narrating the Sensitive вышла. Ей присвоили номер 100 в нарратологической серии. Она доступна для покупки на сайте De Gruyter в электроном и бумажном виде, а также на амазоне, гугл-букс и других платформах. Эта книга для меня сродни второй диссертации. Обычно в академии первая монография является переработанным диссертационным текстом, но у меня получилось не так. Сразу после защиты в далеком 2017 году я поменяла сюжет исследований и занялась автофикшном и гибридными жанрами. Сначала я изучала автофикциональные практики на материале французской литературы, но затем добавился русскоязычный контекст. Я закончила писать монографию год назад, но у научных книг долгий цикл. За этот год случилось многое: в том числе, я сама стала писательницей. Поэтому у монографии есть книга-сателлит — Написано в Западном Берлине. Я воспринимаю эти тексты как взаимодополнительные. Несмотря на то, что эти книги абсолютно разные — одна теоретическая, вторая - художественная, — они писались параллельно и подпитывали друг друга, и только в этой взаимодополнительности для меня стало возможным понять отношение между опытом и письмом. Я посвятила книгу памяти моего научного руководителя. В субботу был день его памяти, и как символично, что мне прислали авторские к этой дате.

Нам нужно уникальное переживание. Интервью про автофикшн с Ларисой Муравьёвой Автофикшн — один из самых спорных и одновременно самых живых жанров современной литературы. Его обвиняют в нарциссизме, зацикленности на травме, а некоторые вообще не считают литературой. Оля Продан поговорила с исследовательницей современной литературы и писательницей Ларисой Муравьёвой о том, как появился автофикшн, зачем он нужен писателям и читателям и что ждёт его в будущем. Автофикшн стал одним из мощных литературных движений в сторону открытого доступа к письму для людей, которые не обязательно должны быть генералом Де Голлем или Жан-Полем Сартром, чтобы суметь рассказать о собственной жизни. При этом важно подчеркнуть, что, несмотря на важность своей демократической установки, автофикшн сохраняет запрос на уникальность как повод для создания литературного текста о себе: нам нужно уникальное переживание.  Если раньше для того, чтобы реализовать эту уникальность, нужно было быть великим человеком с заслугами, то теперь эту уникальность начала выполнять пережитая травма. То есть травматический опыт, который со мной случился, аутентичен, он принадлежит только мне — и это даёт мне право об этом писать.  Полный текст читайте на нашем сайте. #интервью #публикации

На «Словах вне себя» вышло длинное интервью про автофикшн, а также частично про биофикшн. Большое спасибо Оле Продан за серьезный и важный разговор

В работе с автофикшном меня пугают две вещи: с одной стороны, профанация понятия, с другой — его коммерциализация. Наглядный пример — попытки блогеров и блогерок, а также деятелей культурного поля продавать «негрустный автофикшн». Автофикшн невозможно отвязать от травматического опыта: травма составляет основу жанровой конвенции. Неологизм «автофикшн» сформировался на психоаналитической кушетке: его создатель записывал свои сеансы у психоаналитика, пытаясь проработать травму утраты. Можно написать веселый текст, основанный на личном опыте, но он не будет автофикшном. Помимо него существует множество других жанров автобиографического спектра — дневник, эссе, мемуары, воспоминания, автобиографический роман, путевые заметки, очерки, гибридные формы, автотеория и так далее. В русскоязычной литературе автофикшн сформировался под влиянием переводных текстов, основанных на травматическом опыте. Это были произведения, перераспределяющие сферу чувственного и находящиеся в поиске языка для выражения опыта, выпадавшего из привычных практик культурной репрезентации. Чувственное здесь я понимаю в значении Рансьера. Затем проза Васякиной, Старобинец, Мещаниновой и др. закрепила своего рода «автофикциональный канон» женского письма, делающего видимым сложный, непроговоренный опыт, который может быть экстраполирован на опыт поколения. Последовавшая за этим волна эпигонов не отменила жанровую конвенцию, а, напротив, закрепила и кристаллизовала её. Появились тексты о множественных индивидуальных травмах, складывающихся в многоголосое полотно травмы культурной. И если позволить себе не исследовательское, а личное высказывание, то это расширение литературного пространства — через обращение к трансгрессивному опыту и апелляцию к читательской эмпатии — стало, на мой взгляд, одной из самых значимых трансформаций русскоязычной литературы последних лет. Оборотной стороной этого процесса закономерно оказались травматическая инфляция и коммодификация травмы, но это уже другой сюжет. Споры о «привилегии» на право говорить от первого лица — прямой симптом этого же процесса. Поэтому утверждения, звучащие в 2025–2026 годах, о существовании «веселых автофикциональных текстов», а также призывы «поменьше писать о травмах» свидетельствуют не только об игнорировании этико-политического контекста, но и о том, что автофикшн к нынешнему моменту приобрел статус продаваемого жанра, однако многие так и не поняли, что это такое. Кстати, мой курс «Narrating Trauma» начнется уже на следующей неделе 📑 скоро всем подавшим заявки придут ответы.

