Запойный книгочей

Милиция ведь как себя ведёт — никогда ничего простым гражданам не объясняет, нет у них такого обыкновения. После душепереворачивающего июля, когда мой внутренний экзистенциальный барометр показывал «штормовое предупреждение», а нервная система требовала тишины и холодного белого вина, мне понадобилась передышка. В такие моменты я не лезу за Прустом или Достоевским — они только усугубят мою клиническую адекватность. Я достаю свой главный козырь. Иоанну Хмелевскую. А точнее — вторую часть каникулярной трилогии про Тереску Кемпиньску и ее подругу Аниту (Шпульку) Булкатувну. Сейчас за окном мелькают идеальные дороги Белоруссии, аккуратные домики и поля подсолнухов. Я мчу по насыщенному маршруту к новым городам, пью кофе из термокружек и радуюсь хорошей погоде. И на этом контрасте чтение «Большого куска мира» ощущается как отдельный вид эндорфинов. Потому что главные героини — семнадцатилетние Тереска и Шпулька — решили примерно так же. Им тоже захотелось сменить картинку. На мировое турне денег нет, зато есть складная байдарка, юношеский максимализм и полное отсутствие инстинкта самосохранения. План был безупречен: доехать до Августова, спуститься на воду и наслаждаться Мазурскими озерами. Но Вселенная словила флешбек от их прошлогодних каникул и решила: а давай сделаем им весело. С первых дней путешествия с девочками начинают происходить загадочные события, достойные хорошего польского триллера. Стоит им разбить лагерь, как вокруг начинается форменный хоррор категории «Б». По ночам кто-то бродит вокруг палатки, разрушает сложенный из камней очаг и выворачивает из земли здоровенные булыжники. Обрывки разговоров, услышанные сквозь сон, наводят на мысль о бесценных кладах и страшных злодеяниях. В ходе расследования выясняется, что за всей этой ночной движухой стоят сокровища, награбленные немцами во время войны, а позже — бандитами уже у самих немцев. Классика жанра! Но детективная линия здесь — это скорее изящная приправа к основному блюду. Главное блюдо — это быт двух абсолютно безбашенных девиц в дикой природе. Книга сочится описаниями походной жизни и природы. Текст легкий, летящий, перевод Веры Селивановой — это отдельная магия, которую нужно беречь. Диалоги хочется цитировать вслух попутчикам в автобусе, рискуя прослыть городским сумасшедшим. Там нет сложных метафор, над которыми нужно плакать в три часа ночи. Там есть жизнь, которая несется кувырком, но всегда заканчивается хорошо. Это та самая литература, которая доказывает: чтобы быть абсолютно счастливым, иногда достаточно сухой одежды, горячего чая и осознания того, что твои самые большие проблемы — это отсутствие хлеба к копченому угрю. Ну и еще пара бандитов, но это уже мелочи жизни. В конце концов, каждый волен грести, чем ему больше нравится. И если, имея весла, предпочитают сковородку, это дело вкуса #книжныйшкаф #уменялето

Внезапные находки в Минске 🥰 Конечно же, дома у меня лежит такая книга, изданная еще в первой четверти XX века. И, конечно же, я ее куплю здесь 😃 вообще, цены на книги в Республике радуют своей доступностью (хоть организовывай книжные туры 👉🏻👈🏻)

Полгода этот двухтомник Арсения Несмелова стоял на полке. Подарок от человека, чье мнение для меня имеет вес. Я не могла даже перевернуть обложку. Несмелов давно живет у меня под кожей, я люблю его до спазма в горле. Читать это полное собрание между делом — кощунство. Десятилетия Евгений Витковский собирал по крупицам рассеянный архив Харбина, сверял автографы, очищал тексты от ошибок первого посмертного сборника 1990 года. От этой ответственности давило грудь. Я открыла первый том и надломилась о вторую страницу. Почему-то я считала Несмелова бронзовым певцом Ледяного похода, эпигоном Гумилева с чеканным ритмом. А там — рваный нерв цветаевской кровоточащей строки. «Мы бежим, отбитые от стаи, Горечь пьем из полного ковша, И душа у нас совсем пустая, Злая, беспощадная душа» Несмелову плевать на ярость комфортной эмиграции. Это походная карта, скомканная в кулаке времени. Живой, запутавшийся человек, чья внутренняя империя рушится вместе с внешней. Отдельно рецензенты разбирают фашистский псевдоним Несмелова «Николай Дозоров». Для меня этот факт всегда бросал тень. Но… это была ипотека на жизнь. Гонорары за ежедневные газетные колонки ради миски риса. Свое выстраданное имя он берег только для высокой поэзии, куда не пускал грязь политического заказа. В стихах того же Дозорова звучит глухая тоска обреченного: «Жесток удел, удел изгнанья Кругом нас чуждая страна, Мы чашу горькую страданья И унижений пьем до дна» Зимой 1924 года, уходя из Владивостока в Харбин, Несмелов брал уроки побега у Владимира Арсеньева. Карта автора «Дерсу Узала» лежала в вещмешке, но она почти не пригодилась в ледяной тайге. Империя схлопнулась так быстро, что даже проводники оказались бесполезны. А потом время делает петлю. Валерий Леонтьев, девяностые, танки заходят в Югославию. Бодрый поп-мотив «Каждый хочет любить», а внутри — исковерканный текст несмеловских «Интервентов». Поэзия расстрелянного поручика вернулась в наши кухни через эстраду. Перевернув последнюю страницу, я долго сидела в тишине. Было чувство невероятной благодарности человеку, который сделал подарок со словами «ты поймешь». Меня мучительно тянет к судьбам людей на том самом сломе. Ларисса Андерсен, танцующая босиком на палубе парохода, навсегда застывшая в чужой вечности. Юл Бринер, собирающий свою харизму буквально из пепла владивостокского пожара. Их могло просто не быть, если бы история сделала поворот на один градус. Эта книга — моя попытка понять фундамент личности, когда почву выбивает из-под ног. Что остается, когда нет больше ни страны, ни дома? Только позвоночник воли. Весь выцветший, весь выгоревший. В этот Весенний день на призрака похож, На призрака, что перманентно вхож К избравшим отвращение, как метод, Как линию, - наикратчайший путь Ухода из действительности, - тело Он просквозил в кипевшую толпу И та от тени этой потускнела. Он рифмовал, как школьник. Исключенья Из правил позабытого значенья, И, как через бумагу транспарант, Костяк его сквозил сквозь призрак тела, И над толпой затихшей шелестело Пугливое: российский эмигрант. #книжныйшкаф #эмигрантское

