дождливая пятница

всем хай! у меня сегодня день рождения 🤭 и в честь этого я решила оформить вам небольшой нортфейский подгон в виде ещё одного процессника (господи дай сил всё закончить). 🪽ао3🪽 🪽фикбук🪽 я могу долго распинаться о том, как много значит для меня эта идея и эта работа и как я хотела бы закончить её, несмотря на свои творческие тильты и постоянное разочарование в собственном стиле, но... похуй, короче. просто надеюсь, что вам понравится этот кусочек 🤭 буду очень рада, если захотите поддержать меня отзывом или просто парочкой слов. благодарю за внимание! 😇

😋 всем хай! я не пропала без вести и не умерла (к сожалению). увы, события в ирле завертели меня не хуже, чем карусель или барабан стиральной машины, однако сегодня я к вам не с пустыми руками, а с маленьким объявлением! у меня есть парочка сетковых проектов, и если вам нечего почитать на досуге, то можете заглянуть на огонёк 🤭 🌟 лот номер один: мы с моей вкусняшкой ведём канал по нортфеям 🌟 в романтической модерн сетке, я взяла на себя роль нортона. буду очень рада, если уделите этому мини-проекту своё внимание! постов там пока не так уж много, сюжет только разворачивается, однако материал для чтения есть! 🌟 лот номер два: я пробую себя ещё и в роли саппорта нортона в одной из сеток. обороты пока тоже только набираются, и если вам будет скучно в какой-нибудь день, тоже можете заглянуть, я буду рада! 👀 и ещё одна новость: я сделала анонку для желающих что-нибудь спросить, предложить или просто накидать приколов. обязательно когда-нибудь обновлю и закреп, но пока что вот так. всем спасибо за внимание! 🤭

пока я откисаю с полным пузом салатов, хочу чиркануть пару предложений в честь праздника. первоочерёдно — всех поздравляю с наступающим, а кого-то и с уже наступившим новым годом! надеюсь, в 2026 нам всем будет чуть легче, чем в последние пять лет, и все дела, которые не ладились, наконец смогут разрешиться. много чего произошло в 2025 в моей жизни, больше положительного, чем отрицательного, и я ужасно этому рада, хоть и сходила с ума от постоянной занятости. как вы могли заметить, творчество я немного подзабросила — помимо отсутствия свободного времени меня в один момент настигло полное отвращение к своим работам, к словам, к тому, как я подаю людям истории и какие именно истории у меня появляются в голове. наверное, это база любого человека, который хоть раз притрагивался к чему-то творческому, но в любом случае канал я не заброшу и писать не перестану. моя фикса по идену не закончится никогда, но, возможно, я рискну однажды потрогать и другие фандомчики, если кому-то это будет интересно, хихи. 🤩 в планах на следующий год у меня небольшая переделка канала и более частый постинг. будут зарисовочки по нортфеям обязательно, по остальным пейрингам тоже, и, возможно, я возьму для себя что-нибудь новенькое в качестве разнообразия. очень хочу попробовать поделать какие-нибудь реквесты и побрейнротить, чтобы встряхнуть мозги, а ещё дописать кучи черновиков, которые так и не выпустила, но это уже если получится. 😭😭 я очень рада тому, что вы все присутствуете всё ещё со мной здесь. спасибо за поддержку и тёплые комментарии, я очень ценю обратную связь, которую мне дают ❤️❤️ ещё раз хочу вам всем пожелать всего самого доброго и хорошего. увидимся в новом году!

2/2 И всё же... иногда эта грязная маска трескается, и сквозь неё пробивается наружу настоящее писательское эго. Например, когда Нортон немного нарушает пункты их договора и делает что-то не в точности так, как нужно, просто чтобы немного позлить Орфея и увидеть недовольство на его лице. Или когда Кэмпбелл позволяет себе как бы ненарочно прикоснуться к безупречно чистой одежде, пачкая белые ткани грязью и угольной пылью со своих перчаток. Или когда между ними публично завязывается словесная перепалка, которую писатель безбожно проигрывает, ведь все его красиво расписанные аргументы ударяются о железобетонную стену чужого безразличия. Но это всё — лишь моменты, способные вызвать негодование, злость или презрение. По-настоящему сладко Нортону становится тогда, когда Орфей оказывается обезоруженным, удивлённым и напуганным чужим поведением. Он легко теряется, когда контроль ускользает из его рук: если приблизиться к нему слишком сильно, то он отшатнётся, а если зажать его у стены без шансов на побег, то можно даже полюбоваться паническим выражением на смазливом лице. Тело писателя обычно мелко дрожит от любого прикосновения, даже сквозь одежду, но если погладить его достаточно мягко и успокаивающе, то нервная реакция станет менее заметной. Тогда и щёки вдруг порозовеют слегка, и взгляд сменится с шокированного на недоумевающий, однако поцеловать себя Орфей так и не даст — будет отталкивать всеми способами, вжимаясь в стену и пряча своё смущение и нецелованные губы за собственными ладонями. И самое главное: никакой напускной важности или же раздутого самомнения, только искренняя реакция и неподдельные эмоции, неловкие, непривычные и странные для самого писателя. Конечно, не каждый ведь день его зажимают и пытаются поцеловать другие мужчины. О таком варианте развития событий он, судя по всему, никогда не задумывался, а потому и заранее отрепетированного плана действий у него не имеется. И это прекрасно. Кэмпбеллу хочется большего — например, попробовать довести Орфея до слёз. Увидеть падение его высокомерия и бутафорского величия своими глазами, излить наконец своё зудящее раздражение и... позволить себе тоже быть собой, перестать притворяться хорошим ради дополнительной пары монет, делать то, что хочешь делать, а не то, что прикажет работодатель. Конечно, это всего лишь мысли, маловероятно возможные к воплощению в реальности, но разве может кто-то запретить Нортону об этом думать? Кто-то может заставить его перестать мечтать или же планировать следующие шаги? Сам себе он в этом удовольствии отказывать точно не собирается, потому и дальше продолжает издалека наблюдать за Орфеем. Как же всё-таки раздражает.

