Антология идей

Пора выходить из цифрового небытия Периодически встречал в текстах и публичных выступлениях некоторых философов обращение к интуиции как аргументу, как будто идеи или позиции, прошедшие проверку интуицией, являются более сильными. Мне это казалось странным, поскольку более близкие мне научные исследования практически всегда выходят за пределы интуиции, которая клеймится как систематически неточная. Существует даже идея о том, что наука развивается в сторону более контринтуитивного, поскольку то, что может быть понято, изучено и разобрано среднестатистическим человеком с улицы, не требует применения более строгих методов. В когнитивной психологии интуиция часто рассматривается с позиции двух-процессных теорий мышления (dual-process theory), где один из двух процессов как раз и описывается как интуитивный. К сожалению, в конкретных исследованиях под интуицией понимают очень разное. Но есть несколько попыток систематизировать различные механизмы, лежащие в основе интуиции, чтобы в них не путаться. В рамках одной из таких попыток авторы предлагают различать 4 типа интуиций: 1) Ассоциативная интуиция. Постоянно сталкиваясь с различными событиями, мы накапливаем «статистическую» информацию о них, которую можем частично или полностью не осознавать. Эта информация может быть источником для последующих оценок или решений: часто встречающееся или просто знакомое может интуитивно оцениваться как более позитивное, опыт успешного преодоления затруднений может интуитивно подталкивать к схожим решениям в будущем, а накопленный опыт потерь в какой-то области может приводить к интуитивному избеганию схожих решений из-за не всегда понятного самому человеку эмоционального возбуждения в моменте. 2) Интуиция соответствия. Похожа на предыдущую, но предполагает более сложный механизм, включающий соотнесение ситуаций, объектов, событий со схемами и прототипами из памяти. 3) Аккумулятивная интуиция. Мы можем принимать решения на основе неосознаваемого процесса накопления свидетельств в пользу одной альтернативы или другой. На параметры этого процесса в моменте влияет гигантское количество факторов, часть из которых мы можем не осознавать. Решение же принимается, когда количество свидетельств за альтернативу превосходит определённый порог. 4) Конструктивная интуиция. Сталкиваясь с какой-то задачей, мы конструируем ментальную репрезентацию этой задачи, она может быть внутренне согласованной или содержать противоречия/несостыковки. Какие-то части репрезентации мы можем не осознавать, но всё равно можем интуитивно оценивать согласованность наших представлений. В следующий раз, когда увижу в философском рассуждении апелляцию к интуиции, попробую докопаться, что имеется ввиду.

Про психологию, начиная с момента её официального возникновения как научной дисциплины, говорят, что она в кризисе. И нигде этот кризис не проявляется так явно, как в теоретическом плюрализме, то есть в единовременном сосуществование различных теоретических представлений о психике человека. Некоторые из них друг с другом конфликтуют, некоторые относятся друг к другу как параллельные вселенные, а у некоторых всё же получается состыковаться в какую-то более общую научную картину мира (правда довольно локальную по масштабам). Как с этим быть и как в этом ориентироваться когнитивному психологу, который опирается на идеи методологического сциентизма? Я в прошлом году попытался ответить на этот вопрос в своём выступлении на летней школе, опираясь на собственные наблюдения и многочисленные холивары с представителями альтернативных подходов в психологии. Запись и презентацию с выступления прилагаю: https://youtu.be/lZfX6LCJqGI?si=f603H6ptSmTowP3s

На днях наткнулся и сразу приобрёл на ярмарке non-fiction небольшую книгу Густава Теодора Фехнера, отца-основателя психофизики. Но книга была совсем не про психофизику, она оказалась свежим переводом работы про сравнительную анатомию ангелов. Буквально. Оказывается, помимо научных трудов у Фехнера была целая серия спекулятивных и абсурдистских работ, которые он писал под псевдонимом доктор Мизес. В частности, он написал небольшую книгу под названием «Доказательство, согласно которому Луна состоит из йода». В этой книге он утверждал, что жёлтый цвет Луны похож на цвет йода при нанесении на кожу, а это доказывает, что Луна скорее всего состоит из йода. Таким образом, он высмеивал врачей того времени, которые строили свои концепции на основе поверхностных ассоциаций и небольшого количества клинических случаев. В другой своей работе «Перевёрнутый мир» он допускал существование альтернативной реальности, которая отличается от нашей тем, что все причины стали следствиями, а следствия – причинами. В «Сравнительной анатомии ангелов» Фехнер сетует на то, что большинство сравнительных исследований в естествознании проводятся на низших существах. Нет, чтобы их провести на более высших существах по отношению к человеку – ангелах, и понять, как они устроены. Сначала он доказывает с разных сторон, что более гармоничное существо должно быть лишено всех несовершенств, то есть неровностей, ямок, угловатостей, асимметрий человеческого тела. Если всё это мысленно убрать, то получается шар. Затем он указывает на то, что высшие существа должны существовать в лучшем месте, чем Земля. А Солнце в свою очередь «превосходит как король» все другие небесные тела в солнечной системе. И если ангелы живут на Солнце, и их среда обитания напрямую связана со светом, то основное, что у них должно быть - глаза. Следовательно, ангелы – это шарообразные глаза, живущие на Солнце. Но из-за особенных условий на поверхности Солнца вроде высокой температуры и давления скорее всего они представляют собой пузырьки тумана, наполненные кислородом или водородом. В общем, это очень краткий пересказ рассуждений Фехнера, в которых он помимо всего прочего обсуждает облик, чувства, язык ангелов, есть ли у них ноги и т.д. И всё это с различным по степени абсурдности обоснованием, но очень в стилистике философов-современников Фехнера.

