Ἀρετὴ καὶ Δίκη

«Земское общее дело»: идея общественного блага в Московской Руси У М. М. Крома в «Рождении государственности» дается очень интересный очерк истории концепта, которого, как я думал, как раз в средневековой русской мысли почти не было — концепта «общественного блага» и связанных с ним «патриотических» идей. Кром довольно убедительно описывает (советую почитать целиком), как для описания идеи общественной пользы использовалась формула «земское дело» (то есть дело «Русской земли» в целом); «земское дело» было рядоположным «государеву», а в условиях Смуты, когда с государями было тяжко, руководители Ополчения апеллировали к идеалу «земского общего дела» (то есть, фактически, служение благу «Русской земли» у них приобретало автономию от фигуры государя). Мне кажется, это очень ценно. *** «Мысль о служении неким высшим общим интересам [впервые] прозвучала из уст Ивана III <....> В посольской книге… сообщается о посылке Иваном III в 1502 году дьяка Ивана Телешова к своему сыну, князю Дмитрию, осаждавшему тогда Смоленск. Великий князь потребовал от сына и воевод решительных действий: “И вы бы за тем дела не откладывали, уповая на Бога и на Живоначальную Троицу, и на Пречистую Его Матерь, и на святых чудотворец, и на родительскую молитву, города бы есте Смоленска доставали и дело наше и земское делали, посмотря по делу, как вас Бог вразумит и как вам Бог поможет” [*]. <...> Впоследствии все крупные военные кампании 1550–1570‐х годов (особенно с личным участием царя) неизменно именовались “делом государевым и земским”. Зародившись, по-видимому, в канцелярской среде, интересующая нас формула к середине XVI века прибрела широкое распространение, став устойчивым словосочетанием (топосом), и в таком качестве проникла в летописание. <...> Едва ли случайно подъем идеологии общей пользы, “земского дела” пришелся на время созыва первых соборов (1549, 1551 и 1566 годов). По-видимому, перед нами две стороны одного и того же процесса — формирования сферы публичной политики и втягивания в нее десятков и сотен людей разного социального статуса, или “чина”, как говорили в Московской Руси. <...> Дальнейшее развитие “земской” идеологии пришлось уже на эпоху Смуты начала XVII века. В частности, ею пронизаны документы Второго ополчения, освободившего Москву. Так, в грамоте в Соль Вычегодскую, отправленной 11 ноября 1612 года, князья Д. М. Пожарский и Д. Т. Трубецкой от имени “всей земли” сообщали радостную весть об освобождении столицы и призывали местные сольвычегодские власти “радеть и промышлять” о “земских… и о всяких делах”, регулярно извещая обо всем руководителей ополчения в Москве и советуясь с ними, “покаместа нам всем Бог даст на Московское государьство государя по совету всей земли”. А “для земсково вопчево дела” сольвычегодцы должны были прислать в Москву пять выборных человек. Так идеология “земского общего дела”, зародившись раньше соборной практики и существуя во второй половине XVI века параллельно с нею, в начале XVII столетия стала ее частью». * * * Источник: Кром М. М. Рождение государственности: Московская Русь XV-XVI веков. М., 2018. С. 211-217. [*] Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским (с 1487 по 1533 год) // Сборник императорского русского исторического общества. СПб., 1882. Т. 35. С. 335. #русь@scholarios