нортфеи!! 1/2 В Орфее раздражает абсолютно всё. Его высокомерная уверенная походка, его противная ухмылочка, его вылизанный дочиста костюм, чуть ли не сверкающий свежевыпавшим снегом на свету. Его идеально уложенная причёска без единой торчащей невпопад волосинки, его слегка запачканные в садовой земле перчатки, его сощуренные глаза, словно он эксперт, тонко разбирающийся в людях, которые находятся перед ним. Его отвратительно правильная речь (сразу видно, писатель), фальшивые интонации его голоса, создающие видимость эмоциональности, и, конечно же, эти слащавые слова, что льются из его рта бесконечной патокой в уши всех случайных и неслучайных слушателей. Красивая картинка, иллюзия для самого себя, для жалкого, слабого человека, отгородившегося от реальности и спрятавшегося за идеальным образом. И Нортон терпеть подобное не может, ненавидит до скрежета зубов и сжатых в готовности ударить кулаков — о, как же ему хочется хотя бы раз вмазать по этой наглой роже и наконец увидеть что-то настоящее. Истинные эмоции. Злость, гнев, недовольство, отвращение. Хоть что-то, что будет отличать Орфея от безжизненной куклы, которую он так старательно отыгрывает на публике. Может, сам писатель и считает, что справляется со своей задачей хорошо, только вот для Нортона он выглядит как низкосортный артист погорелого театра, чей плохой номер по случайности попал в программу выступлений. И ведь на первый взгляд кто-то даже посчитает это галантностью и вежливостью, как, например, та журналисточка, с которой они вместе шушукаются в последние дни. И это тоже Нортона бесит — что можно так долго обсуждать в гостиной? Очередную дурную писанину, в которой разбираются только чванливые представители интеллигенции? Как нудно. Даже в своих книжонках Орфей неискренний и тошнотворно пафосный, хоть и с редкими проблесками какой-то искренней эмоции или мысли; Нортон не читал ни одну из них полностью, только урывками, и всё же даже его скудных навыков чтения хватило, чтобы эту простую истину понять. Как же снять эту мешающую обёртку и заглянуть внутрь? Как же достать до нутра, до этого маленького ядрышка, скрывающегося под слоями защитной оболочки? Нортон думал об этом несколько раз в периоды пика своего раздражения. Обычно Орфей всегда вежлив, однако временами не может удержаться от своих саркастических замечаний, из-за чего свернуть ему шею хочется лишь сильнее. Только деньги сдерживают Кэмпбелла от внезапного покушения: можно и потерпеть вычурный характер нового работодателя, лишь бы тот платил исправно. Главное, чтобы уровень недовольства не вырос настолько сильно, что чужие закидоны станет уже невозможно игнорировать. Вот только терпеть порой не получается — Орфей действительно сильно раздражает. Лезет со своими бессмысленными разговорами, улыбается натянуто и постоянно несёт какую-то чепуху про литературу, искусство и философию, будто Нортон в этом что-то понимает. Не понимает, разумеется, и не хочет вникать, но писатель не успокаивается и продолжает досаждать своими беседами, даже если не получает никаких вразумительных ответов на свои слова. Пустое сотрясание воздуха. Разговоры ни о чём. Как же это чертовски злит, и особенно сильно выводит из себя сквозящее за километры лицемерие. Неужели жалкий писатель и правда думает, что сможет обмануть Кэмпбелла своей фирменной улыбочкой? Неужели наивно надеется на возможность втереться в доверие своими слезливыми историями о прошлом, в которых нет ни капли истины? Как бы не так. С таким человеком, как Орфей, доверие никогда не станет чем-то реальным. Не тогда, когда он с ног до головы измазан во лжи, как шахтёр в угольной пыли.

внесу и свою лепту в череду поздравлений, чтобы подвести некоторые итоги своей проделанной за 2024 год работы. как всегда подвожу всё это дело на коленке, но это неважно. 25 декабря этому каналу исполнился год, и я очень счастлива, что в прошлом решилась вообще его создать. этот канал сопровождал меня и в горести, и в радости, но, разумеется, без вас всех, мои любимые читатели, этого всего не было бы! 🥹🤲❤️ я невероятно благодарна за весь тот фидбэк, что вы мне оставляли на протяжении этого времени, хоть и не всегда в силу своей размазанности жизненными обстоятельствами я могла на него ответить. ваша обратная связь поддерживала и поддерживает меня на моём творческом пути и помогает не опускать руки. спасибо ещё раз! за этот год я написала гораздо больше, чем за прошлый — и работ, и зарисовок, и просто каких-то мини-постиков, которые так и не оказались выложены публично. многие идеи так и остались нераскрытыми, несмотря на то, что на их проработку я убила довольно много времени. у меня есть как минимум две работы по нортфеям, которые я хочу закончить, и одна, которую я хотела бы начать, но помимо этого в моих планах ещё и штучки по другим пейрингам или даже фд, если я однажды рискну. 🤭 однако с нортфеев я слезать не планирую и не хочу, до сих пор горячо люблю их. конечно, планы есть планы, а что получится на выходе — я не знаю, но я буду стараться радовать вас чаще своими работами. что касаемо меня лично... 2024 год показал мне горести и радости в равной степени. в первой половине года одна сфера моей жизни превалировала над другой, и во второй половине это начало уравновешиваться и приводиться к балансу. я открыла для себя новые сферы деятельности и огромную кучу знаний, которые применяю постоянно на практике и мне это очень помогает. к сожалению, никто не застрахован от дерьма, и помимо поданного говнеца 2024 год в очередной раз напомнил мне о том, что жизнь — штука не вечная, да и к тому же чертовски хрупкая. никакая боль и неприязнь, полученная мной ранее, не сравнится с тем горем, что я испытала в ноябре после потери одного из близких людей, и я знаю, что дальше будет хуже. от этого удара оправляться было трудно, но я благодарна всем тем, кто тогда был со мной и помог мне это пережить. вам в том числе! 🤲❤️ я надеюсь, что для вас 2025 год будет лучше, чем 2024, и хочу пожелать всего самого хорошего в вашу жизнь. спокойствия, мира, душевной гармонии и здоровья, финансовой подушки для уверенности в завтрашнем дне. с новым годом, мои прекрасные! 🥹❤️