Сжечь. Весь тираж. Это было единственное желание, которое пульсировало в висках с первых же страниц книги Сергея Холодова «Мосгаз и другие преступники Страны Советов». Издательство, накинув на этот труп текста мантию серии «Главная кинопремьера года», выпустило не исторический труд. Оно выпустило полиграфический брак, замаскированный под тру-крайм для тех, кто ностальгирует по пломбиру. Сергей Холодов — историк милиции, человек, который обязан работать с фактами так же скрупулезно, как следователь работает с окровавленными уликами. Но вместо документальной точности здесь каша из имен, дат и редакторских провалов такого масштаба, что за них хочется судить. Анатомия катастрофы: редактура Первое, что бьет по глазам еще на стадии знакомства — работа редактора Арсения Замостьянова. Я не верю, что этот текст читал кто-то, кроме автора. Создается стойкое впечатление, что макет отправили в типографию сразу, пока ажиотаж вокруг сериала не исчез, пренебрегая стадией вычитки корректором и просто здравым смыслом. Опечаток здесь больше, чем биографических данных самого Мосгаза. Текст распадается на атомы: На странице 105 напечатано: «отсутствие привычного МЕЧТА складирования трупов». Мечта маньяка о собственном складе мертвецов — это, безусловно, свежий взгляд на психологию серийных убийц, но вряд ли автор вкладывал именно этот метафорический смысл. Фигуранты дел меняют фамилии от страницы к странице. То Пожидаев, то Полежаев. Читатель вынужден сам угадывать, за кем следить в этом деле, словно в дешевом детективе. Каннибала Николаева внезапно называют Ивановым. Видимо, фамилия Николаев показалась автору недостаточно звучной или слишком сложной для набора. Не знаю. Но глаз режет. Пустота за фасадом: содержание Если закрыть глаза (в нашем случае — буквально зажмуриться) на эту вопиющую безграмотность, остается содержание. И оно разочаровывает не меньше. В аннотации обещают раскрыть истинную историю самого знаменитого советского маньяка, заставившего Угрозыск изменить подходы к работе. По факту мы получаем пересказ статей из Википедии и сценариев старых выпусков телепередачи «Следствие вели…», щедро приправленный банальностями уровня школьного доклада. Здесь нет эксклюзивных архивных документов, поднятых со дна Лубянки. Нет глубокого анализа того, почему советская система породила таких чудовищ и почему скрывала их существование до последнего, боясь пятна на мундире страны развитого социализма. Нет авторских рассуждений. Нет личных интервью с еще живыми маньяками, что есть в книге Евы Меркачевой. Есть только сухие факты, которые легко гуглятся за пять минут абсолютно бесплатно. Единственное, что пытается спасти положение — натягивание модного термина «тру-крайм» на сову советских реалий. Но настоящий тру-крайм требует нерва, пота и запаха страха. А здесь — лишь пыльная папка уголовного дела, пролистанная впопыхах между перекурами. #книжныйшкаф #трукраймныерадости

