Акценты

«Правда невероятнее вымысла, потому что вымысел должен держаться в рамках правдоподобия, а правда – нет» (Марк Твен) Благодаря научным открытиям 20-го столетия мы знаем, что вещество (материя) есть форма и разновидность энергии. Знаменитая формула Эйнштейна E=mc² буквально означает, что в одном грамме (!) вещества заключена энергия примерно в 90 триллионов джоулей или 21 килотонну тротила, что сопоставимо с бомбой, сброшенной на Хиросиму. Это очень контринтуитивно: откуда в крошечной массе материи такое гигантское количество энергии? Оказывается, все дело в структуре атомов – мельчайших частиц, из которых состоит материя. В их ядрах действует так называемое сильное взаимодействие, которое порождает 99% массы всего атома, и это не «вес» его составляющих – протона, нейтрона и электрона, а энергия их связи. Получается, что атом – это не столько частица, у которой есть энергия, сколько энергия, организованная так, что выглядит как частица. И эта энергия – колоссальна. Здесь ломается привычная грамматика мира и языка. Мы привыкли думать, что есть отдельные предметы, у которых есть свойства, но правильнее было бы сказать, что есть связи и взаимодействия, порождающие нечто, что мы называем вещью. В науке и философии это породило семейство схожих взглядов под общим названием «реляционизм». Согласно этому подходу объекты и предметы мира вторичны по отношению к связям и сетям взаимодействий, производны от них. Справедливо допустить, что основанием мира выступает не вещь, а отношение; не неподвижная субстанция, а динамическое единство. Принято считать, что в произведении отражаются характер и черты его автора. Наш мир, будучи произведением Бога, отражает Его природу и структуру Его единства. Христианская традиция две тысячи лет вопреки устойчивой логике утверждает о Боге, как о Триединой сущности, пребывающей в этом единстве нераздельно и неслиянно. Энергия этого единства, именуемая любовью, породила вселенную и человека, космос и микрокосм. Эта же энергия вызвала событие, которое лежит в основе христианской веры, без которого нет и не может быть христианства – Воскресение Иисуса Христа из мертвых. Пасха – это не утешительная метафора, а самое точное утверждение о реальности: связь сильнее разрыва, жизнь сильнее смерти. Правда – невероятнее вымысла. Акценты

Наверное, невозможно не восхищаться красотой. Она захватывает нас, мы восхищаемся ей помимо своей воли, как бы механически и почти неизбежно, будто подчиняясь какой-то стихии или закону природы. Не удивительно, что чувство красоты проявляется у младенцев буквально с первых часов появления на свет. При этом из всего многообразия явлений, несущих красоту, особенным образом выделяется красота текста. Эту красоту невозможно заметить без определенного набора навыков и умений, приобретенных трудом: как минимум нужно научиться читать. Однако эту же красоту невозможно показать кому-то другому, какими бы навыками тот не обладал, ведь красоты текста нет в самом тексте, её нет в словах или символах, она всегда «между строк», а лучше сказать – вне строк. Сказанное подтверждается тем, что осмысленное рассуждение о конкретном тексте, указание на его особенности и характерные черты есть не что иное, как результат анализа. Анализ же предполагает разделение целого на части с целью их изучения. Таким образом, подвергнуть текст анализу означает деконструировать, разрушить его, в результате чего теряется всякая красота. Выходит, что говорить о ней осмысленно невозможно: когда мы пытаемся указать на неё, она тут же от нас ускользает. Не менее примечательно и то, что содержание красивого текста столь же важно, сколь и его форма. Когда мы говорим о красоте предметов и явлений вокруг, то главным образом имеем ввиду красоту их формы – внешней стороны наблюдаемого. С текстом же всё иначе: прежде всего мы считываем его смысловое наполнение, и если содержание текста жуткое и неприятное, то независимо от формы назвать такой текст красивым будет трудно. С этим, вероятно, связано и наше требование к правдивости красивого текста, когда она предполагается. Ложная информация, конечно, может содержаться в красивом тексте, но как только мы узнаём об этой лжи, красота текста вызывает равнодушие. Такое же равнодушие вызывает у нас красота текста, написанного машиной (языковой моделью): нам почему-то важно, чтобы автором красивого текста был человек, а не бездушный набор алгоритмов. Всё это имеет фундаментальную важность, и вот почему. Существует обоснованное предположение, что мир – это текст. Мы буквально считываем всё происходящее и объясняем, интерпретируем это в языке, ведь осмыслить что-то иначе просто невозможно. По утверждению Хайдеггера, язык – это дом бытия. Вне языка невозможно даже обозначить или заключить, что нечто существует. Если это так, то всё сказанное о красоте текста напрямую относится и к красоте мира, и в таком случае мы должны признать: 1) Если кто-то не способен увидеть красоту мира, возможно, он просто не научился «читать» или не желает проявлять усилия для этого; 2) Показать и объяснить кому-то другому, что мир красив – невозможно, ведь всякое такое объяснение уничтожает предполагаемую красоту, обесценивает и разрушает её; 3) Красота мира не является его частью или деталью, её невозможно обозначить в каких-то единичных вещах, ибо отдельно взятая вещь ничего не говорит о мире: лишь в контексте связей и на фоне других вещей рождаются абсолютно новые свойства красоты; 4) Красота внешняя, присущая формам и телам объектов, уступает красоте внутренней, присущей духу и характеру явления, нередко облеченного в невзрачные формы и скромные одеяния; 5) Мы не можем назвать мир красивым, если это симуляция, сон, матрица или любая другая форма иллюзии: если мир нереален, его «красота» вызывает равнодушие; 6) Мир предстаёт бессмысленным и также вызывает равнодушие, если за ним не стоит Кто-то живой: если мир – это результат слепой совокупности бездушных процессов, то и ценности, красоты и смыла он не имеет. Согласно Библии, мир был создан Богом в шесть дней (или в шесть актов творения). После этого, если верить греческому переводу, Творец оценил своё творение словами: «прекрасно весьма», и на седьмой день почил, вошёл в покой. Хочется думать, что этот покой не препятствует Богу проявлять себя через красоту созданного Им мира, и когда мы восхищаемся этой красотой, мы восхищаемся Им. Акценты