Орфей выпрямляется на холодном полу и ложится, раскинув слегка руки в стороны. Смотрит на свой белый костюм, понимая, что хочет поскорее запачкать его красным. Если он попросит Нортона убить его, тот согласится? Наверное, стоит предложить ему денег за это. Нортон — жадный ублюдок, для таких звон золотой монеты гораздо ценнее чьей-либо жизни. По крайней мере, Орфей так думает. Или же хочет думать, чтобы не быть единственной аморальной мразью среди них двоих. — Не хочу, — Кэмпбелл отвечает с насмешкой. — На такое жалкое лицо рука не поднимется, — и заходится кашлем после этих слов. Хрипы такие, что даже Орфею становится больно, правда, ненадолго. Никакой жалости. Просто остатки эмпатии, не до конца загубленные, проснулись. — Ты специально, — беззлобно парирует он. Улыбается. Это был не вопрос. Всё итак очевидно. — Может быть. Болезненный хриплый смех выходит из глотки, становясь всё громче с каждой секундой. Смех и слёзы — Орфею действительно становится весело и легко в моменте, хоть он и понимает, что это просто выброс эмоций. Горечь всё равно остаётся, и он чувствует её привкус на корне языка, пока его тело сотрясается от приступов надрывного и почти истерического смеха. Он переворачивается набок и сгибается пополам, прикрывая глаза. Рот болит от широкой улыбки. — Псих, — Нортон садится на полу, согнув одну ногу в колене, и смотрит на него. Ни удивления, ни презрения во взгляде, будто он и ожидал чего-то подобного от Орфея. Будто это было совершенно нормально. Его рука вдруг оказывается на каштановых волосах и мягко гладит, осторожно, будто боится поранить. Пару минут назад этот человек дал Орфею крепкую пощёчину. Ещё ранее Орфей избил этого человека почти до потери сознания. Это было вдвойне смешно. Успокоившись от своего припадка, Орфей смахивает с себя чужую ладонь и садится рядом с Нортоном. Всё ещё улыбается, только теперь в улыбке больше боли, чем веселья. Слёзы прекратились. — Мне не нужна твоя ебучая жалость. Нортон на это замечание лишь фыркает. Упирается локтём в своё колено и смотрит на Орфея пронзительно. — Знаю. Тебе нужна койка в доме сумасшедших. Бесстрашный ублюдок. Его избили, а он ещё находит в себе силы плюнуть ядом в другого. Орфей только не чувствует яда. Он чувствует... усталость в чужом голосе. Нортон заебался не меньше, чем он, и выглядит, собственно, так же. Заёбанным. И очень, очень отрешённым, пустым внутри, безразличным. Почему от этого становится больно? — Тебе мало прилетело, я смотрю, раз огрызаешься, — Орфей смотрит в ответ, бросая вызов одним своим взглядом. Собеседнику вот только, кажется, плевать на вызовы. Он уже выглядит так, будто выиграл этот бой, а Орфей просто не хочет принимать своё поражение. Наверное, так и есть. — А ты бьёшь слабо, — вновь фыркает Нортон. — Тренируйся больше, если хочешь, чтобы в следующий раз я хоть что-то почувствовал. — Я тебе нос сломал. Это было недостаточно сильно? — Всего лишь нос. У меня раньше бывало и хуже, — и хриплый, тихий смех проезжается как острый нож по свежей ране, делая ещё больнее, ещё хуже, раздирая сильнее окровавленное мясо. Совесть проснулась, что ли? Ха-ха, смешно. У Орфея никогда не было совести — он продал её Дьяволу за ненадобностью по низкой цене. Нортон тоже не из святых вышел, к слову. У них обоих руки по локоть в крови. Может, поэтому они могут найти утешение рядом друг с другом. Хотя бы попытаться. Орфей подсаживается к Нортону ещё ближе, прижимаясь боком, и кладёт голову на его плечо. Нортон не возражает. Не говорит больше ничего, только смотрит вперёд расфокусированным взглядом и молчит. Закурил бы, наверное, если бы были рядом сигареты. У Орфея их тоже нет с собой, он не курит. А жаль. Он с радостью бы разделил с Нортоном одну сигарету на двоих. По крайней мере, сейчас он чувствует, что поломан не один. Это немного утешает. Совсем немного.

вент с нортфеями под deftones без лишних предисловий. не знаю, что ставить в кв/тв, поэтому читайте на свой страх и риск. 𝕯𝖔 𝖞𝖔𝖚 𝖑𝖎𝖐𝖊 𝖙𝖍𝖊 𝖜𝖆𝖞 𝖙𝖍𝖊 𝖜𝖆𝖙𝖊𝖗 𝖙𝖆𝖘𝖙𝖊𝖘? 𝕴𝖙'𝖘 𝖑𝖎𝖐𝖊 𝖌𝖚𝖓𝖋𝖎𝖗𝖊. Орфей смотрит на окровавленное, покрытое ссадинами и наливающимися синяками лицо Нортона, и заносит кулак. Удар. Ещё один. И ещё один, прямиком по носу. Раздаётся подозрительный хруст. Значит, сломал. А Нортон даже не закрывается руками — просто лежит неподвижно, принимая все удары, как наказание. Как будто он в чём-то провинился, а Орфей, олицетворяя божественное правосудие, несёт для него воздаяние за его грехи. Но Нортон не виноват, конечно же. Он не виноват в том, что Орфей нестабильный ублюдок, у которого вся жизнь валится и сыпется из рук. Никакой божественности здесь нет. А Орфею просто нужно было на ком-то сорваться. Лучше бы он, правда, сорвался на себе, но Нортон сам подставился, значит, пусть получает. Нортон не виноват, конечно же. Просто Орфей по-другому не может. Просто Орфей поломан, как старая кукла, оставленная в заброшенном детском приюте несколько лет назад. Просто Орфей — больной человек, которого стоило бы давно убить. Просто пошёл бы к чёрту весь этот мир, пошли бы к чёрту все и всё. А Нортон продолжает лежать, не двигаясь. Его глаза почти стеклянные, безжизненные, и Орфею приходится прижать руку к его шее, чтобы почувствовать слабо пульсирующую вену под кожей. Значит, не сдох. Пальцы обхватывают чужое горло и сжимают сильнее. Может, просто прикончить его уже? Вдруг это поможет утолить омерзительную боль. Вдруг после этого станет хоть чуточку легче. Слабый хрип выходит с губ Нортона, и Орфей ослабляет хватку. Он уже знает, что легче не будет. Даже если он изобьёт Нортона так, что каждая кость в его теле будет сломана, это ничего не даст и ничего не изменит. Ни-че-го. Но он продолжает наносить удары. Теперь страдает не лицо, а тело — рёбра и живот, если быть точным, однако удары постепенно, один за одним, становятся слабее. Орфей чувствует, как по его лицу течёт что-то тёплое; на рубашке Нортона остаются тёмные пятнышки влаги, впитываются моментально в грязную от въевшейся угольной пыли ткань. Приходится остановиться. Зрение затуманивается из-за слёз, застеливших глаза. Нортон теперь выглядит расплывчатой цветной кляксой, как чернильное пятно на бумаге, а его лицо размывается тёмно-серым. Руки Орфея дрожат. Он замирает на месте, пока его дыхание звенит оглушительно громко среди остальных звуков, и мир замирает. Затем по лицу прилетает пощёчина. Сильная настолько, что Орфей соскальзывает с чужих бёдер и падает на пол рядом, хватаясь за ушибленное место, наливающееся тут же кипятком. Шипит сквозь зубы, чувствуя обжигающую пульсирующую боль, что приводит его в чувства практически мгновенно. Слёзы, правда, так и не перестают течь. — Полегчало? Вопрос спокойный и отчасти, видимо, риторический, произнесённый тихо, ровным тоном. Орфей не хочет отвечать. Он хочет, чтобы Нортон ударил его ещё, только сильнее. Желательно наотмашь. Желательно повторить процедуру несколько десятков раз по всему телу, сломав хоть что-нибудь. Может, хоть так Орфей сможет почувствовать себя лучше. Может, ему даже станет немного легче. Станет ли? Да и есть ли в этом смысл для такого человека, как он? Его ничего не ждёт. У него нет будущего, стремления, целей, мечт, идеалов. Он — лишь оболочка человека, который когда-то существовал в этом мире, но той версии его больше нет. Ничего больше нет, и не будет никогда, поэтому плевать. Он сам выбрал этот путь. И он был единственным, кто заслуживал здесь наказания. Возмездия. За всё то дерьмо, что он совершил, и за то, что ни капли не жалел о содеянном. — Нет. Теперь твоя очередь бить меня, давай.