По ощущениям навыки теоретической работы в меньшей степени представлены в современном психологическом образовании по сравнению с навыками в области экспериментальной психологии или обработки данных. Тем ценнее становятся материалы, которые позволяют хоть как-то сориентироваться в этом поле. На русском языке (во всяком случае пока) большая часть подобной литературы, к сожалению, либо уходит в своих спекуляциях совсем далеко от конкретной практики экспериментальных и эмпирических исследований, либо погружается в глубины постмодернистских идей о релятивизме истины и неклассических/постнеклассических идеалах научной рациональности. Из тех англоязычных материалов, что мне показались полезными: 1) Список источников по введению в теоретическую работу от Эйко Фрида (там есть, ссылки как на статьи, так и посты из блогов исследователей). 2) Классный учебник «Theoretical Issues in Psychology», который переиздаётся уже в третий раз и содержит в себе как общие главы из философии и методологии науки, так и более специализированные главы про модели в когнитивной психологии. 3) Материалы мастер-класса Айрис ван Рой, о котором я уже писал, про то, что можно считать хорошей теорией. To be continued...

Меня довольно давно интересует тематика когнитивных искажений, и я каждый раз радуюсь, когда нахожу статью, хоть сколько-то проясняющую что-то в психологических механизмах. К сожалению, большая часть статей посвящена каким-то прикладным аспектам (напр. насколько распространены когнитивные искажения в медицине или как использовать их для своих целей в маркетинге/менеджменте). Одной из проясняющих для меня хоть что-то статей оказалась работа группы американско-нидерландских исследователей под эгидой Национального бюро экономических исследований США. Авторы решили проверить довольно старую идею о том, что когнитивные искажения будут возникать с меньшей вероятностью, когда «ставки слишком высоки». Логика в данном случае следующая: за возникновение когнитивных искажений отвечают скорее интуитивные процессы, а если очень важно дать правильный ответ, то люди меньше полагаются на интуицию и больше замотивированы решить аналитически. Для проверки этой идеи в Кении, в Найроби испытуемым-студентам платили по-разному за правильные ответы в чаще всего используемых задачках на когнитивные искажения (в одной группе не платили совсем, во второй платили по 1.30 $, а в третьей по 130$). В общем получилось, что время ответа у испытуемых сильно росло с увеличением вознаграждения, а вот правильность ответов практически нет. То есть студенты меньше полагались на интуитивные процессы, больше старались, но этого оказалось недостаточно. С одной стороны, это свидетельство того, что когнитивные искажения нельзя «закидать деньгами» и некоторые ошибки не уходят даже если постараться (что противоречит некоторым идеям из наивной педагогики). Хотя это не приговор, речь скорее идёт о том, что одних только стараний недостаточно. А с другой стороны, подобный результат в очередной раз показывает относительную автономию когнитивных процессов от мотивационных.

Совсем не специализируюсь на клинической психологии и психиатрии и со скепсисом отношусь к эволюционным объяснениям, но некоторые идеи оттуда заставляют задуматься. В частности, такой идеей оказалась эволюционная парадоксальность шизофрении. Парадокс заключается в том, что наследуемость риска возникновения шизофрении (с учётом того, что это класс расстройств с большим количеством подвидов) достаточно велика, судя по близнецовым исследованиям. При этом по статистике наличие подобного расстройства снижает вероятность появления потомства у человека. Исходя из этого, с точки зрения механики естественного отбора генетический компонент склонности к шизофрении должен постепенно нивелироваться. Есть довольно большое количество эволюционных гипотез, пытающихся разрешить этот парадокс. Одна из наиболее популярных (mismatch hypothesis) предполагает, что всему виной могут быть изменения средовых факторов. То есть то сочетание генов, которое связано с риском возникновения шизофрении долгое время не встречалось с нужными средовыми факторами, чтобы шизофрения возникла и снижала вероятность передачи этих генов дальше. Что же это за нужные средовые факторы? В качестве кандидатов называют хронический стресс, микробные инфекции, поражающие нервные ткани, а также особенности микробиоты кишечника, что неожиданно. Хотя сейчас довольно большое количество работ про так называемую ось «микробиота-кишечник-мозг».