Как указывал Буассье, римская древность — удобная арена для современных страстей. Давеча Александр Гельевич объявил республику профанной. Звучит, как всегда, хлёстко, но исторический опыт Античности и Средневековья суждение это опровергает. Во-первых, у классиков «республика» не является антиподом монархии. Аристотель говорит о politeia как об общем устроении города; Полибий описывает смешанную конституцию, где монархический элемент магистратур, авторитет сената и сила народных собраний уравновешивают друг друга; Цицерон называет res publica «достоянием народа», то есть общим правовым и ценностным порядком, не исключающим фигуру царя. Это объяснимо в классической рамке: politeia мыслится прежде всего как реальность целеполагания общины, а уже затем — как набор институтов. Лучшая полития направляет к добродетели, а учреждения, как бы ни были важны, вторичны по сравнению с воспитанием нравов. Поэтому республика живет не только законами, но и paideia, которая делает закон возможным. Модерная схема «монархия против республики» не имеет отношения к классической традиции словоупотребления, следовать ей – значит вставать на сторону «достижений» Нового времени. Во-вторых, республиканская «вертикаль» тоже существует, но представляет собой не культ личности, а веру в священный порядок. Римляне чтут mos maiorum, календарь, присягу, память понтификальной коллегии, а sacra publica соединяют обряд и право. Священен не человек, а благой порядок и цели благой жизни (в аристотелевском смысле). Сердце общины – не чья-то частная воля, а общий закон. И в Средневековье республика не теряет нерва священного. Августин переосмысляет старую формулу: народ — это разумное множество, соединённое согласием (concordia) вокруг общих предметов любви, и достоинство политии зависит от правильного ordo amoris. Священное проявляется не в харизме личности, а в порядке любви, что делает res publica делом народа и одновременно объектом благоговения. Фома Аквинский возвращает момент ratio: закон предстаёт распоряжением разума ради общего блага (bonum commune), изданным тем, кому вверена забота об общине, и должным образом обнародованным. Он обязателен постольку, поскольку выведен из естественного закона, и связывает всех — включая правителя. Предписание, служащее частной выгоде, есть порча закона и начало тирании, разрушающей порядок общего дела. Канонисты и городские статуты превращают общину в universitas с клятвой, литургическим циклом, процессией и судом — в корпус, где сакральное не растворяется в воле правителя. Политический горизонт Res publica Christiana в Европе выходит за пределы одного трона: два меча, спор папства и империи, соборы и сословное представительство собирают «дело публики» на разных уровнях. Монархия легко сосуществует с республиканскими элементами — клятвой сословий, самоуправлением городов и правом сопротивляться насилию властей. Это и есть «сакральная республика» в широком смысле: порядок, составляющий существо верховной воли, не принадлежащей ни одному смертному, и связывающий власть сетью правил. Таким образом, тезис о «профанности» бьёт мимо цели. Профанирует священное не республика, а госаппарат, который вульгаризирует пространство политического и ставит его на службу частной воли. Смертный бог Левиафан любит объявлять себя единственной святыней, но, в отличие от привычной христианам модальности, просит не веры, а покорности. Республика же держится на присягах и статутах, открытом слушании и праве возражения (от provocatio и intercessio до апелляций), признании за меньшинством права быть услышанным — и, главное, конечно, на общем деле. Наконец, о «Цезаре сейчас, Августе потом». Как известно, чрезвычайная регентура спасает один раз, но превращает исключение в привычку. Имперская сакрализация центра приглушает шум комиций, но вместе со спорами уходит свобода, а за ней и ответственность. Римская и средневековая традиции держались не на отсутствии священного, а на особом с ним обращении. Республиканская вертикаль, разумеется, существует, и это вертикаль добродетели, более существенная и реальная, чем любой культ личности.

И Платон же в своей фундаментальной «Πολιτεία» («Полития», что нелепо переведено на русский как «Государство») занимался прежде всего рассмотрением того, как воспитать справедливого человека (и как институты, этому способствующие, со временем рушатся). Добродетель гражданина – вот что должно оставаться центральным вопросом политической философии и сегодня. Но добродетель не возникает сама собой, по мановению волшебной палочки или благодаря формальному наличию институтов. Для ее взращивания, укрепления и практического воплощения требуется сознательная добрая воля и постоянные усилия самого человека. Если мы не обратимся прежде всего к самим себе, если не будем ежедневно и настойчиво прикладывать усилия к развитию в себе мудрости, справедливости, мужества, умеренности – никакие, даже самые совершенные по замыслу институты нас не защитят.