Он смотрел на статуэтку русалки каждый чёртов вечер и рыдал, не понимая, за что всё это обрушилось на его жизнь. Ему хотелось голыми руками проткнуть себе грудную клетку, а затем разорвать её напополам, чтобы уже прекратило наконец болеть, а может, чтобы заболело ещё сильнее. Заболело так, чтобы можно было отключиться и не чувствовать ничего. Не думать ни о чём, не проживать заново одни и те же моменты, понимая, что они не вернутся больше никогда, и нет никакого способа повернуть время вспять и что-то исправить... Майк скучал. Майк так сильно скучал. Почему, почему он должен отпустить их всех? Почему он должен отпустить его? И они уйдут все просто так? Не сказав ничего напоследок, хотя бы прощального слова? Уйдут, оборвав резко и навсегда ту нить, что их связывала, и оставят Майка одного? Почему, почему, почему... все эти вопросы были риторическими, с чётким и ясным ответом. Да, тебе придётся отпустить. Да, у тебя нет выбора. Ты потерял их, и это навсегда. Больше никогда не будет так, как прежде. Ты не сможешь жить так, как жил раньше, и твоя судьба изменилась навсегда благодаря одному человеку. Жизнь жестока. Смирись с этим и иди, чёрт возьми, дальше. Не останавливайся. Не смотри назад. И обязательно найди того, кто посмел отнять у тебя всё, чтобы уничтожить его.

Молитвы, правда, так и не достигли ушей Бога, потому что Майк остался жить и гнить в этом омерзительно жестоком мире вместо того, чтобы тихо умереть во сне. Какая жалость. И мысли, дерьмовые мысли не оставляли его ни на секунду. Роились и копошились в его мозгах, как мухи в тухлом мясе, откладывали свои противные личинки прямо в его плоть, чтобы после выросло ещё больше потомства, ещё больше выворачивающих наизнанку мыслей. Остановить это было невозможно. Ничем. Одна ночь. Одна ночь изменила всё. Нескольких часов стало достаточно, чтобы навсегда уничтожить создаваемое упорством и совместным трудом творческое детище всего коллектива Хулабалу. Достаточно, чтобы стереть и сам коллектив. Карточный домик, кропотливо выстраиваемый годами, развалился от лёгкого щелбана. Прихоть одного человека убила всех, не оставив в живых никого, не пощадив даже невинных и непричастных, и Майк мог бы пополнить их ряды, если бы остался в ту ночь в цирке. О, лучше бы он остался. Лучше бы его прирезали, как последнюю шавку, прямо на сцене во время выступления. Тогда он не вынужден был бы чувствовать себя сейчас так. Ходить в морг и в полицию, как к себе домой, бесконечно проживая поминутно один и тот же день, как заевшую плёнку в киноленте. Его тело было здесь и сейчас — жило, дышало и продолжало своё существование в настоящем, но его разум был далеко позади. Разум всё ещё жевал выжженную пожаром траву, и привкус её горчил на языке хуже любой микстуры или лекарства. Было ли больно им умирать? Было ли страшно? Что они чувствовали, что видели, о чём думали в свои последние секунды? Переживали ли они за то, что так и не смогли воплотить в жизнь свои самые заветные мечты, или же отчаянно пытались создать план, как спасти свою жизнь? Хуже этих мыслей было только натыкаться на памятные вещи, которыми так или иначе был наполнен небольшой багаж Майка. Например, эту одежду они с Бернардом вместе выбирали в одном городском магазинчике. А эту красивую статуэтку русалки ему подарил Джокер на восемнадцатилетие... Такая аккуратная, красиво сделанная, филигранная почти... она всегда лежала в багаже Майка, и он никогда с ней не расставался, ни в одной поездке... Сценические костюмы частенько служили ему мягкой постелью. Когда ноги переставали держать его во время приступа очередной истерики, он просто падал в ткань, укутывался ею и рыдал, вдыхал ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, чувствуя, как от переизбытка кислорода слабеет всё тело, а сознание постепенно гаснет. Голова разрывалась: от "нет, этого не может быть, этого не могло произойти" до горьких, бесконечных "почему, почему, почему" был лишь промежуток в несколько секунд. Иногда оно наваливалось всё и сразу, и тогда становилось совсем плохо. Лёгкие тяжелели вместе с сердцем, будто в них камней накидали, как в мешок. От истошных рыданий Майка порой рвало желудочным соком на пол. Он не прекращал рыдать всё равно, просто физически не мог остановить это; начинал свой день с рыданий и заканчивал ими, и каждый день повторялся этот цикл. Это был месяц Ада. Бесконечных вопросов, мыслей и, конечно же, застреваний. В некоторые дни он просыпался и жил свою жизнь так, будто с цирком ничего не случилось, и все они живы и здоровы — репетируют номера и готовятся к гастролям, пока Майк находится в выдуманной командировке. Потом приходило письмо из полиции, которое возвращало с небес на землю, и он шёл на очередной допрос с отсутствующим выражением лица. День ухудшался в тысячу раз, если приходилось посетить морг. После таких походов Майк не мог нормально есть несколько дней. Спать тоже, но со сном у него в целом теперь были проблемы.