Трудно верить во что-то, когда ты один и невозможно ни с кем поделиться своими мыслями Я закрыла книгу Дино Буццати «Татарская пустыня» и физически ощутила, как холод пробирается под кожу. Это история не про войну. Это самый страшный хоррор о времени. Молодой лейтенант Джованни Дрого приезжает в крепость на границе с Татарской пустыней. Он думает, что это лишь скучная остановка перед блестящей карьерой. Всего четыре месяца, а потом — настоящая жизнь. Но эта иллюзия тает быстрее утреннего тумана над крепостной стеной. Буццати гениально препарирует женскую тоску по упущенному шансу. Мы смотрим на мир глазами мужчины-офицера, но чувствуем кожей именно женское отчаяние от утекающей сквозь пальцы жизни. Четыре месяца превращаются в годы. Годы — в десятилетия. Вся жизнь уходит на ожидание чего-то великого: вражеского нашествия, смысла, настоящего события. А событие так и не наступает. Пустыня в книге абсолютно живая. Она дышит. Она смотрит тысячей невидимых глаз со своих барханов. И она всегда побеждает без единого выстрела. Потому что ее главное оружие — бесконечное завтра. Завтра придут татары. Завтра начнется бой. Завтра мы станем счастливыми. Знакомо? Мы все немножко живем в Крепости Бастиани, правда? Откладываем себя на потом. Ждем идеального момента, знака свыше, большой любви или той самой работы. Смотрим на горизонт из окна своей рутины. Нам кажется, что застыть в ожидании безопаснее, чем сделать шаг и ошибиться. Самое жуткое в книге — финал. То, как ломается человек, когда понимает масштаб своего самообмана. Когда осознает, что сорок лет смотрел в одну точку просто потому, что боялся отвернуться. «Татарская пустыня» бьет наотмашь. Она оставляет после себя звенящую пустоту и один очень неудобный вопрос к зеркалу: а где сейчас стою я? В начале пути лейтенанта Дрого или уже у его конца? Читать обязательно. Только будьте готовы к тому, что захочется резко купить билет куда-нибудь. Или хотя бы выбросить ежедневник с планами на пять лет вперед. Люди, какими бы близкими ни были их отношения, в сущности, всегда чужие друг другу: если человеку плохо, боль остаётся только его болью, никто другой не может взять на себя хотя бы малую её толику; если человек страдает, другие этих страданий не чувствуют, даже если их соединяет с ним настоящая любовь. И это порождает в жизни одиночество #книжныйшкаф #мировой_экспресс #жаркийЮг

«О том, что мы умрём, нам известно со дня рождения. И потому в определённом смысле можно считать, что мы все рождаемся мёртвенькими» Эта фраза Сарамаго, плотно засевшая на подкорке, буквально вынудила меня вернуться к Чехову. Сегодня ночью короткий рассказ "Пари" стал не идеальной, но заменой сна. Логическая прямая от цитаты к тексту пролегает через понятие растянутой смерти. Если смерть неизбежна с первой секунды жизни, то чем измеряется наше существование? Количеством вдохов или качеством осознания? Банкир и юрист заключают пари именно об этом: является ли биологическое функционирование (пятнадцать лет под замком) эквивалентом жизни? Сюжет для тех, кто не помнит. Роскошный вечер 14 ноября 1870 года, спор о гуманности казни. Юрист-двадцатипятилетка кричит, что любая жизнь лучше пустоты небытия. Банкир, пресыщенный скукой богач, ловит его на слове: два миллиона рублей за пятнадцать лет добровольного одиночного заключения во флигеле. А потом проходят эти самые пятнадцать лет. Банкир разорен. Два миллиона сегодня — это вопрос физического выживания, а не досужая ставка. Ночью перед окончанием срока он пробирается к флигель с кинжалом, чтобы убить спящего юриста и списать всё на сбежавших сторожей. Он находит человека, превратившегося за 15 лет буквально в старика. Бывший юрист спит, но рядом лежит записка, где написано, что книги научили автора презирать материю. Что люди лгут, убивают и умирают ради призраков. Чтобы доказать свое презрение к золоту и спасти банкира от банкротства самим фактом отказа, он уйдет из тюрьмы за пять часов до финала. Сделка будет считаться проигранной. Банкир читает это, плачет от стыда, целует спящего и уходит. Утром выясняется, что юрист исчез. Чехов вскрывает три главные раны каждого из нас: Инфляция времени. Чехов буквально вкладывает в читателя мысль, что время объективно, но цена ему назначается субъективно. Продав свои лучшие годы, юрист получил взамен нечто нематериальное, что невозможно конфисковать ни при каких обысках. Банкротство материи. Самая жуткая сцена рассказа — ночной визит банкира с кинжалом. Деньги, которые 15 лет назад были цифрой на бумаге, превратились в кровь. Чехов безжалостно вскрывает трусость сытого человека: легче стать убийцей, чем признать свою финансовую несостоятельность. Иллюзия свободы. Кто здесь узник на самом деле? Тот, кто сидит под замком с доступом ко всей мировой культуре, или тот, кто ходит по саду, но заперт внутри собственного страха, похоти и бухгалтерских книг? То, как сейчас заканчивается рассказ — финал канонический. Но у раннего Чехова был другой, более жестокий конец. Спустя год после драмы банкир снова попадает на светский раут и легкомысленно заключает новое пари. Ему нужно достать из сейфа ту самую записку юриста как доказательство того, что бедняк может отказаться от миллионов. В этот момент приходит известие: приехал какой-то господин. Это сам юрист. Он падает на колени, рыдает, называет книги «слабой тенью» и просит хотя бы сто тысяч, иначе покончит с собой. Какой финал логичнее? С точки зрения бытовой правды — второй. Люди ломаются. Идеалисты просят денег. Жизнь перемалывает даже тех, кто сидел в хрустальном гробу библиотеки. Печально ли это? Нет, это правда жизни. Она не спрашивает, красива ли она. Она просто есть. Чехов оставил некую абстракцию, идею о возможности свободы от материального. Верил ли в нее сам Антон Павлович? Не берусь судить. Я вообще не люблю упражнения из серии: "что хотел сказать писатель?". Что хотел, то и сказал. Гораздо важнее, что мы сами для себя понимаем. И насколько честны в этом понимании. #книжныйшкаф #классическаяклассика

