Addiction to tradition

Вологодское полотенце с обезьянами/чертями. Для Русского Севера как раз "полотенце".

Немцы на велосипедах на ручнике из Турова Попался удивительный экспонат из музея города Турова: ручник (это по-белорусски), на котором вышиты человеческие фигуры в фуражках, едущие на велосипедах. По музейному комментарию, вещь передала дочь вышивальщицы, а сам сюжет появился под впечатлением от немцев во время оккупации (Туров был оккупирован почти три года в годы ВОВ). Меня в этой истории особенно занимает не столько сам сюжет, сколько источник изображения. Дело в том, что исследователи народной вышивки, а также художники и методисты, занимавшиеся ее популяризацией в ХХ веке, довольно часто отмечали: большинство вышивальщиц не рисовали “из головы”. Для работы им были нужны схемы, прориси, печатные образцы, готовые узоры или хотя бы чужая вышивка как модель. Поэтому этот ручник интересен вдвойне: как именно силуэты были “схвачены” и переведены в вышивку? Тут возможно несколько вариантов. Первая гипотеза: мастерица действительно увидела немецких солдат на велосипедах и потом адаптировала впечатление под язык вышивки — то есть упростила фигуры до силуэтов, которые можно разложить на клетку. Но это требует определенного навыка стилизации, а он был не у всех. Вторая гипотеза: у нее уже был в голове или перед глазами какой-то образец с велосипедистами, а военная реальность просто придала ему новый смысл. Это кажется мне особенно вероятным, потому что велосипед как мотив в вышивке вовсе не уникален. Он встречается и раньше. Например, известны печатные схемы конца XIX века — в том числе схема 1892 года из типографии Тиль и К°. Правда, там обезьяны... Прикреплю любимый сюжет полотенца с “чертями на лисапетках” из Вологодского музея в доказательство, что велосипед в вышивке уже жил своей жизнью. Так что фигуры на туровском ручнике могут быть и переосмыслением уже существующего декоративного мотива. Тогда перед нами очень интересный случай, когда традиционная вышивка фиксирует конкретное впечатление. Но здесь возникает еще один важный вопрос: почему вообще немцы оказались на ручнике? Ручник/полотенце — это не просто бытовая ткань. Такие вещи использовались по праздникам, украшали божницу, были частью домашнего и ритуального пространства. И тем сильнее выглядит этот сюжет: на предмете, связанном с украшением дома и традицией, появляется образ оккупантов. Что это было для вышивальщицы? - попытка зафиксировать поразившую новинку — велосипеды как знак “чужого” и непривычного; - своего рода домашняя хроника, перевод пережитого в текстиль? - или, может быть, нечто очень простое — попытка привычным образом сделать предмет более привлекательным даром? (как раз недавно в ТГК @zyb_kolyb читала про вышитые спецпоселенцами полотенца, на которые они выменивали предметы первой необходимости) В общем, народная вышивка совершенно точно гораздо менее “застывшая” и “архаическая”, чем нам иногда кажется. Поэтому туровский ручник особенно ценен: он, кажется, стоит на пересечении традиции, массового образца и личной памяти о войне.

