Aramikum

Приятного просмотра https://youtu.be/PhHSFDdYhlY?si=eAhgyZTLt9EHW-fa

Горжусь.

Не знаю, что может быть сильнее этого чувства: стоять со своим ребёнком на площади Республики и видеть парад, на котором твоя страна показывает своё новое вооружение. В такие моменты особенно ясно понимаешь: независимость и суверенитет - это не красивые слова из учебников. Это право самим решать свою судьбу, самим защищать свой дом и самим отвечать за будущее своих детей.

Я понял одну простую и, наверное, болезненную вещь: большинство людей произносят большие слова почти случайно. Они говорят их красиво, громко, с чувством - но не всегда всерьёз. Я помню, как многие говорили: «Когда-нибудь мы переедем в Армению». И со временем я понял: для многих это не обещание, не план, не внутренняя клятва. Это такая игра армянской диаспоры. Фраза, которую принято говорить. Мечта, которую удобно держать где-то далеко, чтобы она грела, но ни к чему не обязывала. Все говорят: «когда-нибудь». Но в глубине души многие уже знают, что это «когда-нибудь» никогда не наступит. И, кажется, среди моих друзей и родственников только я воспринял эту игру всерьёз. Я никогда не позволял себе говорить высокопарные слова в адрес самого дорогого, что у меня есть, если за этими словами не стоит действие. Для меня Армения никогда не была красивой темой для разговоров. Она была целью. Ответственностью. Внутренним направлением. Я действительно каждый день работал, учился, собирал знания, опыт, силу - чтобы однажды приехать не с пустыми руками, а с тем, что могу отдать. Хотя всё это, наверно, тоже относительно. Спокойной ночи. Фото: Гандзасар (Арцах) 2018 год

Стыдно смотреть, как Пашинян разговаривает с людьми в сёлах. В эти моменты исчезает образ государственного деятеля, который должен слышать, выдерживать боль, уважать простого человека. Почему-то сразу вспомнился Жириновский в сентябре 2018-го: тот же крик вместо диалога, та же агрессия вместо достоинства, та же попытка подавить человека не аргументом, а тоном. И самое неприятное - это не просто политический эпизод. Это ощущение стыда за то, как власть говорит с людьми, от имени которых она вообще существует.

Кажется, Латынина так долго объясняла другим, как жить, что сама уже забыла, почему девять лет назад уехала из России.

Я работаю над темой армянского следа в России и, сам того не ожидая, все глубже погружаюсь в историю Византии. Порой трудно объяснить, как именно человек оказывается втянут в ту или иную тему. Какие-то сюжеты мы выбираем осознанно, а другие - будто сами находят нас. И со временем начинаешь ощущать в этом не случайность, а некую внутреннюю закономерность, почти знак. Мой более пристальный интерес к армянскому присутствию в Византии начался с, казалось бы, простой семейной сцены. В доме, в Арташате, перебирая старые вещи прадеда (кстати, уроженца Вана) я наткнулся на византийскую монету с изображением представителей династии армянских императоров. До сих пор не знаю, как она оказалась среди его вещей, через чьи руки прошла, какие дороги пересекла, какие судьбы невольно связала между собой, прежде чем оказаться в нашем старом доме. Теперь эта монета хранится у меня. И я все чаще думаю о том, что история приходит к человеку не только через книги, архивы и научные труды. Иногда она приходит через предмет - через вещь. Такие находки, возможно, ничего не доказывают в строгом историческом смысле, но обладают иной силой: они пробуждают вопросы. А иногда именно вопрос оказывается важнее любого ответа - потому что именно с него начинается подлинное движение мысли. Я смотрю на эту монету и невольно задаюсь вопросом: а что, если в этой истории есть нечто большее, чем простое совпадение? Конечно, было бы смешно однажды узнать, что я связан с одной из этих династий. Но это останется неизвестным. Но по крайней мере до конца 17 века нам всё известно. И все же сам поиск здесь не менее значим, чем возможный результат. Потому что, разыскивая родственные линии, человек ищет не только имена и даты - он ищет свое место во времени, свою связь с теми, кто жил до него, и право ощущать историю не как нечто отвлеченное, а как часть собственной жизни. И в такие моменты особенно ясно понимаешь: прошлое никогда не бывает мертвым. Иногда оно просто ждет - в старом доме, в забытом ящике, в потемневшей монете, - чтобы однажды снова заговорить.