Современная политология и её адепты одержимы институтами. Считается аксиомой, что сильные суды, парламенты и конституционные нормы сами по себе гарантируют свободу и процветание, несмотря на любое противодействие. Эта слепая вера в самодостаточность институтов не просто наивна – она опасна. Она заставляет нас сосредоточиться на форме и забыть, что любые институты мертвы без добродетели людей, которые их создают, наполняют и поддерживают. Упование на институциональный каркас как на непреодолимую преграду для зла часто становится удобной подушкой для гражданской безответственности и первым шагом к реальной деградации. А в некотором смысле и её симптомом. Слабость и опасность этой наивной веры проявляются в двух взаимосвязанных аспектах. Прежде всего, институты, будучи застывшими практиками, неизбежно подвержены вместе с тем и деградации. Кто из римлян времен Пунических войн мог предвидеть, во что превратится гордый республиканский институт императора или чем станет их Сенат столетия спустя? Время неумолимо: изначальный смысл института забывается, его роль искажается и выхолащивается. Более того, институт, изначально созданный как оплот свободы, может мутировать в ее тюремщика, законсервировав под благовидной вывеской традиции или порядка самые порочные и репрессивные практики. Этот процесс напрямую связан со второй проблемой институционализма: вера в институты снимает с человека груз личной ответственности. Мы наблюдаем это повсеместно – в современной Европе, России, США, да и в истории. Убеждение, что существуют некие "встроенные предохранители" системы, автоматически защищающие общество от разложения, позволяет людям сохранять иллюзию комфорта даже перед лицом самого страшного тоталитарного ужаса. Успокаивающие формулы вроде "суды-то в этой стране работают" или "наверху не дураки сидят" повсеместно подменяют необходимую гражданскую бдительность пассивным доверием к внешней форме, игнорируя зачастую катастрофические изменения в содержании. Однако это вовсе не отрицает необходимость институтов как таковых. Проблема коренится не в "дизайне системы" самом по себе, а в фатальном смещении акцентов: мы концентрируемся на внешних механизмах, забывая о главном – о человеке. Любой институт – это, прежде всего, отношениями между конкретными людьми. Именно характер, ценности и добродетели тех, кто действует в рамках института, определяют его истинную сущность и направление. В руках человека доброй воли монархическая власть способна приносить величайшее благо. Но в руках тирана она становится страшнейшим орудием подавления. Абсурдно полагать, что эта зависимость от человеческого фактора касается лишь единоличной власти. История изобилует примерами, как разложение поражало самые разные институты: церкви, суды, парламенты, народные собрания – ничто из этого не было застраховано. И сегодня мы видим то же самое: институты сохраняют прежние названия и формальные процедуры, но их внутреннее содержание, их дух изменились кардинальным образом, подчас до полной противоположности изначальному замыслу. И наоборот: устойчивые, жизнеспособные и действительно способствующие общему благу институты всегда были плодом усилий людей, обладавших определенными добродетелями – не безгрешных людей, но храбрых, мудрых и ответственных. Римские республиканцы, флорентийские граждане эпохи Возрождения, американские Отцы-основатели – их личные качества стали фундаментом созданных ими институциональных систем. С другой стороны, большевики, пришедшие к власти с иными идеалами и людьми иного склада, построили принципиально иную, тоталитарную систему. Институт неизбежно воплощает характер и ценности своих создателей и управителей. Об этом красноречиво писали и античные философы. Аристотель, различая хорошие и плохие формы правления, видел ключевой различие в цели политической формы: на частное или общее благо направлена власть. Этот сугубо субъективный элемент определяется только характером (ведь неслучайно «Политика» Аристотеля является продолжением его «Этики»). Цицерон говорит о личной ответственности и добродетели с первых страниц диалога «О республике».

Также новости преподавания. С 19 июля при нашем приходе я буду вести курс «Латынь: введение для начинающих», куда и приглашаю всех желающих. На нём мы пройдём путь от самых азов латинской грамматики до уровня чтения со словарём. Курс будет включать в себя 2 занятия в группе (1 очное, 1 онлайн) и 2 самостоятельных работы в неделю. Продлится 3 месяца, с желающими перейдем далее к чтению оригинальных текстов, возможно, латинских Отцов Церкви. Цена за 1 занятие - 300 р. Записываться здесь.