Человек выделяется из мира животных своей способностью занимать метапозицию: иметь мнение о мнении, выражать взгляд на взгляд, давать оценку оценкам, прежде всего своим собственным. Что означает рост над собой, если не критическое исследование самого себя, после которого взгляды человека развиваются и расширяются? Важно лишь учитывать, что познание себя возможно только на фоне того, что (кто) тобой не является. В этой связи отдать должное иному (другому), значит любить его. И чем сильнее нечто (некто) отличается от тебя, тем лучше ты себя знаешь, и тем больше должен его любить. Акценты

Если Бог благ, почему Он допустил столько зла и страданий? Представим себе, что мы получили достоверный ответ на этот вопрос, и он оказался весьма убедительным и хорошо аргументированным в пользу Бога. Будет ли это означать, что все те страдания и зло, которые существуют в мире, оправданы? (Оправданы – значит необходимы и целесообразны). На первый взгляд – нет: мы не можем черное называть белым, да и Богу в таком случае не за что будет судить грешников. Значит ли это, что проблема зла в принципе не решаема в пользу Бога? Христианская апологетика заявляет обратное: строгий, последовательный подход в этом вопросе подрывает основания для обвинения Бога во зле. Между тем, едва ли это может нас удовлетворить. Мы не согласимся со злом и страданиями, какие бы основания за ними не крылись. Карамазовская «слезинка ребенка» неоспорима и ставит в абсурдное положение всякого, кто предпринимает попытки оправдать её: — Если все должны страдать, чтобы страданием купить вечную гармонию, то при чем тут дети, скажи мне, пожалуйста? Совсем непонятно, для чего должны были страдать и они, и зачем им покупать страданиями гармонию? Не стоит она слезинки хотя бы одного только того замученного ребенка, который бил себя кулачонком в грудь и молился в зловонной конуре своей неискупленными слезками своими к «боженьке»! Не стоит потому, что слезки его остались неискупленными. Они должны быть искуплены, иначе не может быть и гармонии. Но чем, чем ты искупишь их? Разве это возможно? Честный и смелый ответ на вопрошание Ивана Карамазова таков: нет, это невозможно – вся вселенная с вечной гармонией не стоят и одной слезинки несправедливо обиженного ребенка. Но если мы решились быть честными и смелыми, то следует спросить себя: к чему тогда апелляция к Богу, если слезинка ребенка в любом случае дороже всего мыслимого и немыслимого? Разве такой подход не ставит нас заведомо в позицию обвинителей и судей, не желающих даже слушать другую сторону? Быть может, говоря о страждущих, мы беспокоимся не столько о них, сколько о своем недоумении? Оказываем ли мы посильную помощь страждущему? А если оказываем, то чего ждем от Бога? Разве можно помогать кому-то, преследуя какую-то цель, кроме самой помощи? Все эти вопросы обнажают бессмысленность абстрактных рассуждений о зле. Его невозможно объяснить, поскольку объяснить зло – значит оправдать его. Однако зло возможно одолеть, начиная с себя. Тот же, кто желает оставаться в негодовании и осуждении, побежден злом. Ведь что есть добро, как не великодушие? Что есть сила, как не сознательная кротость? И что есть победа, как не надежда на лучшее в безнадежных условиях? Знаменитый австрийский психолог и психиатр еврейского происхождения Виктор Франкл, прошедший ужасы заключения в нескольких концентрационных немецких лагерях с 1942 по 1945 годы, чудом оставшийся в живых, впоследствии напишет: Лагерная жизнь дала возможность заглянуть в самые глубины человеческой души. И надо ли удивляться тому, что в глубинах этих обнаружилось все, что свойственно человеку. Человеческое – это сплав добра и зла. Рубеж, разделяющий добро и зло, проходит все человеческое и достигает самых глубин человеческой души. Он различим даже в бездне концлагеря. Мы изучили человека так, как его, вероятно, не изучило ни одно предшествующее поколение. Так что же такое человек? Это существо, которое всегда решает, кто он. Это существо, которое изобрело газовые камеры. Но это и существо, которое шло в эти камеры, гордо выпрямившись, с молитвой на устах. Акценты