Эту книгу я открыла по чистой случайности. Я пыталась осилить «Слепоту» Сарамаго — тяжелый, вязкий текст, который требует абсолютной тишины внутри. Мозг запросил детокс под утренний кофе. А в телефоне давно ждала своего часа книга Евы Меркачевой. Идеальный кандидат на роль текста-губки: проглотить за два вечера, забыть через неделю. Спойлер: не вышло ни то, ни другое. Читается она действительно залпом. Но послевкусие оставляет странное. Давайте сразу зафиксируем: если вы только начинаете свое знакомство с российским тру-краймом, покупайте немедленно. Это отличный стартовый пакет. Меркачёва — блестящий журналист-расследователь, и ее главный козырь здесь — фактура. Книга набита сканами уголовных дел, протоколами допросов и уникальными фотографиями реальных преступников. Если вы, как и я, последние десять лет читали и смотрели всё, что можно найти про Чикатило, Сливко или Фишера, вас ждет сильное чувство дежавю. Фабула большинства историй вам уже знакома. Вместо глубокого профайлинга автор часто уходит в пересказ сухих фактов из открытых источников. Мы получаем подробную хронику того, что произошло, но очень мало — почему. Психология преступника остается где-то за кадром. Маньяк у Меркачевой — это функция, ходячий набор девиаций, а не сломанная личность, выращенная средой, травмами и специфическим биохимическим сбоем. Там, где должен начинаться сложный анализ мотивов, текст просто обрывается и переходит к следующему делу. Второй провал — жертвы. Их здесь практически нет. Есть статистика, есть скупые строки протоколов осмотра места происшествия. За сухими цифрами теряются живые люди, чьи истории прерываются ради очередного монолога следователя. Книга концентрируется на хищнике, совершенно забывая о боли тех, кто попал в его лапы. Из-за этого возникает опасный перекос: мы невольно начинаем следить за сюжетом глазами охотника, а не сочувствующего наблюдателя. Лингвистически текст тоже иногда спотыкается. Местами слог становится неоправданно пафосным, появляются шероховатости. Кажется, что расшифровки диктофона и черновики смешались в один файл без финальной редактуры. Так кому её читать? ▫ Тем, кто впервые открывает для себя тему российских серийников и хочет базовую карту преступлений нулевых и десятых. ▫ Любителям true crime journalism, которым важнее сам документ, уголовное дело в переплете, чем кабинетная психология. ▫ Тем, кто ищет идеальный фоновый нон-фикшн — да, под него отлично пишется код, верстаются макеты или делается рутинная работа, требующая концентрации, но не глубокой рефлексии. Кому пропускать? Тем, кто отличает типологию Холмса от классификации Ресслера, читал учебники по виктимологии и знает биографию Бухановского назубок. Если вам нужна глубина, архетипы Юнга, привязка к клиническим диагнозам или хотя бы качественный перевод западных кейсов на нашу почву — пролистывайте. Лучше вернуться к классике вроде Джона Дугласа или поднять старые аналитические отчеты по делам РУБОП. Там грязи и правды гораздо больше, чем в любом премиальном списке. «Я иду искать» работает ровно до того момента, пока вашему мозгу нужен отдых от сложной литературы. Как литература — она поверхностна. Как расширенный спецпроект «Московского комсомольца» в твердой обложке — почти безупречен. Читается быстро, бодрит, но тяжести во вкусе не оставляет. #книжныйшкаф

Только я похвалила себя, что прошла мимо книжного ларька (впрочем, это было не сложно: он закрыт🤣), как книжный выскочил на меня буквально из-за угла… Вазари был неплохим художником, но в историю он вошел не как живописец. Его описания жизни художников стали буквально классикой жанра и, можно считать, породили поклонение перед титанами Возрождения. Фактически, он стал своего рода имиджмейкером Леонардо своими рассказами о его красоте и общем великолепии. Нам останется только верить, ибо проверить точно невозможно 😀 Ну и Вазари — герой очень славной книги. Кому интересна эпоха маньеризма, Флоренция, Медичи и живопись — вам сюда. #вообщенетранжирка #простолюблюкниги