На 97 году жизни умер Аласдер Макинтайр — один из тех этических и социальных философов, чье творчество подпитывалось античной мыслью, обновляло ее и делало современной нам. Я думаю, что его книга After Virtue и ее продолжения будут интересны всякому, кто увлекается сегодня античной философией и философией как образом жизни — в каком-то смысле все основные работы Макинтайра посвящены этой теме, и почерпнуть из них можно гораздо больше, чем из современных пособий. Последние слова из «После добродетели» за минувшие 44 года, к сожалению, стали еще злободневнее: «Всегда опасно проводить прямые параллели между одной исторической эпохой и другой; и среди наиболее вводящих в заблуждение сравнений — между современной Европой и Северной Америкой и той эпохой, когда в Римской империи настали Темные века. И все же некоторые параллели и правда имеются. Поворотный момент в той древней истории произошел тогда, когда мужчины и женщины доброй воли перестали поддерживать римский imperium и отождествлять цивилизованность и моральное сообщество с сохранением этого imperium. Вместо этого они занялись (зачастую не вполне осознавая, что именно они делают) построением новых форм сообщества, в которых было бы возможно сохранить нравственную жизнь, чтобы мораль и цивилизованность могли пережить грядущие века варварства и тьмы. Если я верно описал моральное состояние нашего общества, некоторое время назад мы тоже достигли поворотного момента. Что имеет значение теперь, так это построение локальных сообществ, в рамках которых получится сохранить цивилизованность, интеллектуальную и нравственную жизнь в течение новых темных веков, которые уже наступили. И если традиция добродетелей смогла выжить в ужасах предыдущих темных веков, то и нам не следует терять надежду. Однако на этот раз варвары не стоят у границ — они уже давно правят нами».

Пусть колокола звонят К 9 маю перевел для сайта нашего прихода несколько необычную статью церковного историка Уильяма Скайлза о значении колокольного звона в жизни христианской общины. Автор начинает свое рассуждение с изучения того, как проводилась нацистская политика в отношении церковных колоколов, а затем переходит всё больше к теории и приводит несколько доводов в защиту колокольного звона. Статью пересказывать не буду - призываю ознакомиться самостоятельно, но кое-что считаю важным отметить. Государства, начиная с определенного периода, регулярно прибегали к конфискациям церковных колоколов. Как показывают исследования (на примере нацистской Германии - M. Parker & D.H.R. Spennemann, “Reverberating Silence: The Termination of Bells and Bell Ringing as an Exercise of Political Power", на которую ссылается и Скайлз), целью таких конфискаций является не концентрация ресурсов для срочных нужд, как это продается обывателю, а выражение безграничной власти государства. Неслучайно именно колокол - физический объект, издающий громкий и ясный звук, призывающий и объединяющий общину на определенной территории - регулярно становится целью загребущих лап государства. Звон церковных колоколов всегда напоминает государству, что последнее слово не за ним. В современном мире обрастают черты и другого важного аспекта колокольного звона, тесно связанного с первым. Современный человек все больше уходит в виртуальное пространство и все меньше проводит времени в реальности. Разумеется, правящим элитам это крайне выгодно. Виртуальный успех (который может выражаться по-разному) дает дешевый дофамин, отвлекая от окружающих проблем, чем и пользуется государство, все больше и больше стимулируя людей уходить в онлайн. Что в этой ситуации звон колоколов, как не зов реальности? Колокола звонят: Бытие взывает. Со статьей можете ознакомиться по ссылке