«Границы моего языка – это границы моего мира» – одно из центральных положений в работе раннего Витгенштейна. Вопреки распространенному мнению, автор не говорит здесь о словарном запасе или богатой/скудной лексике. Независимо от уровня владения языком, человек представляет собой нечто большее, чем язык способен выразить. В связи с этим можно утверждать, что существует некий предел или граница между языком – логически стройным и грамматически верным, отражающим реальность – и некоторой областью невыразимого, что невозможно облечь в ясную вербальную форму. При этом важно, что описать эту границу невозможно, можно лишь указать на нее: Если бы я мог описать пределы мира, то они просто перестали бы быть его пределами. Предел мира не есть предел чего-то протяжённого, он присущ самому миру. То, что может быть показано, не может быть сказано. Проще говоря, как только мы опишем то, что считаем невыразимым, оно тут же перестанет быть таковым. Главное же из того, что невыразимо и невозможно описать – это сам человек. Мы привыкли думать, что язык обладает некоторой универсальностью, что мы способны описывать если не все, то большую часть из того, что происходит, переживается нами и имеет место. Между тем, как бы много, разнообразно и богато мы не описывали мир и наш опыт, описать самих себя – носителей языка – невозможно. Мир – мой мир: это проявляется в том факте, что границы языка (языка, который понимаю я один) означают границы моего мира. Язык, который понимаю я один – это, собственно, я и есть. Что бы осмысленного я ни сказал о себе, я не скажу ничего такого, что было бы не доступно для понимания другим человеком, и коль скоро это доступно и понятно, значит я не сказал о себе ровным счетом ничего: все то же самое может быть сказано кем-то другим. Ничего такого особенного, что отличает меня от другого, я не сообщу, хотя это особенное безусловно есть, и есть у каждого. Но как только мы попытаемся выразить нашу особенность, она тут же перестанет ей быть, ведь невозможно выразить особенное в общеупотребительных терминах. Если подумать и продолжить логику наших рассуждений, то мы обнаружим, что невыразима не только особенность человека, но и мира вокруг него – тоже. Ведь мир, который меня окружает, существует уже с этой моей особенностью: то, что происходит вокруг меня – особенно, поскольку это лишь мой уникальный опыт. Витгенштейн, чтобы доступнее показать это, подчеркивает "очевидную" мысль: Мир человека счастливого отличается от мира человека несчастного. Следует отметить, что эти и другие гениальные интуиции раннего Витгенштейна не опровергаются его поздними исследованиями, поскольку они (интуиции) применимы к любой отдельно взятой языковой практике («языковой игре»), основанной на определенной форме жизни. Таких практик или языковых игр – бесконечное множество, но в них всегда выделяются суждения, претендующие на достоверное описание мира. И вот об этом языке описания мира, наиболее строгом из всех возможных, писал ранний Витгенштейн. Мы чувствуем, что даже когда найдутся ответы на все возможные вопросы, основы жизни останутся полностью непостигнутыми. Конечно, тогда не останется вопросов, и это и будет ответ. (Л. Витгенштейн) Тишина – язык Бога, все остальное – плохой перевод. (Д. Руми) Акценты