Вероятно, только в мире слепых всё становится таким, как оно есть на самом деле Эту рецензию я откладывала несколько дней. Не потому, что не знала, что сказать, а потому, что слова кажутся слишком стерильными для липкого, физически ощутимого ужаса, который оставляет после себя эта книга. Роман-катастрофа Жозе Сарамаго «Слепота» начинается просто: в безымянном городе люди начинают стремительно слепнуть. Они не проваливаются во тьму, мир покрывается молочно-белой пеленой. И да, это — болезнь. Передаются контактным путем, Государство реагирует единственным понятным ему способом — жесточайшим карантином. Зараженных свозят в заброшенные сумасшедшие дома за колючей проволокой. Внутри этих стен социальный договор умирает за три дня. Очереди за едой превращаются в побоища, власть захватывает банда из первой палаты и устанавливает правило: продовольствие в обмен на женщин. Цивилизация слетает моментально. Вместе со зрением уходит стыд: люди мочатся под себя, спят вповалку, пахнут страхом и грязью. Врач больше не лечит, мужчина перестает быть защитником. Остается голая биология. На этом фоне существует группа героев (Доктор, его Жена, Мальчик в очках), у которых нет имен, только функции. Только один человек сохраняет зрение — жена Доктора. Она симулирует слепоту, чтобы остаться с мужем. Именно она становится глазами группы и последним якорем человечности. Ее зрячесть — это не суперсила, а проклятие и тяжелейшая моральная ответственность. Ей приходится видеть то, во что остальные погружены вслепую. Так что же такое человек? Сарамаго берет скальпель и срезает все наносное: разум, культуру, роли. Но там, где социум умирает, рождается этика малых дел. Остаться человеком по Сарамаго — значит: ☑️ поделиться куском хлеба, даже если голоден сам; ☑️ взять за руку плачущего незнакомца; ☑️ пойти в туалет вместе с девушкой, чтобы ее не изнасиловали по дороге, рискуя получить удар заточкой. Это единственный способ выжить духовно. Те, кто выбирает насилие ради банки консервов, теряют человеческий облик задолго до физической смерти. В финале, когда город начинает прозревать, первый исцелившийся видит перед собой не руины мира, а лицо женщины, которая вела их всех сквозь грязь. Человек — это единственное существо, которое может спасти другое ценой собственного падения. Почему читать это почти невыносимо: 1. Текст-ослепление. Огромные абзацы-периоды без точек, диалоги без кавычек и тире. Сначала кажется выпендрежем, но потом понимаешь: автор лишает тебя зрительных ориентиров. Ты вынужден двигаться по тексту медленно, на ощупь. 2. Физиологичность. Сарамаго пишет о теле без стеснения. Запах немытых тел, слизь, зуд, голод. Никакой красивой метафорической слепоты Серебряного века — только вонючий карантин. Если ваш порог брезгливости низок, первые сто страниц станут испытанием. 3. Моральный террор. Автор отказывает нам в праве на высокомерие. Читатель смотрит на банду насильников со смесью ужаса и облегчения: «Я-то не такой». А потом писатель подсовывает ситуацию выбора: чтобы выжить, нужно отдать девушек на унижение. И мы вынуждены признать: никто не знает, нажал бы он на курок, охраняя мешок картошки. Эта книга не станет любимой. Я не буду перечитывать ее холодным осенним вечером. После нее хочется долго стоять под горячим душем. Но это одна из самых важных книг, которые можно прочесть, чтобы понять границы собственной личности. Сарамаго снял с человечества красивую одежду и показал, что под ней — такие же уязвимые, испуганные существа. Лишь крошечная искра сострадания отличает нас от звериной стаи. Книгу стоит прочитать не ради сюжета, а ради этого холодного ведра воды на голову. Чтобы помнить: пока ты способен отдать последний глоток воды другому — ты все еще человек. Даже если вокруг непроглядная белая мгла. О том, что мы умрём, нам известно со дня рождения. И потому в определённом смысле можно считать, что мы все рождаемся мёртвенькими Кстати. Оказывается есть фильм — от туда я и взяла кадр. И да… смотреть его я точно не готова. #книжныйшкаф #мировой_экспресс #жаркийЮг

Пока на работе идут плотные процессы, писать рецензии сил нет… читать не перестала, даже обдумывать, но вот собрать это все в единую картинку, пока не способна 🥹 Зато принесла вам прекрасное. С этими строками живу последние дни: Люди считают, что все умеют, Но не умеют считать. Ева решила поверить змею [Дурочка ещё та]. Ей этот плод был совсем не нужен, Фрукту цена - пятак. Все начиналось, как легкий ужин, Все начиналось, как легкий ужин, Но что-то пошло не так!. Кто никотин не мешает с алко, Тот проживет до ста. В Дании в море одна русалка Избавилась от хвоста. Принц был красивый и одинокий, Порядочный - не мудак. Девочке сделали длинные ноги, Девочке сделали длинные ноги, Но что-то пошло не так!. Сколько в истории бедных самок Кончило на костре: Жанна входила в горящий замок И уклонялась от стрел, Но изменили огонь и ветер Девочке Жанне Д’Арк. Жанна была никакой ни ведьмой, Девка была никакой ни ведьмой, Но что-то пошло не так!. Выбор фортуны всегда рандомный, Как его поменять? Мама рожала меня в роддоме, И папа хотел меня Летом свозить на рыбалку в Нальчик, Сводить меня на Спартак... Доктор сказал, что родится мальчик, Доктор сказал, что родится мальчик,. Но что-то пошло не так!. Что-то пошло не так, Что-то пошло не так, Что-то пошло, сука, не так! Сола Монова