Завтра будет интересная конференция в Шанинке в рамках «Векторов»: «Перепридумать всё»: радикальное мышление и тупики социального знания В своей книге «Теология и социальная теория» Джон Милбанк (2022) задался неожиданным вопросом: что представляют собой так называемые «науки об обществе» – ложь или ересь? Подобная постановка вопроса невозможна изнутри обсуждаемых наук – только радикально выбранная метапозиция позволяет его поставить, не ввязываясь ни в институциональные «критические» дебаты, ни в интеллектуальную эквилибристику в духе исследований науки и технологий. Несмотря на радикальность и авторитет, Милбанк не является ни первым, ни тем более единственным мыслителем, кому удалось нащупать внешние ресурсы для демонстрации тупиков социального знания: схожие интуиции можно обнаружить у Теодора Шанина, Ивана Иллича, Леопольда Кора, Эрнста Шумахера, Густаво Эстевы, Пола Фейерабенда, Паулу Фрейре, Густаво Гутьерреса – скончавшихся; Джорджо Агамбена – до сих пор, слава богу, здравствующего. Несмотря на разницу в привлекаемых для постановки социальных наук под радикальное сомнение ресурсов (католическая ортодоксия, антиинституционализм и апофатическая теология, критическая география, буддийская экономика малого, антилиберализм, критическая педагогика и т.д.), всех их объединяет одно прозрение: в какой-то момент мы – вся культура мысли Запада – свернули не туда, совершили трагическую ошибку, ввергли ближних и дальних в заблуждение относительно устройства самих себя и «социального» (Sachs, 1992). Плохие новости на этом не заканчиваются: обскурантизм настолько укрепился на «командных высотах» современной университетской цивилизации, что любые попытки простого и ясного вопрошания (ложь или ересь? как спросить о справедливости? либерализм – другое название для диктатуры? почему стал возможен крах социализма? есть ли у нас будущее?) маркируются как мракобесие. Хорошие новости, впрочем, тоже есть. Всех перечисленных выше мыслителей если и можно как-то объединить, то лучше всего для этого подойдет термин Рафаэля Себастьяна Гийена Висенте – «интернационал надежды». Все они были убеждены, что если нам удастся обнаружить тот момент в истории цивилизации Модерна, когда всё пошло не так, то у нас появится шанс «перепридумать все», к чему призывал Шанин (1990); а если не получится перепридумать, то придется вспомнить все заново. «Инда еще побредем». Ключевые спикеры Николай Герасимов, кандидат философских наук, старший научный сотрудник Института философии РАН. Владимир Шалларь, независимый исследователь, автор проекта «либертарная теология». Дэвид Кейли, канадский писатель и телеведущий. Артем Космарский, старший научный сотрудник Института исследований культуры НИУ ВШЭ. Алексей Гагинский, кандидат философских наук, старший научный сотрудник Института философии РАН, доцент Московской духовной академии, руководитель проекта «Теоэстетика». Джон Милбанк, теолог, профессор Ноттингемского университета (Англия), глава Центра теологии и философии при Ноттингемском университете.

Прежде всего, радикальная ортодоксия отрицает резкое разделение между разумом и верой или разумом и откровением, и рассматривает любое такое понятие как модернистское отклонение от более ранних взглядов Церкви. Мы считаем, что человеческую природу можно полностью понять только обращая внимание на нашу сверхъестественную судьбу, а человеческое знание — на божественное озарение Взаимное отчуждение веры и разума — ещё один продукт эпохи заката Средневековья, который мы воспринимаем как нечто само собой разумеющееся. Провозглашённая позднесредневековыми схоластами автономия разума во многом была следствием новой теологии, сводившей волю к силе и отрицавшей неизменные идеи в основе бытия. Отойдя от патристической традиции, утверждавшей единство разума и чувств (причём в буквальном смысле — как единого инструмента познания мира), философия обратилась к номинализму, провозгласившему их разделение. Так возникло различие между истиной разума и истиной чувств. Это разделение привело к тому, что мистицизм и академическая теология стали восприниматься как принципиально разные, даже противостоящие друг другу пути познания Божественного. Оно же во многом определило характер Реформации: принято считать, что реформаторы были более склонны критиковать человеческий разум. Это верно лишь отчасти. Например, лютеране никогда не отрицали важную роль разума в познании Бога, а лишь подчёркивали его ограниченность. Сам Лютер верил в естественный закон и часто на него ссылался, а также обрушивался с резкой критикой на полагающихся на чувственное познание анабаптистов. Его соратник Филипп Меланхтон адаптировал схоластическую систему к лютеранскому богословию, очистив её от крайностей и задав вектор развития протестантской доктрины. Таким образом, протестанты изначально не были безусловными сторонниками веры в «войне против разума», а скорее утверждали их единство, подчёркивая в общем человеческую ограниченность. Последствия раскола хорошо известны: за разделением веры и разума последовало отделение политики от морали. Если вера — сугубо личное дело, то и мораль становится субъективной. С другой стороны, если политика больше не определяется общей верой, остаётся опираться лишь на разум, ищущий эффективные решения коллективных проблем. Так политическое превращается в аморальное (ключевую роль в утверждении этой идеи сыграл Гоббс, а не Макиавелли, как часто ошибочно полагают. Макиавелли руководствовался моралью и религией, пусть и не в традиционно христианском ключе). Параллельно меняются представления о человеческой природе: если вера и разум дают разные картины реальности, неизбежна шизофрения диалектика в антропологии. Философы делятся на рационалистов и романтиков (последние, как ни парадоксально, ближе к мироощущению Древних, чем первые), народы — на интеллектуалов и «серую массу», политика — на левых и правых, а философия — на континентальную и аналитическую. Тотальное разделение уводит человека от вопроса о смысле бытия, подменяя его либо инфантильным бунтом против ответственности, либо погоней за материальным достатком. Понятие человека становится достоянием академии, свободной от «религиозных предрассудков», и фактически исчезает из публичной дискуссии. Однако так было не всегда. Христианский мир первого тысячелетия не признавал автономии разума и всегда предполагал экзистенциальный выбор в пользу той или иной картины мира. Именно в этом ключе следует понимать и аргументы Отцов Церкви против язычников Рима, и доводы Фомы Аквинского против средневековых еретиков: как доказательство превосходства христианского мировоззрения. Это превосходство — не в материальных выгодах или коллективной сплочённости, не в самодовольстве от моральной правоты, а в стремлении к подлинности, к Добру, Истине и Красоте, Началом и Концом которых был и остаётся Христос.