ЗАВЕТНЫЙ ВЕНЗЕЛЬ: как инициалы на полотенце рассказывают о семейном устройстве Полгода живу в режиме «днём — работа, ночью — наука». В основном — Госкаталог, где я часами разглядываю полотенца. Такое вот у меня хобби. На полотенцах регулярно встречаются вышитые инициалы. Сидят в центре композиции на каждом конце: иногда это изысканный вензель, иногда — честное «три креста и готово». Долго я смотрела на них через современную оптику личного авторства: «Это я сделала». Дата, подпись, почти как на картине. По аналогии с прялками, где часты подписи владелицы или мастера: «Красил такой-то для такой-то». Это прям современное «авторство» в нашем понимании: есть мастер(ица), есть работа, есть подпись. По инерции я переносила эту схему и на полотенца: - есть мастерица, - есть её работа, - вот инициалы, - значит, это такой «подписной арт-объект» и заодно демонстрация грамотности. И это очень показательная ошибка. Берётся близкая нам оптика — культ личного авторства, «мой стиль», «мой бренд» — и без особых сомнений накладывается на традиционное крестьянское мировосприятие. А потом в одной статье (а где же ещё) попадается мысль, которая должна была прийти гораздо раньше. Представим большую семью: свекровь, невестки, незамужние дочери, прочие родственницы. Все живут в одном доме. Вопрос перед ними стоит абсолютно не романтический: как вообще совместно жить и при этом отличать вещи друг от друга? Женщина приходит в дом и приносит приданое — домашний текстиль. Все эти полотенца, скатерти, набожники, утиральники… При этом у женщин деревни: - примерно одни и те же наборы узоров, - одни и те же мотивы, - одни и те же нитки из ближайшей лавки. Кто-то шьёт тоньше, кто-то проще, но глобально это не уникальные арт-объекты, а нормальные рабочие вещи. И их много. И вот тут инициалы внезапно оказываются нужны не для того, чтобы торжественно заявить: «я — автор», а чтобы совершенно прозой сказать: «это — моё». Не перепутайте, кому какое полотенце, какой набожник, чья скатерть «выходит» на стол в праздник и чьё полотенце — на икону. И если посмотреть на эти буквочки с такой точки зрения, начинают проступать несколько уровней смысла: - Утилитарный. Навести порядок в хозяйстве: маркировать вещи, не устраивать войн за полотенца и «кто моим вытер руки». - Социальный. Обозначить, кто тут главный и в каком месте дома. Чья скатерть на праздничном столе и чьё полотенце несут в храм — это очень о распределении статусов, уважения и, по сути, домашней власти. Дом «говорит» вещами. - Эстетический. Вписать себя в узор, буквально «вшить» своё имя в ткань так, чтобы оно стало частью орнамента, а не чужеродной подписью маркером. Это маленький акт самопрезентации, от которого я не могу отказать нашим пра: да, они тоже хотели быть видимыми — но по-своему, в рамках общих правил узора. В таком контексте крестьянское полотенце перестаёт быть просто «элементом быта» и становится тихим, но настойчивым рассказчиком о роде, семье и власти в доме....

Врываюсь в последний вагон в день "нашего всё" с фольклорным хоррором ЧАТ С ПУШКИНЫМ. Итак, представьте: годы Великой отечественной, зима, снег валит, а в избе собрались девушки погадать на блюдечке. На бумаге рисуют круг, по краю — алфавит, поперёк — цифры. Блюдечко с нарисованной стрелкой нагревают над свечой, ставят в центр. Двое держат блюдце кончиками пальцев — и начинается «чат» с потусторонним. Формула вызова духа максимально вежливая, почти как официальный запрос в архив: «Александр Сергеевич Пушкин, Приди к нам, Погадай нам!» Сначала, говорит, «долго не выходил». «Я, говорят, занятый, некогда». А мы читаем за ним, по азбуке-то, этот ходит, по блюдечку. И вот мы читаем: «Я занятый. Мне некогда». А потом как пошел! Только успевай читать за ним. И вот загадали: «Когда война кончится?» И он все сорок пятый год показывал. Прям стрелочка подходит к цифрам 4 и 5, сорок пятый год все выходил... А у нас там одна все про жениха спрашивала: «Выйду ли, нет замуж?» А какой там замуж! Про замуж и забыли думать! Ну ей все: «Что ты не знаешь, что война?», то: «Война идет», то: «Не выйдешь». Она все спрашивает и спрашивает, и он ей наконец сказал: «А тебе, молодая Фекла, х...!» Вот тут-то он нас и осадил. Мы расхохотались над ней и гадать бросили! (материал опубликован в "Живой старине" №4. 1999) Что тут важно, если смотреть не как на байку, а как на фольклорный факт: • Гадание с блюдечком - типичный городской/мещанский вариант девичьих гаданий, но здесь он с вкраплениями традиционного деревенского ритуала (расплести косы, развязать узлы, открыть трубу печи — канал связи с “иным миром”). • Вместо «неизвестного духа» специально вызывают известного персонажа — Пушкина. Это тоже довольно типичная история (мы вызывали Гоголя, кстати, а вот Есенина, Маяковского боялись. Догадаетесь, почему?) А Пушкин галантен: «Я занятый. Мне некогда» — и при этом всё равно отвечает на самые важные вопросы.😄