простите, что меня так долго не было. жизнь — жестокая сука. это всё, что я могу сказать. мне нужно повентить, поэтому... сегодня будет текст про майка и чуть-чуть про джокермайков. можно считать, что это в честь скорого выхода хантоверсии моего любимого акробата. тв смерть, суицидальные мысли Когда Майк узнал, что его любимой цирковой труппы больше нет, он сначала не поверил своим ушам. Это, наверное, какая-то шутка? Чертовски несмешная шутка. Он сидел перед следователем в полицейском участке и улыбался глупо и широко, словно хотел рассмеяться. Да ладно, нельзя так жестоко над людьми прикалываться. Может, это у стражей порядка такой юмор специфичный? В любом случае, им повезло, что Майк не оказался мягкосердечным и не упал в обморок, впечатлившись сильно из-за этих слов. Он смотрел на серьёзное лицо следователя и ждал, пока загремят фанфары и хлопушки, раздадутся по залу эхом аплодисменты зрителей вместе со смехом... но ничего не происходило. Они сидели в гробовой тишине и просто смотрели друг на друга, и Майк улыбался, как идиот, пока до него медленным шагом доходило понимание чужих слов. Прихрамывало, и обе ноги заплетались друг об друга, но оно всё же шло. Это было мучительно долго. А когда оно наконец дошло, лицо Майка побелело. Улыбка медленно померкла на его губах, постепенно сползая вниз, как потёкший грим. Но это было ещё не осознание, нет. Это был шок, который мгновенно возвёл ледяные стены между ним и остальным миром, отгораживая от излишней суеты. И он остался абсолютно один внутри этих стен, в этой холодной арктической пустоши, заполненной абсолютно ничем, кроме бесконечного белого снега. Может, поэтому он чувствовал, как его тело дрожит и мёрзнет? После допроса в полицейском участке Майка на время отпустили. Он собрал свои небольшие сбережения и снял комнатку в доходном доме — цирк был практически полностью разгромлен, и жить там было совершенно негде, а находиться на его территории казалось сродни изощрённой пытке. Дальнейшие несколько дней были как в тумане. Опознание в морге было, наверное, самым тяжёлым, несмотря на полную отрешённость Майка от всего происходящего. Не чувствовать ничего, кроме пустоты, было так... странно. Как пребывание в параллельном мире, где сломались настенные часы, а вместе с ними остановилось и само время. Наверное, так ощущается смерть. Её ледяное дыхание Майк чувствовал своим затылком, её взгляд тяжёлым грузом висел на его плечах, а её противный смех до сих пор рокотал в ушах, издевательская насмешка так и сквозила через скрипучие ноты мерзкого голоса. Это было похоже на безумие, на делирий, на отходняк после тяжёлого и длительного запоя. Майк никогда не пил алкоголь. Возможно, стоило бы, чтобы хотя бы на капельку ему было проще смотреть на разодранные, изувеченные трупы своих друзей и людей, кто пришёл на праздник в ту роковую ночь. Всего несколько дней назад в этих телах горел огонь жизни, а теперь его нет. И этих людей тоже нет, и никогда больше не будет. Осознание накрыло не сразу. Неделю он ходил, словно во сне. Это нельзя было назвать полноценной жизнью, скорее, существование по инерции, доведённое до автоматизма. Когда он ел, то не чувствовал вкуса пищи, просто запихивал в рот еду и жевал, не понимая, зачем. Спал урывками, и то по часу или максимум двум, просыпаясь от внезапного приступа тревоги и ощущения, что вот-вот остановится сердце. Он старался больше гулять на улице — свежий воздух помогал проветривать мысли. Конечно, проветривать особо было нечего, ибо пустота заполняла не только сердце, но и голову Майка. А затем... начался Ад. Когда пришло долгожданное понимание произошедшего, нахлынула и вся та волна эмоций, которую ранее сдерживали ледяные стены — они оказались бессильны перед огромным бурлящим потоком, сметающим всё на своём пути. Лавина, под которой Майк оказался заживо погребён. Он чувствовал себя так, словно его раздавило огромным валуном, но в его слабом теле всё ещё трепыхалась отчаянно жизнь. Всё, о чём он мог молить Всевышнего — это скорая смерть.

решила протестировать небольшие изменения в стиле и написала малюсенькую зарисовку по нортфеям, прошу любить и жаловать! 🤲❤️ Орфей просыпается среди ночи в холодном поту. Резко садится в постели и, вцепившись крепко в край одеяла, смотрит в темноту расфокусированным взглядом. Дышит — тяжело, хрипло, неровно, практически задыхаясь. С трудом выпрямляет плечи, чтобы кислороду было легче попадать в расправленные лёгкие, и делает глубокие вдохи, пытаясь успокоиться. Помогает мало, но всё же помогает. Лучше, чем ничего. И лучше, чем лежать, задыхаясь в нагретых простынях, и надеяться на случайное удушение. Наверное, Орфей подсознательно всё же мечтает о смерти, раз подобные мысли появляются в его голове. И всё же он предпочёл бы ещё немного пожить. Даже если это будет означать, что кошмары прошлого не перестанут преследовать его во снах до самого гроба. Дыхание всё ещё несвободное, скованное. По виску стекает капля пота, и Орфей чувствует, как тонкий слой испарины покрывает кожу головы и затылок. Ему не жарко, скорее наоборот — он чертовски дрожит даже под пуховым одеялом, его практически лихорадит. Кости ломит от усталости, хоть Орфей и уснул сегодня довольно рано, оставив неоконченной главу его новой книги. Позже наверняка будет себя обвинять за безответственность. Но лучше бы, наверное, и правда не спал вовсе, как обычно это и делал. Лучше бы сидел до последнего в кабинете, сменяя свечи одну за другой до тех пор, пока воск последней не расплавится из цилиндрической вытянутой фигуры в бесформенную лужу, а затем отключился бы прямо за рабочим столом, используя свои руки в качестве мягкой и удобной подушки. Может, тогда ему не приснился бы кошмар. Хотя, конечно, это ложь, и Орфей это сам прекрасно понимает. Кошмар приснился бы ему в любом случае. Орфей жил с ними уже несколько лет. Впрочем, неважно. Он уже смирился с тем, что разум его навсегда останется в горящем поместье ДеРоссов — эта мысль настолько срослась с ним, что уже не вызывает испуга или отторжения. И Орфей, думая об этом, успокаивается. Дыхание его постепенно выравнивается, становясь размеренным. Он медленно, но верно приходит в себя. Шуршит одеяло рядом, и тепло чужого тела обжигает кожу. — Орфей? Ты чего вскочил? В темноте не видно лица Нортона, но Орфей может наверняка представить его перед своими глазами. Смятение. Недоумение. И, возможно, полное понимание, ведь Нортон тоже страдает от кошмаров прошлого. Он тоже не может иногда нормально спать, однако в одной постели с Орфеем ему спится явно лучше, чем одному. Орфею тоже. — Да ничего... дурной сон приснился. Голос предательски дрожит, и Орфей только сейчас понимает, что всё это время был готов разрыдаться. И тяжесть груза на сердце никуда не спадает, и ноша грехов прошлого не становится легче. Орфею больно, ужасно больно, словно его грудную клетку сдавливают тисками, выбивая весь воздух из несчастных лёгких, но стоит чужим рукам обхватить его поперёк талии и прижать бережно к себе, как постепенно все ощущения отступают — и неприятные, и приятные. Остаётся лишь безмятежность. Лёгкая, расслабляющая, способная дать приют израненной душе и исцелить её. Объятия Нортона действительно были для Орфея исцеляющими. Они приносили покой и уют, превращали окружающее их пространство в место, оберегающее от кошмаров — маленький комфортный мир, созданный крепкими, изрисованными шрамами от ожогов руками. Орфей всю свою жизнь был напряжённым и тревожным, недоверчивым, но рядом с Нортоном это отступало. Рядом с Нортоном он чувствовал, что может повернуться к кому-то спиной и закрыть глаза. Орфей медленно укладывается обратно в постель и, обняв Кэмпбелла в ответ, расслабляется. Сон быстро находит на него и позволяет погрузиться в глубины подсознания. В эту ночь кошмары больше не снятся.