Счастлив, кто способен быть хозяином своей судьбы и одновременно с тем её учеником. Несчастен, кто не сумел стать ни тем, ни другим. Акценты

Библия содержит множество повествований о чудесах и знамениях, будь то воскресение из мертвых, хождение по воде, разделение моря и о многих других подобных событиях. В представлении атеистов и агностиков, возможно, они имеют такую же связь с реальностью, как народный фольклор или мифы Древней Греции. И несмотря на то, что сам я воспринимаю их совершенно буквально, строгий научный подход к библейским повествованиям и взвешенное отношение к скептикам необходимы для создания пространства конструктивного диалога. Для человека, мировоззрение которого строится на естественнонаучных выкладках, реальность представляет собой результат наблюдений и экспериментов. Бог не наблюдаем. Аномальные события, подобные тем, что описаны в Библии, тоже не наблюдаемы систематически и предсказуемо. Даже если невидимый Бог существует, вряд ли можно обвинить человека в том, что в качестве главного ориентира в выстраивании своей мировоззренческой позиции он избрал науку – область знаний, обладающую наибольшей предсказательной силой по сравнению с любой другой областью. Такой выбор можно поставить в вину, когда он был обусловлен проявлением предвзятости, конформизма, лени или чем-то другим подобным. Но следует признать, что не всегда условные атеисты подверженны упомянутым порокам, как и не всегда люди, считающие себя верующими, осмысленно подходят к предмету и содержанию своей веры. Человек может не верить в Бога, и это не означает, что он лишен стремления к истине и не заинтересован в ней. Вместе с тем человек науки должен быть открыт новому знанию. Холодный научный подход не объявляет что-то заведомо ложным, а говорит о вероятности того или иного события при его глубоком анализе. Является ли что-то принципиально невозможным (в незамкнутой системе) – вопрос открытый. Учитывая это, необходимо допустить, что описываемые в Библии «аномальные» события – пусть и с почти нулевой вероятностью вследствие естественных факторов – происходили в действительности, и люди описали их так, как видели сами или слышали от очевидцев. Важно: какой бы низкой не была вероятность этих событий, мы не имеем права оставлять их без внимания в свете множества письменных свидетельств, претендующих на историчность. К примеру, ученые исследуют феномен, вероятность которого составляет ~10⁻¹⁰⁸¹ – число, почти неотличимое от нуля. Тем не менее такой феномен исследуется, его название – разумная жизнь. Она настолько маловероятна, что приводит самих же ученых к идее Бога. Так, Альберт Эйнштейн в письме своему другу Морису Соловину писал: Априори следует ожидать хаотического мира, который невозможно познать с помощью мышления… Такой успех предполагает существенную упорядоченность объективного мира, ожидать которую априори у нас нет никаких оснований. В этом и состоит «чудо», и чем дальше развиваются наши знания, тем волшебнее оно становится. Профессиональные атеисты видят в этом уязвимое место, ибо они чувствуют себя счастливыми от осознания, что им не только удалось с успехом изгнать Бога из этого мира, но и «лишить этот мир чудес». Если же мир с его физическими и биологическими законами создал Бог, то направлять действие этих законов Он может как и когда угодно, разделяя моря или воскрешая мертвых. Во всяком случае полностью исключать это означает проявлять легкомыслие. Акценты

Для того, чтобы назвать конкретного человека хорошим или плохим, мы должны провести определенную интеллектуальную работу. Прежде всего, необходимо установить критерии «хорошего» и «плохого» человека. Затем нужно сопоставить имеющиеся знания о человеке с указанными критериями, посчитать количество «за» и «против», провести их качественный анализ, и лишь после этого можно выносить оценку. Но так, конечно, никто не делает, и это ни хорошо, ни плохо. Человек есть прежде выведения любых критериев и обладает ценностью по одному лишь факту своего существования. Если мы попытаемся определить условия ценности человека, то здесь же лишим его всякой ценности, ибо нет ничего определенного, что нельзя было бы оспорить или деконструировать. И даже такие качества, как неповторимость и уникальность не наделяют его ценностью: если абсолютно каждый неповторим и уникален, тогда во мне нет ничего особенного. Особенность человека не в том, каков он, а в том, что он есть. Вы слышали, что сказано: люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего. А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас, да будете сынами Отца вашего Небесного, ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных. (Мф. 5:43-45) Акценты