Пару лет назад в Институте психологии РАН вышла монография, которая называется «Научные подходы в современной отечественной психологии». В целом, идея систематизировать подходы ныне действующих исследовательских групп в России супер-амбициозная и крутая, поэтому ожидания у меня были скорее положительные. Академическое психологическое сообщество довольно сильно фрагментировано, поэтому всегда интересно узнать, чем занимаются коллеги, находящиеся за пределами зоны твоих научных интересов и за пределами твоего подхода. Но, к сожалению, ожидания не оправдались. С одной стороны, редакторы не смогли удержать какое-то единообразие в том, что считается подходом. И в результате оказалось, что к подходам одинаково относятся теория деятельности, наукометрический подход, междисциплинарный подход, историко-эволюционная оптика и т.д. С другой стороны, есть некоторые сомнения относительно адекватности выбора масштаба описанных «подходов». Некоторые главы написаны так, что складывается впечатление, что речь идёт о подходе имени одного человека – автора конкретной главы. В то время как другие главы представляют описание целой традиции и идей нескольких поколений исследователей (например, культурно-исторический подход). И наконец, самое грустное – жанр, в котором написана большая часть этой монографии. За редким исключением, это либо методология в плохом смысле этого слова (спекулятивные рассуждения о судьбе и принципах психологической науки, оторванные как от современной философии, так и от проблем и достижений реальных эмпирических исследований), либо рефлексивное эссе с элементами автобиографии автора, либо идеологический обзор традиции исследований, содержание которого больше определяется сакральными идеями давно почивших классиков и ингрупповым фаворитизмом по отношению к представителям этой традиции. Может быть сама затея систематизировать содержание очень разной академической психологии в России - дело заведомо неблагодарное. Но монография демонстрирует, что бывает, когда социальная структура науки начинает довлеть над её содержанием.

Постепенно выхожу из цифрового небытия… Недавно наткнулся на свежую статью Эстер Буассен и Гордона Пенникука (одного из лидеров психологических исследований процессов принятия решения и рассуждения) про индивидуальные различия, которые могут определять эффективность тренировок, направленных на преодоление когнитивных искажений (debiasing). Сам по себе исследовательский вопрос довольно интересный: почему специальные тренировки помогают одним людям преодолевать когнитивные искажения, другим – не помогают, а третьи и вовсе не нуждаются в подобных тренировках и не демонстрируют склонность к определённым когнитивным искажениям с самого начала? Большинство исследований когнитивных искажений опираются на двух-процессные теории, которые различают процессы Типа 1 (автоматические и интуитивные) и процессы Типа 2 (контролируемые и аналитические). Предполагается, что когнитивные искажения возникают благодаря срабатыванию процессов Типа 1, которые могут порождать ошибочные интуитивные ответы. Поэтому для того, чтобы справиться с когнитивными искажениями нужно вовремя обратиться к процессам Типа 2. Хотя, как указывают авторы, и этого бывает недостаточно и могут возникать ошибки рационализации – когда ошибочный интуитивный ответ не оттормаживается и пересматривается, а скорее дополнительно обосновывается за счёт включения процессов Типа 2. Поэтому содержание тренировки должно влиять и на процессы Типа 1, чтобы человек мог заметить неверный интуитивный ответ, и на процессы Типа 2, чтобы мог воспользоваться оптимальной аналитической стратегией и найти правильный ответ. В общем, авторы предположили существование двух основных причин, почему могут не работать такие тренировки на конкретных людях: - люди не могут полностью понять содержание тренировки и использовать её потом (нехватка интеллектуальных способностей), - люди не готовы вкладывать достаточно усилий, чтобы понять содержание тренировки (нехватка мотивации). В результате экспериментального исследования оказалось, что за второй вариант больше свидетельств, чем за первый. И поэтому предлагается, чтобы тренировки работали – дополнительно работать с мотивацией людей и с мыслительными диспозициями, которые могут стоять за мотивацией мыслить правильно.

Всем привет :) Давно хотел вернуться в блог, и вот он повод – вышла книга с моим скромным участием. Книга о современных исследованиях мышления в когнитивной психологии. Мои дорогие коллеги Владимир Феликович Спиридонов и Никита Иванович Логинов пишут о классических и современных исследованиях мышления и воплощенном познании. Я добавляю про то, как научение и эмоции влияют на мышление. Книга интересная, современная, покупайте, скидывайте фотки с книжкой и всячески распространяйте информацию о ней :) Тут можно скачать электронную версию с небольшой скидкой.

