Артём.txt

очень нравится эта способность делать лекцию прямо из головы. когда есть несколько опорных точек, и ты фланируешь между ними, создаёшь всякие связи. однажды я вообще откажусь от обзорных лекций, а может быть и время подготовки сильно сократится. тогда лекция вовсе не будет похожа на классическую: никакого авторитета выступающему, никакого единого выступающего. не это ли свобода – всем говорить и всех слушать? нужен только повод для удовольствия каждого. как правило, иерархии существуют для тех, для кого удовольствие считается чудом или событием, то есть удовольствие понимается как обособленное, трудно достижимое, продукт подготовки (часто равной страданию). только иерархия порождает иерархию. тогда мероприятия необходимы как события. задача нас, коснувшихся свободы – прояснять для себя и для других свободу как быт, повседневность, когда не нужен праздник, потому что праздник – каждый день. и каждый день лекция, что уже совсем не лекция, но просто диалог – каждый следующий интенсивнее предыдущего.

Расписание на неделю. 🪴 14 августа (пятница) 17:30 - 20:00 - лекция Артема Морскова «Les devenirs-végétaux: о понимании растительного» + свободное посещение выставки «Жизнь все еще прекрасный сад, не говори иначе». Начало лекции 18:00 Свободное помещение - 17:30-20:00 «Поставь себя на место другого» — таков привычный для человека жест эмпатии. Но что делать, если этот «другой» лишён знакомых нам речи и образа, если он — растение? На лекции мы попробуем выйти за пределы антропоморфного воображения и примерим на себя практики сборки с растительным миром, становления-с-ним — так, как это предлагают современные философы. 🎟 Вход бесплатный, необходима регистрация 🍃16 августа (воскресенье) - 16:00 - 18:00 - Ридинг (Медленные чтения) с Артемом Морсковым + свободное посещение выставки «Жизнь все еще прекрасный сад, не говори иначе». 16:30 - 18:00 - ридинг 16:00-18:00 - свободное посещение Читаем отрывок из книги Майкла Мардера «Растительное мышление. Философия вегетативной жизни», где автор исследует бытие растений за пределами привычных категорий человека и показывает, как растительная логика присутствует в бессознательном и телесном опыте людей. Артём Морсков — студент кафедры социальной философии КФУ, теоретик и практик перформанса, исследователь современной континентальной философии. 🎟 Вход бесплатный, необходима регистрация ⭐️ Будем благодарны за приобретение платных билетов, ваш вклад помогает развивать наши проекты. 🛠 Важно: вход в помещение ЦСИ временно осуществляется через подъезд.

принцип смещения: удерживая множественное или неопределённое, мы скользим по горизонтали в сторону множественного или неопределённого; удерживать единичное и определённое нет смысла, поскольку оно содержится само по себе, как компонент множественного и неопределённого. субстанция, таким образом, согласно своему собственному эффекту может быть описана как модус, но согласно неданности, необходимости в бытии субстанции (то есть необходимости вообще) нет, только опциональность различного рода смещений. следующий этап – по такому же принципу смещения обозначить этап как настоящий, то есть включающий в себя равнозначность умозрительного и как такового. различие от того и кажется в конечном счёте отождествлением, шизофрения потому паттернизируется извне – покуда есть это самое «вне», непозволяющее писать поверх написанного с модусом взаимного проникновения. в действительности, принцип смещения может быть представлен как канат, именно за счёт жеста натягивания.

понравилось, что у бердяева любовь, из-за её «эмпирической неутолимости» выводит человека на грань бесконечности. вероятно по тому же принципу ведётся разговор о желании, который не терпит различного рода оснований. предлагается быть машиной желаний и любви, а не доказывать что-то из этого; то есть просто делать то, что и так делается (я не доверяю вопросам вроде «за что ты меня любишь?»). _ выдыхал с удивлением в троллейбусах и не только в благодарность тому, что не прочитал «совпадение и невозможное» раньше, когда это надо было делать в процессе написания курсовой. курсовая получилась слишком уместной, поэтому незаметной. однажды онтологическая подпорка падает, вследствие чего-нибудь вроде религиозного экстаза, и тогда ты пробуешь объяснить всё это «пустившееся в ход», почти всегда безуспешно, пока вдруг не находишь способность ставить подножку такой подпорке самостоятельно, разве что проясняя, посредством пересобирания лоскутов памяти – тот самый раз был не менее самостоятелен. двойная подножка, которая производится повсеместно, гением обращается во внимание и удерживается, подобно барочным статуям. тогда он ощущает прилив вдохновения – насыщенный феномен, избыток, когда всё переворачивается; так гений, в первую очередь – одарённый.