В моем родном городе «8 Марта» - это название кладбища. Одна из объяснительных легенд, что именно в этот день похоронили первого человека😉. П.С. Это очень здорово бьется с рассказами о названиях деревень, та же схема: «Васёнки - это первый Вася поселился». #городской_фольклор

Деревня как ценность. Идеологии и практики новой сельскости / ред.-сост.: Е. Мельникова, П. Куприянов, М. Лурье. М.: Фонд поддержки социальных исследований «Хамовники»; Издательство Common Place, 2025. Вообще как будто бы канал про городскую антропологию не должен обозревать книги про деревню. Но явно не в том случае. Потому что так называемую "новую сельскость" попросту невозможно понять, если вычесть из уравнения город. Это раньше казалось, что отношения между городом и деревней устроены достаточно прямолинейно - есть патриархальная и традиционная деревня, где занимаются сельским хозяйством, а есть модерный город, где заводы и торговля. Ну и общий вектор развития общества определяет процесс урбанизации - города становятся всё больше и сложнее, туда переезжают жители из сельской местности, а сама деревня как будто бы особо не меняется, только людей там всё меньше. Оптика "новой сельскости", предложенная в рассматриваемой книге, показывает, что жизнь современной деревни куда сложнее, чем тихое угасание и обезлюдивание. Там идут дико интересные социальные процессы, причем часто связанные с городом. Это могут быть и нашествия дачников, вступающих в сложные отношения с постоянным местным населением. И реализация культуртреггерских проектов, направленных на оживление села и развитие туризма (чего стоит кейс знаменитой Териберки, подробно разобранный в одной из статей сборника). И разного рода утопические (и антиутопические) проекты, подразумевающие переезд из города в деревню: от неорелигизных исканий желающих "жить в гармонии с природой" до "выживальщиков", которые надеяться спастись в сельской местности в случае ядерной войны. Но даже если посмотреть ретроспективно на ту же советскую деревню, то там тоже мы увидим не только колхозников, занимающихся сельским хозяйством. Взять хотя бы лесопильные поселки в Карелии, где было преимущественно приезжее население со всего Советского Союза, а уклад жизни был далек от традиционной патриархальной идиллии. Про всё это можно наконец прочитать в новой толстой книге "Деревня как ценность", которая долго и мучительно пробивалась к читателю. Задумана она была почти 10 лет назад, потом команда авторов-антропологов начала полевые исследования по этой теме, а дальше была череда проблем и катаклизмов, которые задерживали подготовку и выход издания. И даже сама рамка "новой сельскости" уже успела разонравиться составителям (о минусах и условности этого понятия они пишут в предисловии, соглашаюсь использовать его скорее как "зонтичный термин"). Но книга наконец вышла, и есть ощущение, что это важная веха в антропологическом изучении современной сельской жизни. Купить ее уже сейчас можно в книжном магазине "Фрилансер" и на Озоне.