Вышла наша с коллегами книга про мышление)

3) Стратегия № 3 (Обоснование самоценности через сравнение с искусством и другими формами культуры) Мадни Анна Я к фундаментальной науке отношусь как к искусству и философии. Зачем нужно искусство? Можно наседать на аргумент силы пропаганды или других форм убеждения, но для меня, что наука, что искусство, что философия самоценны. Они нужны, потому что без них никак. Приближаться к правде о себе и мироздании для меня хорошо само по себе, это просто благо: причем и на индивидуальном уровне для меня самой и на общечеловеческом уровне - для всего общества. Я (Логинов Никита) Некоторые социологи науки сравнивают фундаментальную науку с религиозным культом, в котором адепты этого культа связывают свою жизнь со служением Истине. Эта точка зрения подчёркивает автономию науки и наличие собственных этических и ценностных ориентиров, часть из которых противоречат ориентирам в прикладных исследованиях. Стратегия № 4 (Указание на то, что прикладное знание помогает решать уже решённые кем-то задачи, а фундаментальное несёт в себе потенциал решения будущих профессиональных задач) Мадни Анна Да, я люблю ехидничать про 13 нобелевских премий от 1901 до 1945 года (когда ни о каких смартфонах никто не думал), без которых не было бы никакого тиктока на мобиле. Или еще есть поучительная история про открытие жидких кристаллов (в 1888 году!), которые сейчас во всех экранах/мониторах и вообще ВЕЗДЕ, но никому не были нужны 80 лет после открытия! Но это все равно акцент на прикладных выгодах человечества, что хороший аргумент для грантов и практической значимости, но лично в моей системе ценностей точно не находится на первом месте. Я (Логинов Никита) Мы в целом ограничены в своих предсказательных способностях и поэтому не можем однозначно сами по себе ответить на вопрос о том, как то, что мы учим пригодится в практике. И если есть какие-то, например, психотерапевтические инструменты, которым учат для конкретного запроса и конкретного контекста, то это обучение тому, как решать уже кем-то когда-то решённые профессиональные задачи, а решение новых задач требует фундаментального бэкграунда. Но мы не сможем указать, какая часть фундаментального бэкграунда однозначно пригодится в будущем, а какая – нет. Поэтому фундаментальная наука должна строится по своим принципам без обращения на какую-то потенциальную практическую значимость.

В последнее время довольно часто натыкаюсь на ситуации, в которых необходимо защищать фундаментальные научные исследования от нападок со стороны практико-ориентированных людей (от чиновников, которые не всегда понимают, зачем финансировать то, что не приносит сиюминутной пользы; от коллег-практиков, которые не видят смысла в том, что им не может помочь в работе; от студентов, которые уже решили стать практиками и не понимают, зачем им учить фундаментальные теории). Я поспрашивал своих коллег о том, как бы они ответили на вопросы "А зачем это учить, если это не пригодится в практике" или "зачем это исследование, если оно не помогает решить практический запрос". На примере моего и их ответов можно обнаружить несколько возможных стратегий защиты фундаментальной науки. Если вам приходят идеи, о каких-то ещё стратегиях – делитесь, пожалуйста, в комментариях! 1) Стратегия № 1 (Ответная атака на прикладную область) Ардисламов Владлен Прикладная психология — это сравнительно молодая область, в которой много в том числе идей и практик очень низкого качества. Короче говоря, у человечества мало "готовых рецептов" того, что стоит делать, чтобы прийти к какому-то результату. Некоторые "рецепты" откровенно плохие (а-ля расстановки по Хеллингеру), какие-то хорошие, но непонятно, когда сработают, а когда - нет. У нас нет такого количества прикладного психологического знания, достаточно точного и обширного, чтобы можно было не париться "фундаменталкой" и просто учить «прикладнуху». Можно заучить "что надо делать" в такой-то ситуации и модель своего подхода, но у этого всегда будет узкая область применения. Поэтому фундаментальное знание необходимо, потому что оно предлагает лучшие из имеющихся моделей того, с чем мы имеем дело, когда осуществляем какую-то психологическую работу. Более того, она предоставляет множество моделей, и это плюс, потому что по факту, чтобы делать хорошо, нужно зачастую пользоваться несколькими моделями и быть в этом плане гибким. 2) Стратегия № 2 (Демонстрация примеров использования фундаментальных исследований в практике или в повседневной жизни) Морозов Максим Зачем учить математическую статистику и ОПП (общепсихологический практикум)? Это же мне в практике не пригодится. А вот Полу Янгу, создателю схематерапии пригодилось. Для проверки эффективности своей терапии они сделали тест и рассылали его всем терапевтам из своей ассоциации (и ясен пень только эта ассоциация может выдавать дипломы). Тест проводился с клиентами до и после. По нему оценивалась эффективность терапии и эти результаты публиковались. Соответственно, знания о том, как делаются тесты, что такое альфа кронбаха, эффект тестирования и прочее помогут понять, норм тема делается, или не очень. А без статистики не будет понятно, эффективна эта терапия или нет. И так как в западных странах есть тренд на доказательную терапию, то я думаю таких замеров эффективности со временем будет всё больше. Зачем мне ложные воспоминания, если я не исследователь памяти? Помогает проще относится к жизни, когда человек слишком настойчив, доказывая вам, что эта история реально случилась с вами. Так как ложные воспоминания могут переписываться, это даёт вам большую свободу в изменении своих травматичных воспоминаний. И они будут меньше влиять на вашу жизнь. Кстати, техника рескриптинга из схематерапии именно на этом принципе и основана. Зачем мне теории восприятия? Для интуитивно понятного дизайна (Дональд Норман). И для ответа на вопрос, вот если человек слепой от рождения, стоит ли ему его восстанавливать (при возможности) или развивать какое-то искусственное зрение типа камеры, которая преобразует свет в тактильные сигналы. Нужно ли запариваться или зрение всё равно не вернётся? Зачем нам нужны старые классические психологические теории? Например, теория Курта Левина. Они помогают понять очень важную вещь: причины поведения человека лежат во взаимодействии личностных и ситуативных факторов. Это то, что не умеет применять ни один обывала, но может использовать психолог