Сделал перевод коротенькой статьи Джона Милбанка «What is Radical Orthodoxy?», написанной им в 2015 году. В ней он представляет радикальную ортодоксию в семи тезисах, выражая позиции движения по вопросам дихотомии веры и разума, партиципации (причастности сущего к божественному бытию), современного нигилизма и завершая описанием политического проекта РО. Поскольку статья представляет собой набор тезисов, еë можно назвать скорее кратким введением в проблематику радикальной ортодоксии, чем полноценным манифестом. Тем не менее, она хорошо подойдёт в качестве отправной точки для ознакомления с самым амбициозным проектом современного христианского богословия. Через некоторое время я также постараюсь составить свои собственные комментарии к каждому из пунктов статьи, поскольку я, хоть и разделяю общие ценности и принципы движения, ставлю акценты иначе, чем Милбанк Приятного прочтения!

Рождество Христово - это не просто праздник, это величественное откровение: за пределами нашего ограниченного мирского бытия скрывается несопоставимая тайна, бесконечная милость и священная цель. Греховный человек отвернулся от Бога, предпочтя тьму свету; но в этот день Бог Сам протягивает руку, чтобы вернуть нас к Себе. Он нисходит с небес, разрушая стену между Творцом и творением. Духовные поиски человечества завершены: Бог здесь. Вот Он - Живой Младенец в яслях. Вот Агнец Божий, Который возьмёт на Себя грехи мира. Воплощённый Логос приходит, чтобы исполнить обещание искупления, открытое в начале времён. Здесь - конец нашего блуждания; здесь - свет для всех народов. Эта великая тайна служит напоминанием: мы не просто порождение случайных обстоятельств, не песчинки в холодной и равнодушной Вселенной. Мы - носители образа и подобия Того, Кто пришёл в этот мир. Того, Кто, оставаясь абсолютным Богом, стал абсолютным Человеком. Христос приходит не для того, чтобы уничтожить человеческое, но чтобы обновить, очистить и спасти его. В мгновении Рождества заключен не только радостный зов, но и призыв к смирению. Неведомое величие рождается в ничтожных яслях, грандиозный Спаситель и Царь царей приходит в бедноте и скромности. Это знак для нас, напоминание, что Вседержитель зачастую действует в мире через слабое мира. Так пусть этот светлый день станет для вас переосмыслением: отбросьте поверхностное и временное. Помните, что мы спасены не собственными делами, но невыразимой благодатью, излившейся через Того, Кто спустился в ясли, чтобы вознести нас к небу. Христос родился - славьте!