Несколько человек в салоне — кто ближе, кто дальше, — одновременно кивнули. За окнами медленно тянулись витрины «Магнолии», начиналась метель и вечерняя пробка в область. — Молодость… Как-то это всё проходило. Не замечали мы тогда. Были… счастливыми, что ли , — бабушка в шапке понизила голос, и он зазвучал мягче. Повисла пауза, как будто все одновременно вспомнили что-то своё. — Размечтались… — иронично вздохнула бабушка с тростью. Мы вышли на одной остановке, я видела, как она исчезает в подземном переходе, и вместе с ней растворяются в воздухе белая сирень, маршрут № 27, дачи в Сокольниках. Но очень хотелось мороженого. #подслушанное, #разговоры, #москва, #ссср

Вчера в автобусе оказалась на ретро-волне. Разговор - невозможно оторваться. Видно, как работает человеческая память, как от контекста проявляются воспоминания. По свежим следам законспектировала (не все) - и получился рассказ о Москве 1960-70, подслушанный в феврале 2026. Кто дочитает - тот молодец😜. Зашла в автобус на Пушкинской площади — и сразу же оказалась в центре событий. — Ну зачем это ВТБ на ёлке вообще? Ёлка — это же детям! Вот раньше шары на ёлки вешали, а теперь где они, шары? — женщина лет шестидесяти всматривалась в огни за окном и обращалась ко всем пассажирам сразу и ни к кому отдельно. Маленькая бабушка в вязаной шапке, сидевшая рядом с активной женщиной, вдруг оживилась: — Знаете, а я видела такие шары красивые, — сказала она. — Снег на них нападал, и получились как шапочки. Такая красота! Я смотрела и радовалась, как ребёнок. — А у института Склифосовского вы видели, какие ёлки? — подхватила активная женщина. — Там самые красивые ёлки в Москве. Бабушка в шапке вздохнула: — Не видела, — но снова оживилась: — А вот я проехала от Лубянки и посмотрела все ёлки на этом, который раньше был двадцать седьмой… Напутали, никак не могу запомнить, какой теперь номер автобуса. — Вот смотрите… По Тверской, как автобусы ходить стали, всё поменяли. Седой мужчина в круглых очках и смешной шапочке внезапно вмешался: — Не знаете, когда выходить? Мне на Чаянова надо, внучку из школы забрать. — Через одну. Развелось этих экспрессов! Только путают москвичей. — Я в Митино живу, — зачем-то уточнила бабушка в шапке. — Мама моя в Сокольниках родилась. И я, и все мы там росли, — женщина окинула собеседников взглядом, который словно призывал отчитаться, «с какого района». — А я в институте в Сокольниках на лыжах катался, — сказал мужчина с чуть смущённой улыбкой человека, который влезает в чужой разговор. — Там дачи были, лыжные базы… Сейчас всё снесли. Женщина моментально повернулась к нему: — В этих самых дачах я и родилась! Оленья просека, может, помните? Там было много лыжных баз, вот у станции метро прямо одна… — Не помню, — признался мужчина. — Нас физрук туда возил. Я в архитектурном институте учился, — добавил он. Автобус притормозил, мужчина поднялся, протиснулся к дверям. Уже почти выйдя, он вдруг обернулся: — Вспомнил! — сказал он. — Наша лыжная база у трамвайного разворота была. И там пончиковая ещё! Двери за ним закрылись. — А какой там был розарий… — вдруг подала голос бабушка с тростью, до этого момента не принимавшая участия в беседе. — И магазин был… с готовым тестом и антрекотом, — мечтательно сказала бабушка в шапке, будто и сейчас чувствовала запах жареного. — Может, и был, — не слишком впечатлилась активная женщина. — Но мне это в детстве не интересно было. — То ли дело мороженое! — бодро вставила бабушка с тростью и будто подмигнула. — Вот! — поддержала активная женщина. — Самое лучшее мороженое было в «Детском мире». — А я недавно зашла в «Детский мир», — вздохнула бабушка в шапке. — Хотела мороженое взять… Совсем не то. Не то. — В ГУМ идите, — авторитетно посоветовала активная женщина. — Сейчас в ГУМе настоящее. — Раньше мороженое вкуснее было, — не согласилась бабушка с тростью. — На сливках! — По двадцать копеек, — уточнила бабушка в шапке. — С наполнителем! — А «Лакомка» по двадцать восемь! И сначала она шоколадная была, а потом другая стала. И все просили «старую "Лакомку"»! Женщина в берете, стоявшая у валидатора, не выдержала и закивала. — Тоже вспомнили, да? — бабушка в шапке обернулась к ней. Женщина в берете смутилась и снова кивнула, улыбаясь. Так улыбаются, когда внутри отзывается что-то давно забытое. У Белорусского вокзала активная женщина попрощалась с попутчицами. Внезапно в автобусе стало тихо. — Мороженого-о-о захотелось… — протянула бабушка в шапке. — А антрекота не захотелось? — хитро прищурилась бабушка с тростью. — Вот раньше войдёшь в гастроном… — не обиделась бабушка в шапке и на секунду прикрыла глаза. — Пахло чем? Кофе и краковской колбасой. А сейчас зайдёшь — ничем.