Тот, кто постоянно нацелен на проведение ясных разграничительных линий, рискует оказаться в искусственном, им самим созданном мире, имеющем мало общего с динамичным, полным оттенков и переходов реальным миром. Александр Ивин Акценты

Примечательная особенность, наблюдаемая мной в людях верующих, любящих Бога, в способности некоторых из них совершенно не привязываться к этой жизни, а потому не иметь вообще страха смерти. В неподдельной простоте своей они могут вторить словам апостола Павла: «для меня жизнь – Христос, и смерть – приобретение». Мысль, которая возникает у меня при таком наблюдении: «достижима ли свобода выше этой?» Примечательно также, что это качество гармонично уживается с любовью ко всякой форме жизни и заботой о ней в постоянном труде. Нет ничего особенного в способности расстаться с тем, на что не было затрачено усилий. Но любовь, в отличие от привязанности, не способствует страху потери, поскольку ничего себе не присваивает. Акценты

«Моё познание, дабы считаться истинным, должно соответствовать своему объекту. Однако я способен сравнить объект с результатом своего познания только путем познания. Следовательно, мое познание должно подтверждать само себя, что, конечно, далеко от того, что требуется для истины». Если истина – это соответствие мысли предмету мысли, то, по Канту, такая «истина» непостижима. Мы воспринимаем мир не таким, какой он есть, а таким, каким его преподносит нам наша познающая способность. Задолго до Канта о принципиальной невозможности достоверного знания говорил Соломон: «Когда я обратил сердце мое на то, чтобы постигнуть мудрость и обозреть дела, которые делаются на земле, и среди которых человек ни днем, ни ночью не знает сна, – тогда я увидел все дела Божии и нашел, что человек не может постигнуть дел, которые делаются под солнцем. Сколько бы человек ни трудился в исследовании, он все-таки не постигнет этого; и если бы какой мудрец сказал, что он знает, он не может постигнуть этого». Истина не может быть предметом или целью ни онтологии – области знаний о том, что есть, ни даже эпистемологии – дисциплины о знании и познании. Если и рассматривать истину в рамках оформленного знания, то она скорее обнаружима в аксиологии, в предмет которой входят этические и эстетические ценности. Однако указанные ценности ярче всего проявляются не в научных исследованиях, а в разрезе историй и жизни конкретных людей: ничто не вдохновляет так, как личный пример, являющий красоту в благородстве, творчестве, борьбе и преодолении. Думаю, не случайно Библия практически не уделяет внимания вопросам онтологии, изобилуя при этом биографиями своих героев, а также поэзией, песнями и стихами. Блестяще выразил близкую мне интуицию выдающийся католический богослов Ханс фон Бальтазар: «Отсутствие красоты приводит к отказу от добра, отступлению от истины и забвению бытия: добро перестает быть притягательным, этика без красоты превращается в морализаторство». Акценты