— Ни в голоде, ни в жажде, ни в любви нет стыда, ибо всё это от Бога Если от приторных открыток со святыми у вас начинается экзистенциальная изжога — книга Никоса Казандзакиса «Последнее искушение Христа» для вас. Христос здесь не парит над волнами. Он потный плотник из Назарета, чье тело предает его на каждом шагу: лихорадка, судороги и липкий ужас перед смертью. Ему отчаянно хочется борща, теплой постели холодным утром и простой человеческой жизни без божественных дедлайнов. Гефсиманский сад в этом романе — не пейзаж для прогулок, а клиническая картина панической атаки. О чем это Казандзакис берет Евангелие не чтобы опровергнуть, а чтобы проверить святость на прочность физиологией. Что будет, если Богу выдать плоскостопие, тяжелый гормональный фон и оставить один на один с собой? Ценность финала определяется ценой отказа. Если бы Мессия родился сразу мраморной статуей, его жертва ничего бы не стоила. Святость невозможна без преодоления животного начала. Здесь лучший друг Иисуса — Иуда, единственный верный апостол, чья работа заключается в том, чтобы вовремя подтолкнуть друга к кресту. А Дьявол выступает самым честным психотерапевтом во Вселенной, обсуждая с Христом условия контракта с небом. Цена слова Текст сочится потом, кровью и дешевым вином. Это чтение физически ломает читателя, вызывая фантомную боль в запястьях. Греческая традиция дает о себе знать театральным надрывом, но сквозь него дышит такая пугающая правда, что после последней страницы руки хочется мыть долго и с мылом. Главное — не беритесь за книгу в Страстную неделю, если планируете семейные ужины. Споров о первородном грехе избежать не удастся. Реакция: ☑️Греческая православная церковь осудила книгу и пыталась запретить её распространение. * Католики добивались изъятия романа из библиотек по всему миру. ☑️Казандзакису отказали в церковных похоронах. На его надгробии в Ираклионе высечена фраза абсолютной свободы: «Ни на что не надеюсь. Ничего не страшусь. Я свободен». Экранизация В 1988 году Мартин Скорсезе снял фильм по мотивам книги. Картина спровоцировала массовые протесты и бойкоты, но осталась в истории как серьезное художественное высказывание о вере, сомнениях и выборе. — Эх ты, несчастный! — воскликнула она. — Бог ведь пребывает не в обителях, а в домах людских! Где муж да жена — там и Бог, где дети да хлопоты, где стряпают, ссорятся да мирятся — там и Бог #книжныйшкаф #мировой_экспресс #жаркийЮг

Владимир Маяковский: человек-мотор, который сломал рифму и вывернул душу наизнанку Сегодня день рождения у человека-глыбы. Владимир Владимирович родился 19 июля 1893 года в грузинском селе Багдади под шум векового леса (его отец был лесничим). Казалось бы, идиллия. Но когда Володе было 13 лет, его отец умер от сепсиса — уколол палец иголкой, сшивая бумаги. Всю оставшуюся жизнь поэт ненавидел булавки, острые предметы и любую физическую боль. В чем его новаторство? «Лесенка». Это не просто странный способ верстки текста, чтобы выбить больше гонорара за строки из прижимистых издателей (хотя миф живучий). Это визуальная партитура для чтения вслух. Маяковский заставлял читателя дышать там, где хочет автор, а не там, где закончилась строка по правилам хорея. Он разорвал классический силлабо-тонический размер вдребезги. Ритм города. До него русская поэзия жила в садах, полях и дворянских гостиных. Маяковский впустил в нее лязг трамваев, гул заводов, запах бензина и крики газетчиков. Его стих индустриален. Поэзия как перформанс. Желтая кофта, разрисованное лицо, дерзкие выходки футуристов («Пощечина общественному вкусу»). Он первым понял, что стихотворение должно звучать как удар хлыста, а поэт должен быть рок-звездой задолго до появления электрогитар. Его творчество делится на два оглушительных акта: До 1917-го: Апокалипсис внутри. «Облако в штанах», «Флейта-позвоночник» — это крик человека, запертого в собственном теле и безответно влюбленного (в Лилю Брик, перевернувшую всю его анатомию чувств). Здесь нет надежды, есть только колоссальное эго, которому тесно во Вселенной. И именно на этом фоне «Послушайте!» звучит особенно пронзительно — как попытка найти точку опоры не в собственной боли, а в сострадании. После 1917-го: Попытка заменить Бога государством. Маяковский искренне поверил, что революция сделает людей счастливыми. Он променял свою личную боль на агитационные плакаты РОСТА и поэмы о Ленине. Он строил социалистический миф кирпичик за кирпичиком. Но система переварила романтика. Когда власти начали критиковать его за «формализм», а пьесы «Клоп» и «Баня» встретили ледяным молчанием, броня дала трещину. Факт, от которого мороз по коже: Незадолго до гибели, в Париже, он безумно влюбился в эмигрантку Татьяну Яковлеву. Поэт оплатил ей доставку цветов на год вперед, надеясь вернуться или вызвать ее обратно. Цветы приносили ей еженедельно даже после того, как Маяковского не стало. Говорят, этот денежный перевод закончился аккурат в день его самоубийства. Маяковский покончил с собой 14 апреля 1930 года. В предсмертной записке он просил никого не винить и оставил фразу, которая объясняет всё его творчество лучше любых литературоведческих диссертаций: «У меня ни одной счастливой весны». Он хотел быть понят своей страной. Вместо этого страна превратила его в гранитный памятник самому себе. Читайте живого Маяковского — громкого, ранимого, невыносимого и гениального. Человека, который мог строить социализм днем, а вечером тихо спрашивать у неба, зажег ли Бог сегодня звезду для кого-то важного.