1. действительно знающий (то есть действующий внутри «объекта» познания, такой познающий, какой он есть; интересно, что такая логика указывает на присутствие плана имманентизации [теории и практики] уже у маркса, когда он в тезисах провозглашает изменение вместо объяснения [изменения, тем самым разрешая зум-жестом], то есть перемещение внутри мира, революцию; действительный мир – это мир без трансцендентного, то есть без отчуждения, коммунистический мир [единства узора и поверхности, на которую он наносится]) об откровении (хотя можно ли знать что-либо об откровении, покуда это развязывание невозможного) имеет шанс поделиться своим знанием, прояснить откровение для другого лишь при одном условии, которое для него, как для действительно знающего, является достаточно очевидным (и будто единственным, но разве что в момент картографирования) – это условие сотрудничества с невозможным, то есть с причиной, понятой через прояснённое второе среди двух внутри одного «causa sive ratio». 2. его собеседник (аналитическая традиция, например) до поры является адептом одного, не замечая в том двух. узор только наносится на поверхность, когда речь идёт о компоненте другого в диалоге. на деле, собеседник – это только эффект, а точнее неясность, которая разрешается в этом самом диалоге: узнать что-то – это также споткнуться о самого себя; «со избранным избранным будеши». 3. деятельность (а вместе с тем и действительность) действительно знающего, помимо разубеждения в действительном как предопределённом (происходящем за спиной, трансцендентальном, диктате) – это изобретение теологии, со-творение откровения (а значит и в некоторой степени разубеждение и в нём), то есть ритуал. 4. посредством смещения, такая деятельность может быть превращена в общественную (поскольку общение – это всё ещё способ избавления от отчуждения; частицу святости, невозможное внутри себя иногда мы называем биосоциальной сущностью, но это только ради различия).

_ мне кажется, всё что я пишу в последнее время (а может, писал всегда; и этот самый текст в том числе) – попытка легитимации постмодерна (но тогда не обязательно только его; он как частный случай) посредством открытия его концептов как бы самостоятельно. с одной стороны, я примеряю готовые концепции на ситуации, с другой – ситуации приносят мне знание, которые уже затем я нахожу у философов. я уже на первом курсе истории философии обливался слезами именно потому, что сократ читает мои мысли. но насколько они тогда были моими? попытка состыковать это, солидаризироваться с действительностью и выдвигается в качестве условной задачи мышления-письма.

интересно,(хотя достаточно очевидно в контексте сартра) как разговор о «тошноте» закончился вопросом о детерминации и волюнтаризме. и то, и другое является крайностью, на месте которых мы пробуем разместить свободу, и каждый раз разочаровываемся, провозглашая затем: «мы не знаем». пределы уже чем-то заняты, они ведь есть места в самом прямом смысле, там более нечему разместиться. место, в котором нет места. там мы можем чем-то быть, и я бы мог бы сказать, что быть чем-то, значит не быть свободным. но разве человек может быть ничем? тогда, может быть свободой выступает не то, что находится по эту сторону, и не запредельное ему. не волюнтаризм как сила внутреннего-субъективного, не детерминизм как сила внешнего-объективного, а собственно различие, в котором никогда не оседаешь (но нельзя сказать, что не занимаешь места). практичнее будет говорить о техниках себя – медиальностях, которые на самом деле тем менее являются знаком воли, чем более – явлением способности к современности, жестом прилегания.

во время экстренного чтения сартра к вечернему книжному клубу: человеку, привыкшему к утверждению жизни посредством аналогии, полезно переживать странную жизнь, постоянно сходить с тропы. человек аналогии существует посредством самого себя, и наиболее для себя существует тогда, когда располагает всё большими вариантами опыта, который затем может назвать аналогичным. кажется, что такой человек мыслит тождественно, колонизируя вычитанный в книге смысл. но если мы обратимся к установке – ключевому инструменту технологии себя — то обнаружим на том же месте логику различия: и это я, и это, и, и. в конце концов, от различающего не остаётся ничего, кроме жеста указания на вычитанные смыслы. рефлексия – это провокация «я» внутри каждой конкретной вещи или события: я-мокрой-гальки, я-дверной-ручки, я-семейного-человека. субъект – это эффект становления, а его техники, в числе которых рефлексия, – это само становление. оно же есть причина(?), по которой нарцисс не желал отойти от своего отражения. как сказал миша: «и вот ты падаешь в эту бездну [речь идёт о меланхолии (в контексте безразличия мира у брассьё), что между прочим есть первый вариант названия «тошноты»], в это ничто – и когда ещё ты наиболее свободен?».