Сегодня своими мыслями о Рождестве Христовом поделился Глеб Марьясов Вы празднуете Рождество сейчас? Да, конечно. За последние годы стал одним из двух моих любимых христианских праздников Если да, то готовитесь ли как-то? Соблюдаете какой-то пост? Если да, то какой, в чем он выражается? В этом году я постарался подойти к Адвенту ответственнее, чем раньше. Моя любимая супруга восстановила Венок Адвента и мы уже зажгли первую свечу. Стараюсь придерживаться Рождественского поста, и он у меня получается весьма своеобразным. Во-первых, я стараюсь вернуться к своему прежнему уровню молитвенной жизни: раньше я молился часто и много, в этом же году стал совсем редко, в основном на воскресной литургии. Пост, как мне кажется - прекрасное время для возвращения к постоянству в молитве. А во-вторых, я стараюсь быть усерднее как гражданин Небесного Царства в царстве земном: быть внимательным к ближнему, усердным в работе и учебе; не злиться из-за пустяков и больше отдавать другим, чем стремиться получать самому. Кроме молитвенной жизни, всё остальное идёт не очень, но, кажется, пост нам для того и дан, чтобы продемонстрировать нашу слабость. В чем, на ваш взгляд, смысл праздника Рождества? Смысл Рождества, как мне кажется, в том, что на Земле родился Спаситель человечества и Царь царей Иисус Христос, Господь наш. Он родился, чтобы умереть за Церковь Свою, воскреснуть, вознестись, сидеть одесную Отца, а далее прийти со славою судить живых и мертвых и Его Царствию не будет конца. Аминь. Расскажите, пожалуйста, о самом запоминающемся праздновании Рождества и / или подарке, который вы получали в это время? Наверное, мой самый запоминающийся опыт - это Рождество в тюрьме. Я тогда уже не был баптистом, ещё не стал лютеранином, но оставался христианином. Это было удивительное Рождество, потому что ничего типично рождественского (или новогоднего) вокруг не было - всё было также, как в другие дни: зэки, надзиратели, распорядок дня и прочие тюремные радости. Никаких ёлок, венков, украшений, ничего. Позже, на православное Рождество, зэкам раздали подарки - закладки для книг с надписью "С Рождеством Христовым!". Но в остальном - Рождество было таким же днем, какие все дни в тюрьме. Это выглядело несколько абсурдным и я даже взял пост, как принято было у баптистов - вообще не ел и не пил целый день. Хвала Господу за этот день: вспоминая это Рождество, я лишний раз уверяюсь, что Господь остается с нами не только во время тяжелых испытаний - но и даже в такие дни, которые кажутся вполне обычными. Надеюсь, я не сказал какую-нибудь ересь. А лучшие подарки на Рождество - все те, что мне дарила моя любимая жена Маша. Хвала Господу за то, что она у меня есть. #это_рождество

​​5 Вот, наступают дни, говорит Господь, и восставлю Давиду Отрасль праведную, и воцарится Царь, и будет поступать мудро, и будет производить суд и правду на земле. 6 Во дни Его Иуда спасётся и Израиль будет жить безопасно; и вот имя Его, которым будут называть Его: «Господь — оправдание наше!» 7 Посему, вот наступают дни, говорит Господь, когда уже не будут говорить: «жив Господь, Который вывел сынов Израилевых из земли Египетской», 8 но: «жив Господь, Который вывел и Который привёл племя дома Израилева из земли северной и из всех земель, куда Я изгнал их», и будут жить на земле своей. Иер. 23:5–8