2/2 Нортон не умел строить отношения без обязательств, и дело здесь было не только в том, что он в целом не умел строить отношения из-за отсутствия подобного опыта за двадцать восемь лет в жизни. Проблема была ещё и в том, что Нортон не воспринимал секс вне отношений: его никогда не интересовали одноразовые связи, он ни разу не ходил в бордель или к проституткам, предпочитая удовлетворять свои потребности самостоятельно, и в его фантазиях всегда присутствовала искренняя эмоциональная любовь. Простое сплетение тел в похотливом порыве не представляло для Нортона ни смысла, ни интереса, и он никогда не понимал этого. Одна лишь мысль о том, что Орфей, возможно, гораздо легкомысленнее относится к сформировавшейся между ними близости, заставляла лёгкие Нортона тлеть. Он не хотел даже думать о том, что, в общем-то, из них двоих лишь он один чувствовал к Орфею что-то, что выходило за рамки их обозначенных взаимоотношений, и уж тем более ему было противно думать о том, что, вероятно, хитрый писатель ведёт двойную игру с ним и Крейбургом. Нортон ненавидел соперничество, но сильнее этого он ненавидел быть на втором месте вместо заслуженного первого... хотя всё, чего ему хотелось на самом деле — это быть единственным для любимого человека. Неужели их связь действительно насквозь пропитана ложью? Неужели Орфей способен настолько искусно врать даже самому себе? Позже вечером Нортон будет искать ответы на эти вопросы в теле писателя, в его самых чувствительных и уязвимых зонах, умело раскрывая их под натиском прикосновений, но так и не сможет получить ответ. И наутро, уже после их совместно проведённой ночи, он будет крепко спать и так и не заметит на себе болезненно-нежного взгляда, не почувствует мягких поглаживаний по своим волосам и не услышит безмолвное признание, произнесённое одними губами. (И никогда Нортон не узнает, что всегда был единственным для Орфея. Первым и единственным.)

лечу сюда с ещё одной нортфей зарисовочкой, держите 🤲❤️ кв нсфв (осторожно, я не блюрила его в тексте) 1/2 Нортон ненавидел, когда Орфей проявлял слишком явный интерес к одному композитору. Ему не нравилось видеть этих двоих беседующими за столом в обеденном зале. Даже если их разговор не звучал приятным (а чаще всего именно так и было), Нортон всё равно ощущал болезненные покалывания в сердце и странное напряжение где-то внизу желудка. Аппетит напрочь пропадал, стоило ему только услышать елейный тон Орфея, обращённый к Фредерику — сжимая вилку с такой силой, что костяшки пальцев бледнели, Нортон отставлял от себя тарелку с едой и убийственным взглядом смотрел на писателя; тут же морщился, увидев странный его взгляд, направленный в сторону Крейбурга, и подавлял в себе желание воткнуть эту чёртову вилку Орфею в глаз, не спрятанный за моноклем. Противно. Мерзко, отвратительно, до ужаса тошнотворно, и вершиной проблемы было то, что Нортон ничего не мог поделать с происходящим. С собой он тоже справиться не мог, особенно со своими эмоциями, что рвали его изнутри на части, словно добравшиеся до куска свежего мяса оголодавшие собаки. Но что он мог сказать Орфею? Имел ли он право вообще высказывать ему претензии, если их ничего не связывало, кроме работы? Точнее, было кое-что ещё, что выходило за рамки подписанного между ними договора, но это не выносилось на обсуждение ни разу. Например, совместно проведённые ночи в спальне, и Орфей, сидящий на бёдрах Нортона, медленно вбирающий в себя всю длину чужого члена с тихими вздохами. Или же наоборот, Орфей между бёдер Нортона, неторопливо проталкивающий в едва растянутый вход скользкие от масла пальцы. Томные долгие поцелуи, затем столь же долгие крепкие объятия, уверенные, жадные прикосновения к горячей взмокшей коже, неторопливое изучение всех чувствительных точек и зон на телах друг друга... Их связывало гораздо большее, чем просто работа, но, очевидно, Орфей не придавал столь же важной ценности их связи, какую придавал ей Нортон. И это невероятно сильно бесило. Сидя за столом, Нортон хмурился и кусал губы со злости, наблюдая за тем, как Орфей притворно и наигранно улыбался Фредерику, и чем больше он смотрел, тем сильнее ему хотелось разнести к чертям весь обеденный зал. Он чувствовал себя бессильным и едва сдерживал свои эмоции, пряча кулаки под столом и сжимая-разжимая их; в груди всё пылало яростным огнём, и агрессия, не получив выхода наружу, выжигала Нортона изнутри. Мысли его были заполнены лишь отрывочными образами: как он вскакивает со стула, хватает Орфея за руку и выводит из обеденного зала, после чего они направляются в спальню, где на протяжении нескольких часов Нортон показывает наглядно, кому Орфей на самом деле принадлежит, на кого он должен, чёрт возьми, смотреть с улыбкой и восхищением, кто заслуживает его внимания больше, чем какой-то там Крейбург... И эти мысли приносили удовлетворение. По крайней мере, на некоторое время собственничество Нортона утихло, и он пришёл в шаткое равновесие. Он мог даже взглянуть на Орфея без чувства ревности — и представить, например, как красиво будут смотреться на белоснежной шее красные отметины, желательно ещё, чтобы их было очень-очень много. Может, тогда ни у кого из окружающих не будет никакого желания посягать на то, что принадлежит Нортону. Может, тогда Орфей наконец поймёт, что не стоит играть с чувствами других людей.

2/2 Довольно часто они проводили бессонные ночи вместе — Пирит знал, под каким углом пальцы или член должны проникать в задницу Орфея, чтобы тот задыхался от удовольствия, пока Орфей стойко переносил укусы Пирита и бесцеремонные прикосновения к своему телу, находя болезненные ощущения по-странному приятными. Периодически несдержанное грубое обращение сменялось небольшой лаской в виде пары нежных поцелуев в губы, шею или плечо, и контраст боли и удовольствия сводил Орфея с ума, выбивая из горла непристойные звуки, о которых на следующее утро стыдно будет вспомнить. Он отворачивался и кусал губы до крови, стараясь хоть как-то заглушить свой голос, а Пирит и не думал останавливаться — их бёдра сталкивались друг с другом, влажная от пота кожа соприкасалась на долю секунды, издавая звонкий шлепок, что смущало Орфея ещё больше. Но всё меркло по сравнению с тем, как чертовски приятно двигался внутри него чужой член. Настолько приятно, что любой стыд отходил на задний план, оставив только всепоглощающее наслаждение. И когда кульминация наконец обрушивалась на Орфея спазмической волной, он сжимался вокруг Пирита практически болезненно, чувствуя, как каменные пальцы до синяков впиваются в его бёдра и фиксируют крепко и твёрдо в одном положении, после чего Пирит делал ещё несколько быстрых толчков и замирал внутри. Пульсирующий жар и едва ощутимое тепло, разливающееся в животе, удерживали Орфея на самой вершине, после чего следовало постепенное падение обратно на землю, в чужие неторопливые объятия и ленивые поцелуи. На этом, конечно же, их секс не заканчивался — это был всего лишь разогрев перед настоящей жаркой ночью, которая будет длиться долго, пока энергия Орфея не будет полностью исчерпана, и он не отключится из-за сильной усталости. Ну а утром... Орфей снова будет крутиться перед зеркалом, рассматривая следы на своём теле с ужасом, и надеяться, что они заживут до следующей встречи с Пиритом.