Приняла участие в подкасте «Закати сцену» по любезному приглашению Михаила Калужского. Мы говорили об автофикшне и его границах, а также о том, почему автофикшн затронул не только литературу, но и ультрасовременный театр. Моя гипотеза (которую я развиваю и в книге) заключается в том, что автофикшн является симптомом глобального культурного поворота к аутентичности, который проявляется не только в литературе, но также в театре, в кино и в цифровых средах. Чем аутентичность отличается от документальности? Когда и при каких условиях возник автофикшн? Как (и почему с опозданием) он пришёл в русскоязычную прозу? Каким образом в автофикциональном тексте переплетаются эстетическое, этическое и политическое? Эти и другие вопросы обсуждаем в выпуске подкаста «В зоне аутентичного: травма, первое лицо, иерархии». Окончательных ответов не даем, но при анализе современности они невозможны.

Во-вторых, эмоциональный дизайн романа «Пропагандистка» принципиально не соответствует автофикциональному режиму, пропитанному «новой этикой». Мы не просто узнаем неприглядные подробности жизни матери-коллабо; мы оказываемся внутри текста, в котором нарраторка лишает нас возможности подключиться к ее собственным эмоциям — тем, которые она, безусловно, должна была бы испытывать, рассказывая о неудобном прошлом своей семьи. Ее рассказ — сухой рисунок гранитным карандашом, вычерчивающий биографию матери от бедного детства в бургундской провинции до высоких постов в пропагандистском журнале во время оккупации и затем — удачно маскирующейся после падения режима Виши. Голос дочери-нарраторки, скромно расположившейся в углу этой истории подобно донатору на ренессансной картине, тем не менее звучит со всей тяжестью обвинения. Прочитав этот текст, я лишний раз убедилась в том, что автофикшн — не про референциальное измерение текста, а про способ(ы) рассказа о собственном опыте.

Дала интервью в Гардиан про автофикшн. От интервью осталась одна фраза, но случай, который меня попросили прокомментировать, действительно интересный. Как мы неоднократно убеждались, автофикшн пахнет скандалами. Таков случай с Сесиль Депрери, историком и писательницей, которая в 2023 году опубликовала роман «Пропагандистка» в издательстве Seuil. В этом тексте она раскопала темное семейное прошлое и рассказала о своей матери — коллаборантке времен оккупации, сохранившей нацистские убеждения на протяжении всей жизни. В ряде своих выступлений после выхода романа Сесиль Депрери утверждала, что роман имеет автобиографическое измерение и основан на реальных событиях, а возможность написать этот текст появилась у нее благодаря тому, что многих прототипов уже не было в живых — в частности, ее матери и двоюродного деда. Тем самым писательница, чья основная научная работа связана с изучением пропаганды периода оккупации, смогла почувствовать себя свободной и рассказать о «скелетах в шкафу» и тревожных умолчаниях, которыми было пропитано ее детство. «Это факт: я выросла в семье коллаборационистов. Все ими были в той или иной степени», — говорила она во время официальных презентаций книги. Сесиль Депрери — историк, специалистка по пропаганде времен оккупации, автор нескольких научных работ, в том числе «Город света, черные годы: парижские места во время оккупации» (2008) и «Париж в период коллаборационизма» (2009). Ее первый художественный роман попал в самый нерв французской коллективной чувствительности. Как она замечает в одном из интервью, мы знаем слишком мало конкретных историй о том, на каких людях держался режим Виши. Стремление придать видимость теневым и стыдным страницам французской истории было оценено литературными критиками: в 2023 году роман вошел в лонглист Гонкуровской премии, в 2024 был переведен на английский язык, где встретил положительные отзывы. Однако оно пришлось не по вкусу родственниками писательницы, которые обвинили ее в диффамации и подали в суд за «оскорбление памяти умерших» с требованием изъять тираж романа. 6 января состоялось первое судебное заседание со слушанием сторон, а окончательный вердикт суд вынесет 17 марта. Многие медиа написали об этой истории, в том числе Гардиан: были упомянуты аналогичные случаи из области пересечения законодательной нормы и литературного творчества, связанные со скандалами вокруг автофикциональных текстов Кнаусгора, Анго или Лоранс. Однако, на мой взгляд, в этой дискуссии остается недоосвещенным один важный аспект, напрямую связанный с литературным измерением скандала. Проблема «Пропагандистки» Депрери заключается, во-первых, в том, что это не автофикшн. Нарративные и жанровые особенности текста позволяют с большей уверенностью отнести его к автобиографическому роману (как, впрочем, его и позиционирует издательство Seuil). Дело не только в измененных именах и фактографических деталях семейной истории: сама стратегия рассказывания не является автофикциональной. В частности, фокус смещен с «я» нарраторки на ее мать, которую в тексте зовут Люси. Мы узнаем о Люси больше, чем могла бы знать ее дочь-нарраторка, не прибегая к вымыслу и не пытаясь искусственно связать события, доступ к которым рассказчица иметь не могла — например, подробности первого брака Люси, заключенного еще до замужества с отцом дочери.