Сегодня не стало Зория Балаяна. И вместе с этой новостью окончательно исчезла возможность задать вопросы, которые я носил в себе последние пять лет. Я хотел с ним встретиться. Не просто увидеть - поговорить. Сесть напротив и спросить прямо: без посредников, без осторожности, без права на паузу. Спросить про Арцах. Но каждый раз откладывал. Будто заранее знал, какими будут ответы. Я задавал косвенные вопросы нашим общим знакомым и друзьям - тем, кто прошёл с ним через огонь и, особенно, через #воду. И их ответы звучали так, что после них встреча становилась не ближе - а дальше. Словно истина уже была произнесена, и услышать её ещё раз - означало принять её окончательно. *В 2016 году меня пригласили на конференцию в Рязань, где мы обсуждали в том числе и арцахский вопрос. Там был посол Армении, с которым мы обменялись несколькими тяжёлыми фразами. А уже в Москве мне позвонили из посольства и пригласили зайти. Там мне подарили восемь томов книг Балаяна. Я помню, как нёс их домой с трудом. Тогда я ещё не знал, что осилю только один том. Сейчас эти тома у меня в офисе в Ереване. Они молчат на полке. Мне кажется, в этот период, в этом молчании больше ответов, чем в любом разговоре, который так и не состоялся.

Часть 2 И потому я вновь возвращаюсь к словам Петра. В них меня смущает не уважение к армянам. Напротив, уважение всегда достойно ответного уважения. Меня смущает другое: нас хотят «приласкать» не потому, что мы должны быть хозяевами своей судьбы, а потому, что мы нужны как талантливые, трудолюбивые, надежные люди для усиления #другого государства. Нас ценят как полезную силу, как человеческий капитал. Это может быть лестно, но это не то, что рождает во мне подлинную национальную гордость. Совсем иначе звучали бы для меня эти слова, если бы в них было сказано: «Армян как возможно приласкать и облегчить, в чем пристойно, дабы тем подать охоту для восстановления их независимого государства». Вот такие строки я читал бы с настоящим внутренним трепетом. Потому что тогда армянин выступал бы не как желанный переселенец и не как полезный подданный, а как народ, имеющий право на собственную историческую волю, на собственное политическое продолжение идущее с глубины веков. И, возможно, именно здесь скрыта одна из наших глубоких национальных травм. Слишком долго нас приучали радоваться не своей силе, а чужому одобрению. Но откуда рождается это чувство? При каких обстоятельствах появляется такой порок? Он возникает там, где историческая энергия народа уходит не на укрепление собственной государственности, а на поиск внешнего покровителя. Там, где народ слишком долго живет не в пространстве собственной политической воли, а в пространстве чужих решений. Там, где уважение к себе постепенно подменяется надеждой на чужую благосклонность. А между тем армянская история совершенно иного масштаба. Наша государственность была не случайна. Она уходит в глубину тысячелетий. Урарту, Ервандиды, Великое Армянское царство, достигшее особой мощи при Тигране Великом, когда Армения стала одной из крупнейших держав региона. Затем Багратидская Армения с ее возрожденной столицей Ани. Затем Киликийская Армения - средиземноморское армянское государство, открытое к Европе и миру. Да, после падения Киликии наступил долгий исторический разрыв. Армяне оказались под властью Османской и Персидской империй, а позднее - в новых политических конфигурациях. Но даже тогда исчезло государство, а не память о государстве. Исчезла форма, но не воля. И потому Первая Республика 1918 года, как бы кратка она ни была, не была случайностью. И потому нынешняя Республика Армения - не подарок истории, а возвращение народа к своему естественному историческому состоянию. А что думаете вы?