«Здравый смысл — это сумма предубеждений, приобретённых до восемнадцати лет».   Цитату выше приписывают Эйнштейну, однако посыл её заслуживает внимания независимо от авторства и контекста. Действительно, всякая личность есть совокупность убеждений, заложенных в детстве и юности. Я бы даже сказал, что убеждения существуют прежде личности, предшествуют ей и фундируют её: представить себе личность без убеждений невозможно. При этом никто не выбирал среду и все те условия, в которых его убеждения формировались и испытывали на себе их определяющее влияние. Заложенные воспитанием и внешней средой они формируют характер, склонности, взгляды, ценности и многие бессознательные паттерны поведения, что в совокупности определяет судьбу и уклад всей жизни человека. Напрашивается вопрос: за что мы несём ответственность? Ответственны ли мы за свою судьбу, и если да, то почему?   На мой скромный взгляд, свобода человека, а вместе с ней и ответственность, проявляются в весьма ограниченной, но оттого не менее важной, области выбора. Эта область определяется доступным нам спектром сознательных реакций на то, что с нами происходит. Проще говоря, мы властны лишь над своим отношением к тому, что мы переживаем, а не над тем, что мы переживаем. Поле нашего выбора составляют потенциально разные оценки происходящего, аналогичные суждения и выводы, которые мы можем делать, различные эмоции, которым мы бездумно потворствуем или которые осознанно проживаем.   На определенном этапе предметом оценки выступают те самые убеждения, обусловленные внешней средой, как и сама эта среда, и неизбежные последствия их в виде наших привычек и поступков, достижений и провалов, побед и поражений, пороков и добродетелей. Оценить всё перечисленное отдельно друг от друга мы просто не вправе, вся эта данность целиком апеллирует к нашей свободе, выступая своего рода испытанием, проявляющим нас. Потому говорят, что всё в жизни – испытание: и бедность, и богатство, и немощи, и сила, как успех, так и неудачи. В аспекте свободного выбора важны не сами эти условия, а то, как мы себя с ними соотносим: позволим ли мы судьбе лишить себя воли к добру и созиданию, отнять честность, рассудительность, скромность, благоразумие, великодушие, мужество, любовь, веру… или нет. «Больше всего хранимого храни сердце твое, потому что из него источники жизни» (Пр. 4:23) Акценты

Узнать человека, который может любить, не так уж трудно. Он всегда даст вам свободу, ни к чему не будет принуждать (хотя и может высказать в ваш адрес что-нибудь для вас неприятное), не будет уговаривать сделать что-то для него и упрекать за то, что вы эту любовь приняли. Более того, он будет очень признателен вам за то, что вы эту любовь приняли. И по мере сближения с таким человеком (а сблизиться с ним можно только при условии, если вы будете расти) его отношение к вам будет всё лучше и лучше. Михаил Литвак Акценты

Бог может сказать мне: «Я сужу тебя твоими же устами. Ты дрожишь от отвращения к собственным деяниям, когда видишь их в других людях». Людвиг Витгенштейн Акценты

Богат не тот, кто имеет много в данный момент, а тот, кто способен умножать и преумножать имеющееся до избытка в стратегической перспективе. Человек с мышлением «бедного» останется таковым независимо от того, сколько он имеет сейчас. Одним из ярких подтверждений сказанному служит биография Майкла Кэрролла, мусорщика из Великобритании, который выиграл в лотерею 12 млн долларов, потратил эти деньги за 7 лет и вернулся на свою прежнюю работу. Разграничение богатства на материальное и духовное ввиду указанного критерия имеет мало смысла, важно лишь, какой стратегии служит наш избыток: материальное вполне может послужить духовному, а духовное нередко привлекает материальное; и то, и другое может навредить, и то, и другое может быть полезным. В этом смысле каждый человек призван к богатству и развитию своих дарований: верный в малом и во многом будет верен, и «кто имеет, тому дано будет, а кто не имеет, у того отнимется и то, что он думает иметь» (Лк. 8:18). Между тем всякое богатство связано с отказом от себя в той или иной форме. Сначала это отказ от сиюминутных «хотелок», подчинение себя дисциплине, затем – инвестирование приобретенного, риск. Но ключевая форма отказа от себя связана с решением проблемы одиночества; то, как именно эта проблема решается человеком, характеризует его по существу. Одиночество – спутник богатства, а предельно богатые люди предельно одиноки: большинство контактов с ними сводятся к вопрошанию их атрибутов без обращения к их личности. В случае духовного богатства – то же самое. В отсутствии же глубоких связей с другим человек теряет и себя: в одиночестве нет никого, кто обращается к человеку и тем самым его актуализирует, напоминает ему о различии между им и другим, поэтому «Я» такого человека, его индивидуальность и самость меркнут за невостребованностью. Очевидно, что потеря «Я» предполагает прежде его обретение, выковывание в сложных условиях и в труде, за которыми, как правило, и следуют материальные или духовные блага. По сей причине «Я» и сами эти блага отождествляются в сознании человека: где сокровище наше, там и сердце наше. Это, в свою очередь, создает иллюзию взаимодействия и общения с теми, кому интересны эти блага. В эту иллюзию совсем не трудно и даже хочется верить, но в таком случае человек рискует, обладая всем, лишиться главного – субъектности, которая растворяется во внешней атрибутике и антураже успеха. Человеку нужен некто, вносящий дисгармонию в отношения между им и окружающим миром, вырывающий его из психологической зоны комфорта и тем самым «оживляющий», побуждающий к совершению выбора – главного элемента свободы и субъектности. Решающим стратегическим значением здесь обладает выбор в пользу инвестирования себя в отличие от инвестирования своего и для себя; такой подход предполагает перманентную глубокую эмпатию ко всем и к каждому (условно – к ближнему), когда я начинаю видеть себя в другом и больше нигде, чтобы служить ему от всего сердца. Мое «Я» растворяется здесь также, как и в первом случае, с тем лишь отличием, что здесь оно умирает, чтобы возродиться в большей силе. Ведь если «пшеничное зерно, упав в землю, не умрет, то останется одно, а если умрет, то принесет много плода» (Ин. 12:24). Акценты