уже которую ночь вподряд я просыпаюсь с ощущением, что не засыпал. я высыпаюсь, но высыпаюсь размышляя. затем я размышляя умываюсь, принимаю душ. может быть пока я не размышляю во время приёмов пищи. но потом включаю фильм или открываю книгу, и всё продолжается. кажется теперь нужно учится не мыслить, но: мыслить в критических ситуациях (тем самым лишая их критичности); запоминать мысли из сновидений (считается, что в них всё самое интересное: «тёмные места, которые, кажется, были написаны в моменты предельной «интенсификации» речи, на самом кончике пера – места, к которым не возвращаются…»); записывать, превращать в текст; избавляться от ощущения напора – то есть разрабатывать метод расширения и вмещать больше и больше, без различного рода стеснений.

именно поэтому, как замечал барт, «структура — это вроде истерии: если заниматься ею, она присутствует с несомненностью, но стоит притвориться, что игнорируешь ее, как она исчезает». «преодолеть» что-то – значит поместить это в одну плоскость с тем, что кажется ему заграничным, а затем выяснить, что не было ни того, ни другого (как это например делает латур, избавляя нас от модерна, а значит и от любых приставок к нему; как это делается в буддизме и даосизме; как это делается). это план имманенции невозможного.

барт пишет, что структура – это структурирование; делёз и гваттари пишут, что продукт – это производство. проект поструктурализма – это проект деформации, реформации, формации как таковой. то же касается «перехода» от модерна к постмодерну. это же наблюдаем в ритуальной структуре, в качестве помещения себя в священный хронотоп, который определить можем разве что условно, ибо в нём нет ни хроноса, ни топоса. при подстановке лиминоидного на место лиминального там ничего не меняется, разве что теперь становится яснее: переходное никогда не было переходным в плане преодоления границы и проникновения; то место было переходящим, что мы остро ощущаем в священном под видом экстаза, поскольку то есть продукт созерцания (транс)формации. необходимость возвращения в типичный ход вещей с новой характеристикой – это миф о возвращении к структуре, о выходе, восстановлении. типичный ход вещей никогда не был прерван, и там же никогда не был ущербен, и вдруг не обретал новых свойств.

я думал об усилии, которое требуется во втором случае. оно невидимо, в отличие от работы руками, проходит как песок сквозь пальцы. сила мысли обладает не большей мощностью и авторитетностью, чем физическая, но почему-то вторая провоцирует быть в ситуации раба-господина. может быть это первичное (есть ли первичное?) состояние, которое теряет актуальность только в столкновении с другим. другое возникает как на уровне мышления, так и в качестве экзистенциального события. здесь такое событие скорее выступает в качестве «чуда»: что является смещением в частном секторе? что должно выступить периферией периферии? затем я думал о том, что теория – это знание нотного стана, а практика – это умение чувствовать музыку. не так важно, в какой последовательности они возникают и как чередуются. одно является следствием образования, другое – через изменённые состояния (музыка, вероятно, является доступным актором изменённого факта; она может выступать периферией периферии – она суб- и контркультура). но что наиболее интересно: момент теоретико-практической единовременности, который обычно обозначают чем-то вроде сингулярности. это ситуация, в которой ты способен описать то, что происходит сейчас; ситуация современности. слушать вагнера и понимать, что звучит тристановкий аккорд, а может вообще видеть ноты, а может играть или дирижировать… теория интенсифицирует практику и наоборот. за это я люблю перформанс как одновременно бытие (что есть) и действительность (что происходит; более того, перформанс работает в плоскости множественностей, поскольку в нём совершенно удивительным образом пересекаются потоки и гладкие поверхности, но об этом в другой раз). за это я люблю утренний душ, в котором мысль кажется наиболее важной, ибо течёт вместе с водой и шумом воды; волгоградских философов, у которых философия повсеместна; устную речь, диалог; вот так как сегодня ходить под музыку по старым-новым местам – перипатетика есть отличная тренировка единовременности, где мысль сообразна шагу, и ритму песни, и шуму листвы, машин, детей… задачей предстоит прояснить такие единовременности как эффекты повседневности.