Недавно прочитал книгу Джерома Брунера «Acts of Meaning», в которой он сетует на то, что когнитивная психология отошла от целого ряда важных идей и целей, заложенных в неё основателями на заре когнитивной революции. Одна из таких целей была связана с преодолением различных табу и ограничений в отношении использования субъективных ментальных состояний как объяснительных конструктов. И если когнитивные психологи добавили в свой концептуальный аппарат немного ментализма в виде описания процессов переработки информации, пытаясь учесть ошибки бихевиористов, то всё равно позитивистские позиции ограничили использование таких интенциональных состояний, как убеждения, намерения или желания из-за чрезмерного субъективизма. По мнению Брунера основной источник недоверия к субъективным состояниям в качестве объяснительных конструктов связан с довольно часто встречающимся рассогласованием между тем, что люди говорят и тем, что они делают. Действительно, на данный момент известно большое количество экспериментальных исследований, которые показывают несоответствие вербальных самоотчётов и поведенческих данных. Самым классическим примером можно считать исследование Ли Росса и Роберта Нисбетта, в котором они показали, что в вербальных самоотчётах испытуемых в ситуации выбора не представлены факторы, влияющие на выбор или искажающие его. Однако, Брунер указывает на то, что в ситуации противоречия поведения и самоотчётов когнитивные психологи обесценивают самоотчёты, поскольку они не позволяют предсказывать поведение. Как будто поведение является более важным или более реальным, а то, что говорят люди о себе, о других, о мире вокруг становится чем-то заведомо неточным, иллюзорным и ошибочным. Хотя в повседневной жизни отношения между поведением и вербальной активностью не являются такими односторонними. Если человек ведёт себя оскорбительно, то мы можем обратиться к его высказываниям о его намерениях. И в зависимости от того, совпадает ли то, что говорит человек и как он себя ведёт или не совпадает, у нас поменяется отношение к его поведению. По мнению Брунера научная психология должна скорее учитывать, как поведение будет интерпретироваться с точки зрения различных интенциональных состояний, о которых становится известно через вербальные самоотчёты. Также отдельно стоит обращать внимание на причины соответствий и несоответствий между тем, что люди говорят и что люди делают. Всё это позволяет Брунеру сформулировать проблему значения, которое редко представлено в системе когнитивно-психологических объяснений, хотя в повседневной жизни люди разделяют друг с другом общие значения, ценности, смыслы, посвящают им свои жизни, умирают за них и т.д. И возможно субъективные состояния, содержащие в себе эти значения, могут быть достаточно полезными объяснительными конструктами.

Поэтому представления о теории эволюции у обывателей можно изучать как социальное представление, связанное в том числе с конфликтом между креационистами и популяризаторами науки, а можно изучать наивные теории эволюции чисто как когнитивный феномен, описывая систематические сложности с пониманием этой теории у школьников и студентов. Но для представлений о каком-нибудь фотосинтезе скорее всего подойдёт только когнитивный подход в силу отсутствия социальной напряжённости или причины, почему у реальной или возможной социальной группы возникнет необходимость в консенсусе по этому поводу. Хотя социальный конструктивизм, на который опирается теория социальных представлений, скажет, что в социальной реальности возможно всё, что угодно. Основная проблема может быть связана с конкретными эмпирическими исследованиями, где используется метод интервью или распространённый метод исследований социальных представлений по Вержесу, когда бывает практически невозможно определить, где в результатах наивных представлений нечто социально-психологическое, а где уже обще- и когнитивно-психологическое. Хотя есть ощущение, что проблема решается корректно подобранными контрольными группами, но это не точно.