Итало Кальвино, «Если однажды зимней ночью путник»: Десять раз в чужую постель и ни разу — к финалу Южная Европа в литературе делится на два типа: те, кто пишет о страсти к пасте, и итальянские интеллектуальные садисты вроде Кальвино. Я открываю эту книгу каждый раз, когда мне нужно напомнить себе, что такое настоящий абьюз со стороны текста. Представьте картину: вы купили долгожданную новинку, заварили Lavazza, укутались в кашемировый плед… открываете первую страницу, а там написано о том, как вы (буквально вы) купили новый роман, который оказывается бракованным. Далее, вы идете менять экземпляр, снова открываете его дома — и попадаете в совершенно другую историю. И так десять раз подряд. Это идеальный гимн созависимости читателя. Почему мы терпим этот газлайтинг: Кальвино препарирует сам акт чтения с цинизмом опытного патологоанатома. Он доказывает простую вещь: нам не нужен финал. Нам нужна эта сладкая пытка предвкушением. Текст дробится, сюжетные линии обрываются ровно в тот момент, когда героиня начинает снимать чулки или герой достает пистолет из ящика стола. Читать это физически больно, потому что внутренний перфекционист бьется в истерике от недосказанности, но остановиться невозможно — вдруг следующая глава наконец-то окажется той самой? Спойлер: нет. Вас просто профессионально держат во френдзоне библиофила. Это лучшая метафора современного потребления контента. Мы скачиваем сериалы, смотрим первые серии десяти разных шоу одновременно и бросаем их, потому что они недостаточно цепляют за первые 15 минут. Кальвино написал об этом задолго до эпохи стримингов, превратив саму структуру книги в бесконечную ленту рекомендаций. Зачем страдать осознанно: ✅ Книга работает как швейцарские часы. Каждая прерванная история стилистически безупречна: здесь есть шпионский нуар, восточная философия, деревенская проза и жесткий эротический триллер. Кальвино мастерски меняет маски, и каждая из них сидит идеально. Ты страдаешь не от плохого текста, ты страдаешь от того, что у тебя отбирают слишком хороший текст. ✅ Удар под дых переводчику. В романе появляется персонаж по имени Людмила. Если вы думаете, что это глубокое погружение в славянскую душу, то вы глубоко ошибаетесь. Она существует исключительно ради одной-единственной филологической шутки над русским языком, которую провернул переводчик, за что ему хочется пожизненно запретить въезд в Тоскану. Это уровень литературной дедовщины, от которого становится смешно сквозь слезы. ✅Диалоги двух читателей. Центральная линия романа — общение Лжеца (Луиджи) и Людмилы между попытками дочитать свои книги. Их разговоры о природе литературы, издательском бизнесе и поиске смыслов постепенно вытесняют сами сюжеты. К середине книги понимаешь, что главные герои — это не персонажи внутри историй, а мы с вами, пытающиеся найти логику в хаосе. Почему хочется швырнуть книгу в стену: ✔️ Интеллектуальный нарциссизм. Примерно к пятому обороту сюжета ловишь себя на мысли, что автор откровенно издевается. Он знает, что вы хотите развязки, он видит ваше нарастающее раздражение — и именно поэтому подсовывает вам одиннадцатую главу про теорию заговоров и изготовление фальшивых книг. Если вы ищете утешения, эмпатии или хотя бы внятной истории любви перед сном — проходите мимо. Эта книга выпьет вашу нервную систему через трубочку. ✔️Холодность конструкции. За всей этой игрой в метапрозу иногда теряется живой нерв. Персонажи внутри обрывков — лишь функции, шахматные фигуры для демонстрации приема. Вы никогда не начнете им сопереживать всерьез, потому что таймер уже тикает, и Кальвино вот-вот нажмет кнопку удаления файла. Читать строго дозированно, желательно днем, имея под рукой бутылку хорошего вина или успокоительного. Это не та книга, которую глотают запоем. Ее смакуют, проклинают, откладывают на неделю, чтобы остудить голову, а затем возвращаются. Идеальный выбор для тех, кто перечитал всю классическую линейную прозу и теперь хочет, чтобы литература сделала ему по-настоящему больно. #книжныйшкаф #мировой_экспресс #жаркийЮг

Вчера днем случайно в скоплении московских крыш уловила знакомое название. Возвращаясь домой увидела его же рядом с подъездом. Вот так судьба вечера была решена. Историю Ионесяна знаю от и до, но была надежда, что автор сможет удивить. Пока впечатления неоднозначны, но продолжаю #впроцессе

Для выработки характера необходимо минимум два раза в день совершать героическое усилие. Именно это я и делаю: каждое утро встаю и каждый вечер ложусь спать. — Сомерсет Моэм «Луна и грош» Я сейчас читаю 📚