Часть 1 С самого детства, живя в среде армян России, я не раз слышал, как с особой гордостью вспоминали слова Петра Первого: «Армян как возможно приласкать и облегчить, в чем пристойно, дабы тем подать охоту для большего их приезда». Эти слова нередко произносят как знак особого расположения, как свидетельство того, что великая держава увидела в нашем народе ценность, признала его способности, оценила его трудолюбие, ум, созидательную силу. И в этом чувстве нет ничего удивительного. Армяне и в самом деле были и остаются народом созидательным. Проходят века, сменяются империи, рушатся границы, а армянин по-прежнему строит, лечит, торгует, учит. Где бы он ни оказался, он стремится принести пользу, стать опорой, оставить после себя след. Поэтому естественно, что признание этого вклада приятно. Естественно, что уважение, доверие и тепло со стороны другого государства вызывают благодарность. И все же во мне с юных лет жило и другое чувство - неясная неловкость, почти боль. Потому что, если вслушаться в слова Петра, в них звучит не мысль о восстановлении армянской силы на собственной земле, а приглашение быть полезными в чужом доме. И слово «чужой» здесь не несет в себе вражды. Я считаю Россию братской страной. Между нашими народами были долгие периоды общей истории - с ее светлыми и тяжелыми страницами. Ко всему этому я отношусь с уважением. Именно поэтому для меня вопрос стоит глубже, чем вопрос отношений с Россией как таковой. На ее месте могла бы быть иная сила, иная империя, иной правитель. Вместо Петра - Дарий, вместо России - Персия. Суть моего внутреннего несогласия от этого не изменилась бы. Я испытал похожее чувство и в Иране, когда размышлял об армянском присутствии в древнеперсидском мире. Я видел, с какой гордостью говорят о том, что армянская делегация на рельефах Ападаны в Персеполе изображена как одна из самых почитаемых сатрапий державы Ахеменидов, приносящая царю Дарию драгоценные сосуды и великолепных коней. Иранский народ я тоже воспринимаю с уважением, как народ, с которым нас связывают долгие, сложные и глубокие исторические отношения. Но и здесь во мне поднималось то же самое чувство: почему нас так легко заставляет гордиться не собственная высота, а степень нашего почета при чужом троне?

Блок «Индия» В аэропорту, среди гула катящихся чемоданов, обрывков чужих разговоров и непрерывного человеческого потока, я разговорился с одним из сотрудников. Обычно такие беседы не уходят дальше нескольких вежливых фраз. Всё остаётся на поверхности, как и положено случайным встречам. Но у меня есть один вопрос, который я время от времени задаю людям в разных странах. На первый взгляд он прост, почти наивен, но всякий раз открывает нечто большее, чем просто ответ. - Кто для вас самый главный человек в истории Индии? Я спрашиваю это не ради исторической справки. Меня интересует другое: на чём держится внутренний мир народа? Кого он считает своим нравственным центром?… своей мерой, своей невидимой высотой. Ведь тот, кого общество называет главным, говорит не столько о прошлом, сколько о настоящем. В этом выборе всегда слышно, что именно здесь считают силой, достоинством, смыслом. Я почти не сомневался, что услышу имя Махатмы Ганди. Этот ответ казался настолько очевидным, что я будто уже заранее принял его. Но человек напротив, не колеблясь ни секунды, назвал другое имя. Я не сразу сумел его удержать в памяти - запомнил лишь, что речь идёт о первом неевропейце, получившем Нобелевскую премию по литературе в 1913 году. Позже я уточнил: Рабиндранат Тагор. В этом имени словно сошлись сразу несколько человеческих судеб. Поэт, мыслитель, композитор, художник - будто один человек отказался жить лишь одной жизнью и попытался вместить в себя целый мир. Его творчество не просто принадлежало бенгальской культуре - оно помогало ей осознать саму себя. Потом я ещё не раз задавал этот вопрос - в других местах, другим людям. И почти каждый раз, когда звучало имя Тагора, в голосе собеседника возникало что-то едва уловимое, но очень ясное: не шумная гордость, не официальный пафос, а тихое, глубокое уважение. И тогда я начал понимать: для многих здесь культура - не украшение жизни и не роскошь для избранных. Она - её основание. Не надстройка, а фундамент. Не то, что добавляют к существованию, когда решены все прочие вопросы, а то, без чего само существование теряет форму и смысл. Мне невольно вспоминались другие страны, где на подобный вопрос чаще называют завоевателей, правителей, победителей, строителей империй. И в этом тоже всегда есть правда. Народ неизбежно рассказывает о себе через своих героев. Через тех, в ком он узнаёт собственное представление о силе. И вот в Индии той силой, которая открылась мне в тот день, оказалось #слово. Возможно, именно поэтому этот короткий разговор в аэропорту - среди случайных лиц, дорожной суеты и мимолётных обстоятельств - стал для меня одним из самых точных и глубоких знакомств со страной. У каждого народа есть свои герои. У каждой эпохи - свои имена. И у каждого человека - свой внутренний образ того, что достойно памяти, уважения и любви. И теперь мне хочется передать этот вопрос вам: А каким был бы ваш ответ?