Иногда на свет рождаются удивительные люди, которым суждено изменить мир к лучшему. Именно таким человеком был Махатма Ганди, которому удалось создать целое течение ненасильственного сопротивления, выступая за независимость родной страны от Великобритании. ⠀ В соответствии с теорией Ганди, насилие рано или поздно приводит к увеличению насилия, ненасилие же прерывает спираль зла и делает возможным превратить врага в единомышленника. Ганди рассматривает тактику ненасильственного сопротивления не как оружие слабых, а напротив, как оружие сильнейших духом. ⠀ По призыву Ганди вся страна переходит на самообеспечение, отказываясь покупать английские товары, в том числе и дорогие ткани. Махатма сам садится за прялку и делает себе одежду и обувь. Индийцы не нарушают законов, они просто не сотрудничают с властью. Они покупают только индийские товары (пусть те хуже по качеству!), сжигают английские ткани, которые когда-то купили. ⠀ Для целой нации это стало духовным прорывом, внутренним открытием. Оказывается, их политическая и экономическая зависимость от Англии — результат их сотрудничества с колонизаторами! Сначала англичане осыпают Ганди насмешками, но вскоре начинают испытывать шок — их не замечают, их традиции не почитают, их торговые компании несут колоссальные убытки. Доходит до того, что индийцы не замечают наследного принца Уэльского, который приезжает в Индию. Улицы городов вымирают, когда там показывается высокий гость, воплощение священной королевской власти. ⠀ За пять месяцев до смерти Махатма Ганди добился цели всей своей жизни — Индия обрела независимость от Великобритании. ⠀ Низшую из каст традиционного индийского общества, касту неприкасаемых, Ганди называл «детьми Бога». Сражение с общественным мнением за изменение отношения к этой касте было одним из основных дел всей его жизни. ⠀ Посвятив себя другим, Махатма отказался от материальных благ. Он ходил босиком и в лохмотьях, а многочисленные поступавшие ему пожертвования направлял нуждающимся. Когда его спросили, почему он ездит в поездах третьего класса, самых дешевых, он ответил «потому что нет четвертого». «Сначала тебя игнорируют, затем над тобой смеются, затем с тобой борются, затем ты побеждаешь» (М.Ганди) Акценты

Если добродетели могут быть красивыми, то одной из самых красивых будет добродетель странноприимства, оно же – гостеприимство. Это качество характера наиболее ярко выражает благородство и великодушие своего носителя, способного оказывать глубокое уважение к страннику или гостю, служить ему заботой и обходительностью. Такое отношение имеет своим основанием один лишь факт гостя, кем бы он ни был: в одном лишь этом статусе заключены исключительность и почетное положение человека, находящегося вне стен своего дома, поэтому гостеприимство в принципе не может претендовать на какую-то возмездность. В этом прослеживается внутренняя эстетика данной добродетели и связанных с ней интенций. Страннолюбия не забывайте, ибо через него некоторые, не зная, оказали гостеприимство Ангелам. (Ев. 13:2) Акценты