Самая подрывная из всех дисциплин Из интервью филолога-классика Пьера Весперини по поводу отмены Принстоном требования знать латынь и греческий для поступающих на классическую филологию: — Почему языки занимают настолько важное место в наших отношениях с древнегреческой и древнеримской цивилизацией? Почему у нас сложилось впечатление, что именно в них содержится некая суть, ключ к пониманию античного духа? Я не думаю, что важность латыни и древнегреческого языка связана с тем, что в них, как вы говорите, содержится «ключ к пониманию античного духа». Эта важность заключается в том, что они — ключ к пониманию духа всей нашей культуры. Хотим мы того или нет, но слова, понятия, образы, категории, ценности, которыми мы мыслим, унаследованы от Античности. Так что одно из двух. Либо мы не способны осознать этот определяющий фактор — и тогда наше поведение не будет отличаться от поведения машин с искусственным интеллектом, которые выполняют задачи, заданные программным обеспечением. Либо мы способны осознать эту предопределенность, а значит, не можем и дистанцироваться от нее, объективировать ее, абстрагироваться от нее там, где это необходимо, — короче говоря, быть свободными. Долго можно перечислять тех, кто, будучи свободен духом, постоянно черпал из классических источников — и тем лучше понимал специфику современности. Карл Маркс читал Аппиана, Клемансо — Демосфена, де Голль — Цезаря. Именно в этом смысле я, как и Лучано Канфора, считаю филологию «самой подрывной из всех дисциплин». Она служит фундаментом для подрывной философии, то есть философии, достойной этого звания. Но это уже другая история. <...> Думаю, именно в этом заключается важность древнегреческого и латыни для наших отношений с греко-римской Античностью. Это чувствуют все люди, даже не очень образованные. Есть бесчисленные свидетельства тех, кто преподавал эти языки в неблагополучных районах. Они говорят, что, правильно построив обучение, им можно сразу заинтересовать и детей, и их родителей. Если же эти предметы удаляются из программы, у учащихся возникает ощущение, будто их сознание калечат. <...> Очень интересно проследить за тем, как началось постепенное снижение масштабов их изучения, а прежде всего — за риторикой, которая за этим стояла. Это произошло еще в эпоху Просвещения, когда Дидро и Кондорсе пришли к выводу, что нет никакой причины преподавать эти предметы детям из низших классов. В XIX веке Токвиль опасался, что люди будут искать в Античности примеры политического радикализма, что, конечно, выглядело нежелательно в глазах этого видного либерала. Вильгельм II во времена триумфа Altertumswissenschaft провозгласил, что хочет обучать не «молодых греков» и «молодых римлян», а «молодых немцев». Во всех этих случаях латынь и древнегреческий, вопреки расхожему мнению, не просто бесполезные знания. На самом деле они опасны. Они подрывают установление определенного социального порядка. Для этого порядка, известного нам по России Екатерины II (Дидро), революционной Франции (Кондорсе), Франции или Германии эпохи модерна (Токвиль и Вильгельм II), всегда характерна определенная прогрессивность — чисто материальная, технологическая, неэгалитарная. Латынь и древнегреческий — самые необычные палки в колесах, с которыми этому порядку пришлось столкнуться. Не только потому, что они помогают нам понять, что определяет наше мышление. Но также и потому, что они создают в жизни тех, кто их изучает, недоступную другим территорию, время, не подчиняющееся никаким материальным, утилитарным императивам. Это время игры, происходящей в той «промежуточной зоне между сном и бодрствованием», которую Дональд Винникотт назвал переходным пространством игры культуры и мысли. Изучение древнегреческого языка и латыни, когда-то бывшее уделом аристократии, на короткое время стало доступно всем ученикам средней школы, и поэтому-то его постоянно критикуют, сокращают и реорганизуют. Я же считаю, что этот предмет нужно не просто защищать, но и восстанавливать там, где он был упразднен. Весперини П. Переписывая прошлое: Как культура отмены мешает строить будущее. C. 102-104.

Божественная сущность, энергии и Майнкрафт Компьютерная метафора из недавней книги Дэвида Брэдшоу. Давайте иногда писать как Брэдшоу ...Задача состоит в том, чтобы объяснить, как божественные энергии могут быть действительно Божественными, если они отличаются от божественной сущности, которая также является Богом. Здесь снова полезна аналогия. Рассмотрим, например, такую популярную видеоигру, как MineCraft. Когда мы видим игру на экране компьютера, мы справедливо говорим: “это Майнкрафт”. Но можно также сказать, что это не Майнкрафт, поскольку Майнкрафт, собственно говоря, - это код, который заставляет компьютер действовать так, как он это делает. Для большинства из нас этот код недоступен, и если бы мы могли получить к нему доступ, он был бы непонятен. Мы называем происходящее на экране Майнкрафтом, потому что это Майнкрафт, каким он предстает перед нами и каким мы способны его познавать и взаимодействовать с ним. Примечательно, что тот факт, что мы не можем узнать программу или повлиять на нее, никоим образом не означает, что мы не способны взаимодействовать с программой. Напротив, программа допускает и даже приглашает к такому взаимодействию, хотя скорее на уровне его проявления, чем на уровне самого кода. (David Bradshaw, Divine Energies and Divine Action (St Paul, MN: IOTA Publications, 2023). P. 193)