Когда я был в Шуши, уезжая обратно в Москву, я взял с собой две маленькие стеклянные колбы. В одной была земля, в другой - вода. Тогда я не думал о символах и не искал в этом какого-то особого смысла. Просто мне казалось важным увезти с собой хотя бы маленькую частицу того места, словно так можно продлить его присутствие рядом. Эти колбы стояли у меня на полке. Сначала в Москве, потом в других городах и домах, где мне доводилось жить или работать. Каждый раз, когда я переезжал, я аккуратно заворачивал их и брал с собой. Они занимали своё тихое место на полке - в кабинете или комнате, где бы я ни находился. Это было почти незаметное присутствие Шуши в моей жизни. Маленькое, молчаливое, но очень личное. Иногда я останавливался перед ними и вспоминал улицы города, людей, свет, который ложился на церквь Казанчецоц, прохладный воздух гор, ту особую тишину, которую можно услышать только в местах с глубокой историей. Но чаще всего я просто проходил мимо, зная, что они там. И этого было достаточно. После потери Шуши однажды я взял эти колбы в руки. С тяжёлым чувством, с горечью. И вместе с этой горечью возникло странное ощущение: будто когда-то давно, в тот самый день, когда я набирал эту воду и эту землю, какая-то часть меня уже знала, зачем я это делаю. Я долго смотрел на воду. И вдруг заметил то, чего раньше никогда не видел: внутри плавали маленькие черви. Да, именно черви - тонкие, длинные, едва заметные. Вода давно испортилась. Она помутнела, стала тяжёлой, и смотреть на неё было даже немного неприятно. И в какой-то момент я поймал себя на мысли, что в этом есть почти болезненный символизм. Я задал себе странный вопрос: а как вообще нужно было ухаживать за этой водой? Если бы я открыл флакон - вода со временем просто испарилась бы. Исчезла бы, как будто её никогда и не было. А если держать её закрытой - она начинает портиться. Может быть, ей было нужно какое-то особое хранение? Любовь к Родине, память и патриотизм удивительно похожи на неё. Нам часто кажется, что достаточно однажды наполнить себя этими чувствами и аккуратно закрыть их внутри и быть уверенным, что они сохранятся навсегда. А потом вместе памяти - пустые слова. А вместо патриотизма - те самые люди, которые любят поднимать красивые тосты за Родину, но при первой возможности без стыда воруют у собственного народа. Оказывается, Родину нельзя просто однажды взять с собой в маленьком стеклянном флаконе и поставить на полку жизни. Её нужно проживать. Каждый день. Иногда - через радость, иногда - через боль. Иногда - через гордость, а иногда - через горькое чувство ответственности. Её нужно снова и снова открывать в себе - в памяти, в языке, в людях, в земле, к которой ты принадлежишь. Родина каждый день требует твоего участия, твоей честности и твоей любви.