Мне кажется интересным такой формат общения и работы. Делюсь. Документально-исследовательская студии «Поле» открыла набор на ридинг-лабораторию: «Как современные антропологи познают мир». Эта лаборатория о том, как использовать антропологическое знание как инструмент мышления: для понимания людей, процессов и ситуаций, с которыми мы сталкиваемся в жизни и работе. Антропология — один из способов разбираться в таких ситуациях через наблюдение, внимание к деталям и попытку понять логику чужого опыта. Сегодня антропологи исследуют не только мифы и ритуалы, коренные народы и маргинальные сообщества, но и растения, технологии, цифровые сервисы, городскую среду, потребление, медиа, медицину, экологию, искусственный интеллект и повседневную жизнь. Лабораторию ведет Денис Сивков — антрополог, кандидат философских наук, доцент Института общественных наук РАНХиГС, доцент факультета социальных наук МВШСЭН, ведущий космического тг-канала «Земляки и земляне», со-ведущий подкаста про деньги в литературе MoneyFiction. Старт лаборатории: 2 марта Длительность: 6 месяцев, встречи 2 раза в месяц Группа: 20 человек Запись и подробности: https://krug.pole.media/labs/reading-anthropology/ Также 16 февраля состоится открытая встреча, на которой можно будет пообщаться с ведущим лаборатории и задать любые вопросы. Регистрация: https://pole-2025.timepad.ru/event/3805754/

ВЫШИТЫЕ ПОЛОТЕНЦА И ДЕДУШКА КРЫЛОВ Вот честно: вам нравятся басни? Увидев эти полотенца, я задумалась, чем томик дедушки Крылова мог вдохновить издателя 19 века разработать узор для вышивки? Творчество Крылова был очень популярно, но с чего бы такой мерч? Как мне помнится, манера вышивать подушечки и салфетки с разными , как сейчас бы сказали, «аффирмациями», была присуща европейским городским дамам 19 века. Только захочешь сесть на диван, а тебе оттуда готическим шрифтом на чистом немецком: «Без труда не вытащишь рыбку из пруда». Возможно, эта мода проникла в Россию из Европы, как и вышивка крестиком. А вышивка крестом, особенно по канве, позволила быстро и достаточно легко вышивать разные забавные фигуры и картинки, часто взятые из печатных изданий. Эта скорость и широкие возможности- причина вытеснения остальных видов традиционной вышивки. Вот и выходит, что басни как материал сочетали вышивальные тренды начала 20 века: сюжетную картинку, назидание и буквы. Наверное, поэтому они и попали в сборники узоров и оказались вышиты (потому что картинок издавалось значительно больше, чем мы имеем готовых предметов по ним. Все как и сейчас😀). Итак, в городе издают сборник узоров, он попадает в деревню… А дальше вступает в дело традиция: копировать с копии, пересказывать с голоса и дорисовывать по памяти. Результат – бесконечные вариации. Выводы делайте сами. Мне эта подборка в радость, потому что можно посмотреть, как деревня «переваривает» город😉. До какого-то момента. П.С. На полотенце пересказ: «Лисица заставлеет ворону песню пить. У вороны в роту сыр, она скаркала, сыр упал из роту» #текстиль, #вышивка