К вопросу о ментальных моделях и социальных представлениях (пост по заявкам) Существуют очень много разных подходов и разных понятий, которые призваны описать то, во что верят люди, как они в это верят и как это отражается на их поведении, мышлении и жизни. Отдельной иногда не очень тривиальной задачей является сопоставление, сравнение и систематизация кусочков этого теоретического хаоса. Частью такого хаоса как раз является вопрос о соотношении социальных представлений и ментальных моделей. Теоретическая ценность этого вопроса на первый взгляд невелика, но он становится актуальным, когда на одном факультете регулярно сталкиваются исследователи социальных представлений и исследователи ментальных моделей, не понимания друг друга. Проще всего сравнивать два плохо определённых понятия, опираясь на целый ряд классических и часто упоминаемых примеров исследований. К таким исследованиям в области социальных представлений относятся работы Сержа Московиси (он же Московичи) об отношении к психоанализу во Франции 60ых годов, а также классические французские работы последователей Мовсковиси про социальные представления о правах человека, безумии, здоровье, гендере, инвалидности и т.д.. Хрестоматийным примером исследований ментальных моделей можно считать работу Стеллы Восниаду о том, как с возрастом у детей меняются представления о форме Земли, а также многочисленные исследования других авторов, посвящённые пониманию различных преимущественно естественно-научных явлений (от электричества и теплоты до гравитации и естественного отбора). Отличий между социальными представлениями и ментальными моделями на первый взгляд довольно много: - формирование социальных представлений обычно описывают в связи с разными процессами коммуникации и ролью разных медиа вместо акцента на когнитивных процессах (как у ментальных моделей), ответственных за порождение объяснений конкретным человеком для непосредственно наблюдаемых событий, - тематика социальных представлений чаще всего оказывается ценностно заряженной (например, представления о СПИДе, гендере или безумии могут быть связаны с ценностью социального равенства, которая не соблюдается в отношении определённых групп), в то время как ментальные модели чаще всего ценностно нейтральны (как, например, ответ на вопрос о том, как и почему сменяются времена года), - структура социальных представлений чаще всего описывается как устойчивое ядро, связанное с коллективной памятью, ценностями группы и т.д. и изменчивая периферия, которая позволяет интерпретировать конкретные социальные события в различных ситуациях. Эмпирически ядро и периферия часто описываются как наборы концептов с определёнными характеристиками порядка упоминаемости и частотности. Структура же и содержание ментальных моделей часто описывается как набор высказываний или в других случаях набор концептов, отношений между ними и способов вывода, позволяющих прийти к определённым высказываниям, не совпадающим с какой-то актуальной научной концепцией, - истинность социальных представлений определяется через консенсус в конкретной социальной группе, а истинность ментальных моделей определяется через сравнение с ныне существующей научной теорией в той же области. Из забавных сходств между ментальными моделями и социальными представлениями – идея о распространённости сосуществования противоречивых убеждений/представлений у одного и того же человека. Московиси это называл когнитивной полифазией, а в исследованиях ментальных моделей это описывается как сосуществование наивных и научных представлений/объяснений. В целом, граница между социальным и индивидуальным в системе представлений людей – это сложный философский вопрос с широким диапазоном возможных решений. Но если для простоты обратиться к самому Московиси, то он буквально указывает на то, что социальные представления возникают в связи с напряжением между людьми или целыми группами, а в отсутствии такого социального напряжения представления и убеждения скорее являются предметом изучения когнитивных психологов.