Тот, пред Кем, Незримым, зримо Все, что в душах у людей. Тот, пред Кем проходят мимо Блески дымные страстей, – Кто, Неслышимый, услышит Каждый ропот бытия, Только Тот бессмертьем дышит, В нераздельно-слитном Я. Тот, в Чьем духе вечно новы Солнце, звезды, ветер, тьма, Тот, Кому они – покровы Для сокрытого ума, – Тот, Кто близко и далеко, Перед Кем вся жизнь твоя Точно радуга потока, – Только Тот есть вечно – Я. Все закаты, все рассветы В Нем возникли и умрут, Все сердечные приметы Там зажглись, блистая – тут. Все, что здесь, проходит мимо, Словно тень от облаков. Но очам незримым – зрима Неподвижность вечных снов. Он живет, пред Кем проводит Этот мир всю роскошь сил, Он, Единый, не уходит, В час захода всех светил! К.Бальмонт Акценты

Ценность незнания Существенное, что отличает человека от машины – осознание своего незнания, принципиально непреодолимого. Всякое знание имеет свой ограниченный предмет, незнание же принципиально неограниченно. Там, где заканчивается способность к постижению и суждению, в области, в которой невозможны ни положительные, ни отрицательные утверждения, сокрыто нечто, совершенно лишенное смысла, значения и назначения, коими обладают вещи, слова и явления мира. В этом же заключается ценность незнания, ибо оно сообщает нашей интуиции свою никчемность, неприложимость к чему-либо, делится этими свойствами с нами и, таким образом, делает нас свободными. Более того, не имея в себе никакого смысла, не содержа его в себе ни актуально, ни потенциально, незнание – единственное, что наделяет смыслом всякий смысл, ибо там и постольку, где и поскольку все уже познано или может быть познано, ничего не имеет смысла. «И предал я сердце мое тому, чтобы познать мудрость и познать безумие и глупость: узнал, что и это — томление духа; потому что во многой мудрости много печали, и кто умножает познания, умножает скорбь» (Екклесиаст) Принято считать, что скорбь, о которой говорит здесь Соломон, есть результат глубокой рефлексии мудрого человека, лучше остальных представляющего себе убогость и проблемность мира. Но вряд ли я ошибусь, если придам его словам дополнительную, на первый взгляд поверхностную, коннотацию: умножение знаний само по себе есть умножение скорби. Это наиболее очевидно сегодня, в век информации и тотальной цифровизации, когда скорбит человек в человеке, лишаясь остатков самости. «Человек есть нечто, что необходимо преодолеть» – пророчествовал Ницше. Трудно сказать, был бы доволен великий имморалист таким «преодолением», когда человек затмевается на фоне своих атрибутов, из которых «знание» затмевает лучше и надёжнее остальных. Интересен не человек, интересны его компетенции, которые совсем скоро с лихвой заменит машина. А пока не удивительно, что самые горделивые и надменные люди – те, кто мнят себя знающими что-то. Даже премудрый Сократ, который «знает лишь то, что ничего не знает», не упустит случая выделиться на фоне других, отмечая, что «другие не знают и этого». Мудрый Соломон, возгордившись, растеряет свою мудрость и впадет в язычество. Проницательный Ницше, автор полюбившейся миру максимы «падающего – толкни», буквально обезумет под конец жизни. Сократ и вовсе покончит с собой. Чем эти великие мужи заслужили такой бесславный конец своего жизненного пути? Хочется верить, что служа уроком всему миру, бесславие это обернется им во славу. «Знание надмевает, а любовь назидает. Кто думает, что он знает что-нибудь, тот ничего еще не знает так, как должно знать. Но кто любит Бога, тому дано знание от Него» (ап. Павел) Лишь относясь к знанию, как к тому, что дано (подарено) незаслуженно, что не принадлежит мне и не может принадлежать принципиально, человек способен помнить о своем незнании и сохранять кроткий, смиренный нрав, служащий основанием для всякой эпистемической добродетели. Акценты

Ветвь лозы, если не сознает, что она живет только соками, пробегающими по всей лозе и идущими от ее общего корня, не может не ощутить исконного единства своей жизни со всеми остальными ветвями... Любовь есть основа всей человеческой жизни, само ее существо; и если человек в миру представляется себе оторванным и замкнутым в себе куском бытия, который должен утверждать себя за счет чужих жизней, то человек, нашедший свое подлинное существо в мирообьемлющем единстве, сознает, что вне любви нет жизни и что он сам тем более утверждает себя в своем подлинном существе, чем более он превозмогает свою призрачную замкнутость и укрепляется в ином. Человеческая личность как бы снаружи замкнута и отделена от других существ; извнутри же, в своих глубинах, она сообщается со всеми ими, слита с ними в первичном единстве. Семен Франк Акценты