Был на закрытой презентации нового альбома Амасяна. В такие моменты особенно ясно понимаешь: если бы не такие люди, как он, я бы, наверное, давно опустил руки. Они как редкие светлые точки в тёмном пространстве. За них цепляешься, как за ориентиры, и благодаря им продолжаешь верить в будущее. После презентации я вышел с ощущением, что могу всё. Хотелось сразу творить: писать сценарии, придумывать новые формы, начинать то, что давно откладывал. Было чувство, будто внутренний мотор снова запустился на полную мощность. Но вечер, как это часто бывает, приготовил для меня другие планы - и это вдохновение пришлось не реализовать, а отложить на потом. Я поймал себя на мысли, что благодарен Богу за внутренний навык - умение слышать и понимать эту музыку. Не просто слушать, а проживать её, чувствовать логику тишины между нотами, распознавать смыслы там, где слов быть не может. Вспомнил, как начинал свои проекты 11 лет назад. Тогда под каждым роликом у меня звучал исключительно Тигран. Без вариантов. Альбом Mockroot был заслушан до дыр. Через него я учился думать, чувствовать, выстраивать ритм собственной работы. А так из современных композиторов я слушаю, по сути, только - французского Александра Деспла. Спокойной ночи)

Сегодня - день памяти Гранта Динка. Четыре года назад со мной связались из Фонда Гранта Динка и попросили сказать несколько слов о его деятельности. Повод был неожиданный и одновременно обязывающий: за несколько месяцев до этого я сделал публикацию о нём - и она разлетелась на сотни тысяч просмотров. Но мой армянский тогда был совсем не таким, как сейчас. Я говорил плохо: с ошибками, с долгими паузами, спотыкаясь о слова. Мне было стыдно. И в тот момент мне казалось, что это неправильно - говорить о человеке, который всю жизнь сражался именно словом, так неуверенно, так неровно. Теперь я думаю иначе. Наверное, в этом и есть продолжение его дела. Говорить - даже когда не идеально. Даже когда страшно. Даже когда язык ещё не слушается, а голос дрожит. Потому что Динк боролся не за безупречную форму, а за право говорить правду и оставаться человеком. Важно помнить не только о том, как его убили, но о том, как он жил. Как он не отступал от слова, несмотря на угрозы, одиночество и ненависть. И не замолкать. Потому что молчание всегда опаснее ошибок.

Отец Комитас то хвалит меня на своих ресурсах, то публично заявляет, что по моим венам течёт «турецкая кровь», называет меня предателем, а затем снова делится публикациями, не сдерживая себя в комплиментах. Под комментариями прошлых публикаций люди не жалеют слов в мой адрес - добавляя «осведомлённые» подробности о том, кто, когда и сколько мне якобы платит за мою работу. В 2014 году меня пригласили на собрание молодых лидеров диаспоры - я входил в состав российской делегации. В рамках этого мероприятия у нас были лекции, встречи и дискуссии, в том числе и с вышеупомянутым персонажем. Для меня, тогда ещё совсем юного армянина, который искренне стремился быть ближе к своим корням, это было чем-то по-настоящему важным и значимым. Я всегда считал, что у старшего поколения нужно учиться, смотреть на него как на ориентир, брать пример. Так нас учили - с уважением, с доверием, с надеждой на мудрость и опыт. Но со временем это чувство ушло. Не потому что я разочаровался в возрасте, а потому что понял: годы сами по себе не делают человека примером. Мудрость не гарантируется прожитыми десятилетиями.