давно меня здесь не было, прошу прощения. концентрация ирла и общения с людьми за последний месяц увеличилась в несколько раз, поэтому даже на зарисовки у меня не было сил, но!! я собралась и написала небольшую штучку по нортфеям (а точнее пиритфеям, внезапно), держите!! ♡ кв нсфв 1/2 После секса с Пиритом Орфею всегда было немного не по себе. В зеркало даже взглянуть страшно: волосы растрёпанные, взгляд расфокусированный и не сосредоточенный, а следы укусов и синяков на шее выглядели так, будто кто-то пытался Орфея задушить. Отчасти это правда, ведь Пирит действительно крепко держал его за горло, но недостаточно сильно, чтобы это могло вызвать асфиксию, и Орфей с ужасом осознавал, что какая-то его часть немного расстроена этим фактом. Он никогда не был любителем жёсткого обращения с собой, но Пирит и его естественная грубость открывали внутри него те стороны, о существовании которых он даже не подозревал. Это было пугающе, словно приоткрывающаяся дверца, за которой находится неизвестность, и Орфею нужно было туда войти, чтобы познать себя. Пирит не подталкивал его постепенно, тихо подбадривая нужными словами — он просто грубо пихнул Орфея одним движением вперёд, в дверной проём, и зашёл следом, погружаясь беззастенчиво в самые потаённые уголки чужого разума, не спрашивая никакого разрешения войти, потому что оно ему, очевидно, не нужно. И Орфей соврал бы самому себе, если бы сказал, что только ненавидел эгоистичность Пирита и весь его самоуверенный характер, потому что рядом с этой ненавистью рука об руку шли и притяжение, и странное влечение, которое он пытался отчаянно подавить. Разумеется, бороться с этими чувствами было бесполезно — Орфей сразу понял это, оказавшись с Пиритом в одной постели, будучи прижатым спиной к матрасу, пока его губы истязали далеко не нежным поцелуем, а тело дрожало под натиском чужих прикосновений. И что-то явно первобытное, дикое просыпалось в Орфее, когда Пирит собственнически трогал его тело, сокрытое под одеждой, там, где хотел сам, а затем резкими движениями практически срывал слои ткани так, что нитки скрипели, и вновь жадно касался уже голой кожи, вызывая волны мурашек. Что-то по-настоящему звериное завязывалось узлом в животе, когда Пирит, удовлетворив свою потребность в прикосновениях к другому человеку, раздвигал рукой сомкнутые вместе бёдра Орфея и дразняще ласкал пальцами его ноющий от возбуждения член, наблюдая за реакцией. Что-то вьющееся змеиным клубком в голове нашёптывало Орфею на ушко его самые потаённые желания, сокрытые во тьме, и он хныкал и скулил, не в силах оказывать хоть малейшее сопротивление, не в силах отказаться от манящего удовольствия, не в силах оттолкнуть Пирита от себя и убежать из спальни, захлопнув чёртову дверь. Позволить бы потоку эмоций просто унести себя вперёд, пойти бы за ними, забив на последствия — в конце концов, разобраться со всем можно и позже, когда пик наслаждения постепенно спадёт, оставляя за собой лишь осознание произошедшего. Орфей никогда не позволял своим чувствам встать на первое место и руководить его действиями, но рядом с Пиритом было всё иначе. Нет, рядом с Нортоном было всё иначе — две стороны одной медали, и обе способны затуманить Орфею голову лёгким прикосновением ладони. Именно поэтому Орфей не мог не дать Пириту волю делать с собой всё, что заблагорассудится.

меня распёрло на майнинг директоре и орфео ОПЯТЬ, поэтому ловите нортфеевскую зарисовочку 😇😇😇 В банкетном зале начинает играть музыка, и Нортон, вежливо улыбнувшись, кланяется перед Орфеем и медленно протягивает ему руку. Отказывать в танце перед глазами десятков гостей будет невежливо – Нортон это знает и явно пользуется своим положением, что немного раздражает Орфея. Вдарить бы разок по этому самоуверенному лицу да выйти из зала с гордо поднятой головой, навсегда позабыв о сегодняшнем дне... но Кэмпбелл однозначно заключил сделку с дьяволом, не иначе, ведь его глаза, столь хитрые и одновременно гипнотизирующие, околдовывают писателя, вынуждают улыбнуться в ответ и взять предложенную тёплую ладонь в свою, холодную и бледную. Орфей, разумеется, этого совершенно не хочет: танцы ему противны, да и перед гостями неловко показывать свои неумелые движения. Соглашается он тоже, конечно же, из вежливости, никак иначе. Они выходят в центр, и всё кругом словно замирает. Затихают голоса гостей, приглушается музыка, а все ожидающие красивого зрелища взгляды направлены на них. Орфею хочется поёжиться – не жалует он выступления перед публикой, даже если людей собралось не так уж и много, но Нортон вдруг приобнимает его резким, смелым движением и устраивает свою руку на чужой талии, прижимая к собственному телу поближе и отрезая все пути к отступлению. Улыбка на его лице не предвещает ничего хорошего, однако Орфею почему-то становится гораздо спокойнее, и он позволяет себе расслабиться. В медленном темпе они практически плывут по бальному залу, сопровождаемые живой музыкой. Ведёт, разумеется, Нортон, пока Орфей лишь следует за ним, надеясь, что выглядит максимально грациозно и плавно в глазах окружающих людей. Лишь в середине танца он удивлённо задумывается о том, что ни разу не наступил своему партнёру на ногу и не споткнулся во время очередного поворота – его внимание занимает лишь ощущение тепла чужого тела и рук, находящихся будто на своём месте, там, где и должны. Это кажется таким... правильным, таким естественным и необходимым Орфею; столь странная близость придаёт ему уверенности в себе, а неловкость, тревоги и переживания сразу же отступают на задний план, позволяя движениям тела быть лёгкими и почти воздушными. Он вдыхает полной грудью и наполняется ощущением свободы. Рука на талии слегка сжимается, тихий смешок касается уха – Орфей поднимает взгляд и сталкивается с тёмными сощуренными глазами, пропитанными странной нежностью и лаской, и в его собственном сердце словно загорается пожар. Танец вскоре заканчивается. Они останавливаются, не прерывая зрительного и физического контакта, застыв восковыми фигурами посреди зала. Улыбаясь хитро, Орфей первый делает шаг назад, но только для того, чтобы поклониться перед Нортоном и, взяв его ладонь, украшенную драгоценными браслетами и кольцами, в свою, коснуться тыльной стороны губами. Он чувствует удовлетворение, когда видит удивлённые глаза и розовый румянец на щеках и кончиках ушей другого мужчины – тот явно не ожидал такой смелости от обычно скромного писателя, предпочитающего не проявлять на публике ярких знаков внимания. Кажется, Орфею ещё есть, чем его удивить. – Благодарю за танец, мистер Кэмпбелл, – вновь кланяется он и, отпустив чужую руку, уходит, оставляя за собой лишь лёгкий флёр недосказанности и маленькой тайны, зародившейся между ними.