В науке довольно много держится на конвенциях и часто к этим конвенциям обращаются, как для обоснования тех или иных решений, так и для упрощения каких-то практик в исследовательской работе. Наверное, самая известная и часто критикуемая в последнее время конвенция – это отклонение нулевой гипотезы, если p < 0.05. При этом, конвенциональность периодически понимается очень вульгарно как нечто произвольно или случайно выбранное, что меня, конечно, раздражает. Сразу представляется нереалистичный образ нескольких старых белых пожилых мужчин, которые в начале XX века собрались на симпозиуме и договорились о случайно выбранном уровне альфа. Альтернативный и более разумный вариант понимания конвенциональности отсылает нас к истории и социологии науки, в том числе статистики, и показывает, что исторически этот вариант возник не случайно и неслучайно закрепился. Недавно как раз наткнулся на очень любопытную работу, в которой разбирается кусочек истории статистики и обсуждаются возможные причины, почему закрепилось пороговое значение равное 0.05. В частности: - компьютеров в начале XX века не было и поэтому практики использовали специальные таблицы для статистических расчётов. - некоторые из таких таблиц давали возможность рассчитывать только значения критерия (хи квадрата, t Стьюдента и т.д.) и сравнивать полученное значение с табличным, которое соответствовало пороговому уровню значимости при заданной степени свободы, то есть таблицы экономили силы и позволяли не рассчитывать вручную точное значение p value. - само использование таких таблиц популяризировал Рональд Фишер, который описал подобный вариант в своей работе 1925 года «Statistical Methods for Research Workers», а затем стал секретарём Комитета по таблицам Британской ассоциации и использовал свою позицию, чтобы адаптировать чужие таблицы под собственный золотой стандарт. - сам золотой стандарт таблиц опирался на уровень значимости 0.05, который Фишер привязывал к 5% вероятности получить экстремальные значения выше двух стандартных отклонений от среднего у нормально распределённой случайной величины. В эпоху компьютеров и статистических пакетов про такие таблицы все уже забыли, но конвенции по инерции остались.

Периодически я натыкаюсь на одно очень популярное понятие, которым пытаются объяснять и оправдывать всё подряд в поведении людей — это понятие менталитета. Чаще всего, под менталитетом понимают набор психологических характеристик, свойственных всем представителям одной этнической группы или национальности. Своего рода, национальный характер, который сформировался когда-то давно под влиянием определённых исторических обстоятельств и передаётся из поколения в поколение, влияя тем самым на современную жизнь. Проблематикой менталитета или схожих понятий вроде души расы или народного духа занимались многие уважаемые классики психологии, истории, социологии и антропологии. Но на данный момент эта тема исчерпала себя по целому ряду причин. Почему понятие менталитета – это не ок: 1) В социальных науках понятие менталитета является проявлением наивного психологизма, когда социальные группы описываются по образу и подобию конкретного индивида с его психологическими характеристиками вроде личностных черт. Мода на психологизм давно прошла и для описания социальных действий и верований людей, относящихся к одной группе, возникли и оформились языки, не опирающиеся на аналогию с психикой отдельного человека. 2) С точки зрения психологии мышления само использование понятие менталитета связано с довольно любопытным феноменом психологического эссенциализма. Он заключается в особом способе хранения информации о категориях чего-либо (категориях людей, животных, физических объектов, явлений и т.д.). Психологический эссенциализм приводит к тому, что люди игнорируют индивидуальные различия у членов категории, считают общие черты относительно неизменными, естественным образом возникшими и генетически/социально/метафизически предопределёнными. Психологический эссенциализм в социальной сфере может быть когнитивным источником нерефлексивного расизма, гомофобии, сексизма и любых форм ксенофобии по отношению к представителям другой группы. 3) С точки зрения психологии мотивации обращение к менталитету можно трактовать как пример фундаментальной ошибки атрибуции (тенденции объяснять собственное поведение ситуативно, а чужое - личностно). Сам феномен фундаментальной ошибки атрибуции не суперуниверсальный и должен обсуждаться с осторожностью с учётом современных работ. Но в отношении понятия менталитета можно наблюдать тотальное игнорирование того, что в ранних работах называлось поведенческим полем или факторами среды. И например, вместо размышлений о бережливости немцев как национальной черте, можно задумываться о том, насколько современная сложная система налогообложения или другие социальные институты поощряют жителей Германии к определённым практикам и установкам в финансовом поведении (если вообще поощряют). 4) На данный момент существует целая область кросс-культурных исследований, которая активно развивается и сравнивает конкретные поведенческие проявления, установки или ценности в разных странах. В этой области знания легко обходятся без сверхобобщений вроде концепции менталитета, которая мало что может предсказать. Хотя периодически и здесь встречаются завиральные идеи вроде гипотезы Роберта Нисбетта о том, что холистическое мышление характерно странам Востока, а аналитическое – странам Запада.