Aramikum pinned a video

Расстрел царской семьи - одна из самых тяжёлых и принципиальных ошибок в истории России. И дело здесь не в том, что Николай II был идеальным правителем - им он не был. Его правление сопровождалось множеством ошибок, и отрицать это бессмысленно. Роковым оказался сам способ, которым была завершена эта эпоха. Вместо суда - пули. Вместо попытки осмыслить прошлое и поставить в нём точку - страх и месть. В ту ночь страна перешла черту, за которой насилие стало допустимым способом решения исторических и политических проблем. Когда в школе мы изучали историю начала XX века, у меня было острое чувство горечи и несправедливости. Казалось, что Россия вошла в новое столетие не с надеждой, а с кровью. Тогда я ещё не умел точно сформулировать это ощущение, но оно было сильным и запоминающимся. Историю у нас вела Нанули Сергеевна - учитель, к которому относились с редким доверием и уважением. Летом 2004 года ей предложили стать директором школы в Беслане, откуда она была родом. Она отказалась и переехала в Москву. 1 сентября того же года, когда в её родной школе произошла трагедия, мы вместе с ней стояли на школьной линейке в Москве. Возможно, этот выбор спас ей жизнь. Уже спустя годы, в 9 классе, готовясь к экзаменам, мы внимательно и подробно разбирали эту эпоху. Во многом благодаря ей я по-настоящему полюбил историю России и сдал экзамены очень хорошо. Этот опыт ясно показал мне, насколько многое зависит от учителя. Но вернёмся к истории. С расстрела царской семьи началась опасная привычка: если прошлое мешает - его уничтожают. Эта логика будет возвращаться вновь и вновь, уже в других формах и с другими жертвами. Насилие перестало быть исключением и превратилось в инструмент. Поэтому трагедия царской семьи - не столько история о монархии. Это история о потерянном шансе войти в новое время, не утратив окончательно чувство меры и совести. И пока этот опыт не осмыслен до конца, история продолжает говорить с нами языком ошибок, а не выводов.

2 октября 2020 Пишу, потому что если не зафиксировать этот день, он будет возвращаться сам - без спроса, без слов, просто тяжёлым комом в груди. Утром я ехал в сторону Лачина. Я ехал к друзьям, в Арцах. В машине со мной был мужчина небольшого роста, с немного искривлённым носом - таким, какой бывает у людей, чью молодость однажды сломала война. Он был отцом главы связи (Ходжалинского) Иванянского аэропорта. У него было трое сыновей. И все трое - на передовой. Он говорил мало. Не потому что не хотел, а потому что такие люди давно научились беречь слова. Арцахские люди - крепкие, молчаливые, будто выточенные из камня, но даже камень однажды трескается. Всю дорогу я говорил с ним. Подбирал слова поддержки, уверял, что всё будет хорошо, что сыновья вернутся. Я говорил это ему - и одновременно себе. Странное чувство: пытаться дать силы другому, когда сам держишься на последней нитке. На границе нас остановили. Его - пропустили. Меня - нет. Решение было коротким, как выстрел. Мы ещё пытались что-то объяснить, договорить, но слова там уже ничего не значили. Я не успел его обнять. Военные грубо оттащили меня в сторону, будто я был чем-то лишним, чем-то мешающим. Мы лишь успели встретиться взглядами - в последний раз. В его глазах не было страха. Было что-то хуже: принятие. И в этом взгляде осталось всё, что мы не успели сказать друг другу. О его дальнейшей судьбе я не знаю ничего. Иногда мне кажется, что незнание - это отдельный вид боли. Она не заканчивается, потому что у неё нет финала. Я отошёл примерно на два километра от границы. Больше двух часов пытался остановить машины скорой помощи (этот вариант мне предложил Грант Тохатян, ждущий меня в Степанакерте). Я был готов запрыгнуть внутрь на ходу, лишь бы прорваться туда, куда меня не пускала жизнь. Но не получилось. Ни одна дверь не открылась. Ни одна машина не остановилась. В тот день я понял: иногда это не люди тебя останавливают. Это сама жизнь говорит «нельзя». И ты можешь злиться, умолять, бежать за уходящими машинами - но дорога всё равно окажется закрытой. Я так и не попал в Арцах в тот день.