ОСТОРОЖНО, СПОЙЛЕР!!!! к моему летнему фанфику по нортфеям 😤😤😤😤😤 (боже дай мне сил закончить это как можно скорее)

пока я сделала себе перерывчик от написания фика, высру свой маааленький крик души: вот как мне жить с тем, что я растягиваю свои ебучие работы? изначально фанфик по пляжным нортфеям я планировала написать, как пвп-порнушку. просто. пвп. порнушку. там не было как такового сюжета, смысла, внятных характеров и прочего, это был просто текст для того, чтобы отвести душу и пооблизывать летний скинчик нортона. и чёрт меня дёрнул начать развивать идею. это была ошибка. БОЛЬШАЯ ОШИБКА. что мы имеем сейчас? 5к слов, 29к символов без пробелов. И ЭТО Я ДАЖЕ НЕ ПРИСТУПИЛА К ОСНОВНОЙ ИДЕЕ РАБОТЫ. я высрала флэшбек посреди истории на 3к слов. меня ебали и в рот и в жопу, ПОЧЕМУ Я ВСЕГДА усложняю себе жизнь какими-то мегадетализированными сценами, лором персонажей, лором их отношений, деталями, прочей хернёй бляячярфжарыдво. самое тупое, что я НЕ МОГУ иначе. если я уже начинаю как-то видеть сцену, то всё, пиздец, не убирайте её, иначе фанфик будет УЖЕ НЕ ТОТ. вот что тут делать? как это лечится? подскажите номер психдиспансера, я завтра же туда лягу ааоокоалаэвээ (вообще, иногда мне хочется вкидывать маленькие спойлеры к фанфикам - и канальчик разбавить контентом, чтоб не пустовал, и мотивация мне будет ДОПИСЫВАТЬ, А НЕ ЗАБРАСЫВАТЬ БЛЯТЬ, и показать смогу, что я не хуи пинаю, а работаю!!! (пиздаболка ахаха) но я не знаю, есть ли смысл в этом особо или нет... если кому интересна подобная херня - моргните пару раз, чтоб я знала, надо оно или не надо)

2/2 в течение дня он продолжал делать то, что делал в камере смертника - не ел и практически не пил, а когда всё-таки пытался съесть больше, чем ничего - его сильно рвало, словно организм отвергал пищу в качестве наказания за содеянное, стараясь приблизить гибель тела. панические атаки стали постоянными преследователями луки, шум в ушах и сильные мигрени дополняли ежедневный ад его жизни; в один момент он случайно и без особого энтузиазма заметил, что его волосы стали выпадать сильнее, чем обычно, а ногти расслаивались и ломались, казалось, даже от колыхания воздуха. его кости болезненно выпирали из-под кожи, из-за чего спать на жёсткой кровати было в разы неудобнее, чем раньше; он еле держался на ногах, трясся всем телом и часто терял сознание даже от простой попытки встать с постели. было и кое-что новенькое во всей его привычной "рутине" - он стал рыдать. долго, горько и надрывно, иногда мог рвать на себе волосы в приступе очередной истерики, иногда просто, забившись в угол кровати и свернувшись клубочком, тихо плакал, прикусывая губу до крови. чаще всего после такого он окончательно выбивался из сил и засыпал на какое-то время. кажется, в эти мгновения ему не снились кошмары. он хотел лишь одного - вернуть тот роковой день снова, чтобы умереть вместо лоренца и больше не чувствовать ничего. в один из дней лука случайно разбил тарелку с принесённой ему в камеру едой - трясущиеся и ослабевшие руки его не слушались и в итоге выронили плоскую посудину. особо острый осколок, способный наверняка прорезать и кожу, и плоть человека, моментально приковал к себе внимание, и лука быстро спрятал его под своей подушкой. позже он в глубокой ночи, просыпаясь от очередного кошмара, доставал этот осколок и нещадно резал своё тело, пытаясь успокоить внутреннюю боль и собственные крики отчаяния, и это работало - ему действительно становилось легче на какое-то время, и он не будил больше соседей ужасными звуками. всё это, правда, длилось до тех пор, пока он не порезал себя слишком сильно - заглянувший в его камеру охранник увидел его в крови без сознания и как можно быстрее отвёл в больничное крыло. лука был вынужден лежать там продолжительное время, потому что порезы не заживали из-за истощения организма. доктор занимался лечением, заставлял луку есть, пить и принимать опиум в качестве успокоительного средства - боль притуплялась после приёма наркотического лекарства, и лука больше не видел кошмарных снов. ему постепенно становилось легче, он медленно восстанавливался, день за днём, и уже не думал о смерти так часто, как раньше, а словно учился заново жить и дышать, как младенец, который впервые открыл глаза и увидел этот странный мир. ну а позже... в его жизни появилась надежда, когда он увидел во сне блеск молнии и смутные очертания вечного двигателя. далёкая и идеализированная мечта, ради которой собой пожертвовали его отец и наставник... лука чувствовал себя обязанным завершить это гениальное изобретение и выпустить его в свет. возможно, если он сможет однажды достичь того, чего не смогли другие, то чувство вины перед альвой за его убийство наконец оставит его голову. возможно, он не будет сожалеть ни о чём больше, и спустя какое-то время сможет вернуться к нормальной жизни и заниматься изобретениями. но это не вернёт время вспять, и альва не воскреснет. альва больше никогда не появится в его жизни, и лука не хотел признавать то, как его сердце болезненно сжималось из-за этой мысли. после приёма опиатов и частичного выздоровления его разум замкнулся. исчезло чувство вины и желание умереть, а вслед за ними появилась сильная ненависть к человеку, которого лука раньше любил сильнее, чем себя. жить с этим обжигающим чувством ему было легче, чем с самоуничижительным и бесконечным отчаянием, похожим на бездонную яму, из которой никогда не выползти. ненависть всегда ощущается легче, чем любовь, несмотря на то, что это две стороны одной монеты. и всё же альва навсегда оставил отпечаток в сердце луки - чёткий, меткий и запоминающийся. луке же... оставалось только пытаться жить с этим дальше.