никогда еще цитата не была настолько про меня😃

Человек верит в то, что может объяснить, — или думает, что может. Я же ни в какие смысловые рамки не втискивалась Признаюсь: я планировала в июне почитать что-то из Фолкнера, либо обожаемого Стейнбека, на худой конец Апдайка, но... Кстати, это вообще моё любимое слово в текстах в последний год. Я про «но», конечно. В общем, что-то пошло не так. Хотя чего уж… Питерсон, Гомбрих, Панофски, которых я брала буквально кавалерийским наскоком, к концу июня отжали меня, как говорили во времена моей юности (поправила паричок 😇), в хлам. Любые глубоко интеллектуальные книги вызывают неумолимую дрожь в руках. Так что пошла я смотреть в сторону чего-то приторно-сиропного и ванильно-сахарного. То есть, в сторону любовных романов. И в роли шоколадного батончика для мозга выступила книга Эми Хармон «О чём знает ветер» (эта книга прекрасна ещё и тем, что я никак не могу запомнить её название). ...и, как ни странно, этот «батончик» оказался с неожиданной начинкой. С одной стороны, да, это та самая ванильная патока, где героиня, конечно же, не от мира сего, а герой — суров, брутален и раним, как фиалка на болоте. Сюжетные ходы порой предсказуемы до зубовного скрежета, а диалоги балансируют на грани подростковой драмы. Если вы ищете здесь глубокомысленную философию, вас ждёт жестокое разочарование. Это не Фолкнер. И совсем даже не Апдайк. Но. Вот оно, моё любимое слово. Именно оно спасает эту историю. Я оценила в ней погружение в историю Ирландии. Эми Хармон, словно экскурсовод с подвешенным языком, водит тебя по зелёным холмам и заставляет слушать ветер, который помнит больше, чем все учебники. Она искусно вплетает в повествование реальные события, делая это живым фоном для личных драм. Хотя, справедливости ради, иногда этих деталей становится слишком много, и повествование начинает напоминать учебник. В некоторые моменты мне приходилось прерывать чтение и обращаться к чтению исторических статей о том периоде, чтобы разобраться, кто все эти люди, как они относятся друг к другу и что за чем следует. А еще. Меня неистово умиляет, что, как правило, в таких романах в прошлом оказывается человек, который идеально знает историю периода. Вплоть до дат. До дня и чуть ли не до секунды. Какое потрясающее совпадение же, не правда ли? 📚Сильные стороны: атмосфера и история (главный козырь), поэтичный стиль и цепляющая история семьи. 📖Слабые стороны: сахарный передоз (герои слишком идеальны), предсказуемость сюжета и исторический перегруз. Роман Эми Хармон традиционно сравнивают с «Чужестранкой». Что неудивительно — троп с попаданкой напрашивается на параллели. Но если роман Хармон — это попытка сбежать от реальности, то мир Дианы Гэблдон — это попытка выжить в ней, пусть и в прошлом. Это сравнение двух полюсов одного жанра: идеализированной мечты и суровой действительности. Это как сравнивать эпический исторический блокбастер и уютную мелодраму для девичника. Если «Чужестранка» Дианы Гэблдон — это суровый реализм и стакан односолодового виски на камнях, то «О чём знает ветер» — это горячий шоколад с маршмеллоу и карамельным сиропом. Что ближе, что интереснее — решает каждый сам для себя. Есть дороги, что неминуемо ведут к сердечной боли; есть события, вовлекаясь в которые человек душу теряет – и потом уж так и живет, без души, без сердцевины. Ищет утраченное, бедняга. #книжныйшкаф #мировой_экспресс #американскиедали

Иногда вы можете вести себя очень умно, если способны просто заткнуться. Когда я впервые взяла в руки этот кирпич (а иначе его и не назовёшь), меня охватила паника. Объём пугал до дрожи в коленках. Это был тот самый случай, когда ты понимаешь: на чтение уйдёт вечность. И я бы, может, так и оставила его собирать пыль на полке (тем более, не на мой полке), если бы не подруга. Она посмотрела на меня своим фирменным взглядом, полным экзистенциального отчаяния, и сказала сакраментальную фразу: «Я не представляю своей жизни без этой книги». Что ж, вызов принят. Я мужественно кинулась грудью на амбразуру структурирования и познания. Медленно, страница за страницей, я продиралась сквозь дебри юнгианского психоанализа, эволюционной психологии и библейских аллюзий. Честное слово, читала я это произведение, а не слушала вполуха под шум кофемашины — текст требует полного погружения. И знаете что? Этот парень, Питерсон, оказался тем ещё шоуменом от философии. Он умудряется говорить о чистоте своей комнаты как о первом шаге к победе над мировым хаосом. Серьёзно? Да! Но работает же. Его манера — это такой суровый канадский дедушка, который вместо сказки на ночь рассказывает тебе, почему нужно перестать ныть и начать нести ответственность. Для англосаксов такое миссионерство — вообще в порядке вещей, они привыкли спасать заблудшие души через self-help литературу. Я сама человек верующий, но стараюсь никому ничего не навязывать, а вот Джордан прёт напролом, и в этом есть своя прелесть. Книга абсолютно монументальна. Это не просто набор советов, это попытка создать новую мифологию для потерянного поколения. Правило №1: выпрямись и расправь плечи. Звучит банально? Попробуйте сделать это, когда кажется, что весь мир ополчился против тебя. Сразу чувствуешь себя немного титаном, которому море по колено. Это тяжёлый труд — читать Питерсона. Иногда хотелось выть от обилия сложных терминов. Но именно эта сложность заставляет мозг работать. Ты закрываешь книгу уставшим, но странно просветлённым. Словно после генеральной уборки в собственной голове. Вердикт: читать обязательно. Даже если вы потом будете плеваться и спорить с автором до хрипоты, это будет один из самых полезных споров в вашей жизни. Может быть, вы лузер. А может, и нет. Но если вы таковым являетесь, вы не обязаны продолжать в том же духе. #книжныйшкаф #мировой_экспресс #американскиедали