В последнее время много думаю о том, как можно было бы изучать мышление в полевых условиях и не так давно наткнулся на удачный пример нелабораторного исследования про выигрыши и проигрыши в государственных лотереях. Практически любая такая лотерея предполагает наличие каких-то «билетов» с числами и рандомизированный способ определения выигрышных наборов чисел. Но самое любопытное то, что люди часто выбирают не случайные билеты, а те, в которых есть «удачные» числа или отсутствуют «неудачные». Самый распространённый вариант – выбор билетов, в которых есть дата своего рождения. Помимо этого, представления о счастливых и несчастливых числах отличаются в разных культурах, разных странах. Например, в Китае несчастливым считается число «4», а счастливым - «8». А вот в большинстве европейских стран число «7» - счастливое, а «13» - несчастливое. Практически все эти представления проявляются в избегании или в повышенном предпочтении этих чисел в азартных играх и лотереях, в частности. Единственная аномалия – это число «13», которое по идее не должно выбираться, но его почему-то выбирают значимо чаще многих других чисел во Франции и в Нидерландах. Сама статья называется «Number 19: Another Victim of the COVID-19 Pandemic?» и касается того, что игроки в лотерею, начиная с марта 2020 года, стали избегать число 19, поскольку оно постоянно упоминалось в связи с пандемией. И для того, чтобы это доказать, авторы использовали эконометрический анализ данных о выигрышах в Национальной бельгийской лотерее и дополнительный подстраховывающий онлайн-эксперимент. В онлайн-эксперименте было две группы: в одной группе испытуемых спрашивали про пандемию и ковид, а потом предлагали выбрать числа для лотереи, а в другой – спрашивали всякое про лотерею, а потом также предлагали выбрать числа. Оказалось, что прайминг представлений о пандемии приводил к снижению вероятности выбора числа 19 в последующей лотерее. И этот результат согласуется с результатами не очень простого статистического анализа данных о реальных выигрышах в бельгийских лотереях. Мораль – нужно побольше таких прецедентов.

Уже больше 10 лет, начиная ещё со студенческих времён, я занимаюсь изучением решения задач-головоломок. И периодически у кого-то из моих коллег или у меня проскальзывают вопросы о том, насколько то, что изучается в лабораторных экспериментах в этой области, соотносится с условной реальностью за окном. Иногда подобные обсуждения ведутся в терминах экологической валидности, иногда вспоминается различение in vivo/in vitro из области клинических исследований. Но на данный момент скорее нет какого-то общепринятого решения о том, насколько решение головоломок в лабораторных условиях позволяет узнать о «реальном» мышлении людей. Есть скорее несколько подходов, и разные исследователи явно или неявно могут придерживаться одного из них: 1) Нулевая экологическая валидность. То, что изучается в лаборатории никак не переносится на «реальную» жизнь. Здесь может быть два варианта: А) либо проводить аналогию с некоторыми зрительными иллюзиями, которые возникают исключительно в искусственно созданных условиях, но которые важны с точки зрения понимания работы механизмов зрительного восприятия в разных контекстах, Б) либо предполагать, что головоломки – это самые простые для изучения задачки и мы сначала должны разработать теоретический инструментарий для объяснения их решения, а потом разработанные теоретические модели расширять и обогащать за счёт изучения процессов решения более сложных задач. 2) Небольшая экологическая валидность. Можно легко заметить, что многие люди решают задачи-головоломки в реальной жизни просто потому, что это прикольно. Издаются разные сборники таких задачек, которые связываются с логическим или творческим мышлением. Есть много сайтов, на которых можно найти коллекции разных головоломок. Существует куча разных мобильных игр с такими задачками. Некоторые люди рассматривают такие игры как что-то вроде мыслительных тренажёров, но это совсем смешно. В общем здесь получается, что мы изучаем кусочек реальности, но не очень большой. 3) Умеренная экологическая валидность. В советской психологии такого рода задачи часто называли малыми творческими задачами и проводилась аналогия с большими творческими. Большие творческие задачи – это задачи, которые решают учёные, инженеры, деятели искусства при создании чего-то нового, а малые творческие задачи – это такие модельки, позволяющие в лабораторных условиях воссоздавать какие-то ситуации или формы мышления, сложно изучаемые в ходе реальной профессиональной деятельности людей. Поэтому то, что изучается в лаборатории напрямую переносится на разные творческие контексты. 4) Высокая экологическая валидность. В последнее время исследователи всё чаще пишут, что разные типы решений, разные формы мышления не сильно привязаны к типам задач. Внезапные озарения, последовательное порождение и проверка гипотез, применение эвристик – всё это может возникать и в математических задачах (учебных, научных или бытовых), и в профессиональных задачах вроде постановки диагноза медиками, решения управленческих задач чиновниками, решения научных проблем учёными и т.д. Здесь правда обсуждения экологической валидности немного смешиваются с обсуждением внешней валидности – возможностью просто переносить выводы на других испытуемых, другие задачи, другие ситуации. В общем сказать, какой из этих подходов более оправданный или осмысленный сходу сложно. Разве что есть парочка исследований, которые показывают, что успешность решения головоломок (инсайтных задач) не связана с творчеством в реальной жизни, но при этом может быть связана с чем-то вроде критического мышления (способности различать фейковые новости, опознавать чушь в публичных выступлениях каких-то спикеров и т.д.). Поэтому третий подход, возможно, стоит обновить.