Борис Рыжий | Сообщество

Я скажу тебе не много — два-три слова или слога. Ты живешь, и слава богу. Я живу и ничего. Потихоньку, помаленьку, — не виню судьбу-злодейку, свой талант ценю в копейку, хоть и верую в него. Разговорчик сей беспечный, безыскусный, бесконечный, глуп, наверно, друг сердечный, но, поверь мне, я устал от заумных, от серьезных, слишком хладных или слезных. Я, как Фет, хочу о звездах — нынче слаб у них накал. Был я мальчиком однажды — и с собой пытался дважды… Впрочем, это все неважно, потому что нет, не смог. Важно то, что в те минуты, так сказать, сердечной смуты абсолютно, абсолютно, нет, никто мне не помог. Вот и ты, и ты мужайся — с грустью, с болью расставайся. Эх, перо мое, сломайся, что за рифмы, чур меня. Не оставлю. Понимая, как нужна тебе, родная, чепуховина такая, погремушка, болтовня 1995, ноябрь #БорисРыжий

Прощанье Попрощаться бы с кем-нибудь, что ли, да уйти безразлично куда с чувством собственной боли. Вытирая ладонью со лба капли влаги холодной. Да с котомкой, да с палкой. Вот так, как идут по России голодной тени странных бродяг. С грязной девкой гулять на вокзале, спать на рваном пальто, чтоб меня не узнали — ни за что, никогда, ни за что. Умереть от простуды у дружка на шершавых руках, Только б ангелы всюду… Живность вся, что живет в облаках, била крыльями часто и слеталась к затихшей груди. Было б с кем попрощаться да откуда уйти. 1995, ноябрь #БорисРыжий

Ходасевич …Так Вы строго начинали — будто умерли уже. Вы так важно замолчали на последнем рубеже. На стихи — не с состраданьем, с дивным холодом гляжу. Что сказали Вы молчаньем, никому я не скажу. Но когда, идя на муку, я войду в шикарный ад, я скажу Вам: «Дайте руку, дайте руку, как я рад — Вы умели, веря в Бога так правдиво и легко, ненавидеть так жестоко белых ангелов его…» 1995, ноябрь #БорисРыжий

Прогулка с мальчиком А.Р. И снег, и улицы, и трубы, И люди странные, чужие навсегда. А ты, мой маленький, что поджимаешь губы, Чуть-чуть прищурившись, ты что-то понял, — да? Как мать красивая, я над тобой склоняюсь, сажусь на корточки, как мать, перед тобой за все, что понял ты, дружок, я извиняюсь, я каюсь, милый мой, с прикушенной губой. За поцелуи все, за все ночные сказки, за ложь прекрасную, что ты не одинок. Зачем так смотришь ты, зачем так щуришь глазки, не обвиняй меня, что я могу, дружок. Мирок мой крохотный, и снег так белоснежен. «Ты рассужденьями не тронь его, не тронь», — едва шепчу себе, тебе — до боли нежен — дыша, мой маленький, в холодную ладонь. И так мне кажется, что понимаю Бога, вполне готов его за все простить: он, сгусток кротости, не создан мыслить строго — любить нас, каяться и гибнуть, может быть. 1995, ноябрь #БорисРыжий

Фет …читаю «Фантазию» Фета — так голос знаком и размер, как будто, как будто я где-то встречал его. Вот, например, Балладу другого поэта Мне боль помешала забыть. И мне не обидно за Фета, что Фету так весело жить, — фонтан. Соловьиные трели. Излишняя роскошь сердец. Но, милые, вы проглядели «Фантазии» Фета конец. Ну что ж, что прекрасна погода, что души витают, любя, — Всегда ведь находится кто-то, кто горечь берет на себя. Все можно домыслить. Но все же во всем разобраться нельзя. О, как интонации схожи у счастья и горя, друзья. 1995, ноябрь #БорисРыжий

Анонсы фестивалей ⊛ В Переделкине и Петербурге пройдёт фестиваль «Москва — Ленинград: нечто отличное. О неформальной культуре 70-х двух столиц». Программа в Переделкине (22–23 августа); программа в Новой Голландии (29–30 августа: 1, 2) ⊛ 14–16 августа во Владимире пройдёт книжный фестиваль «Китоврас-2026» ⊛ 21–23 августа в Екатеринбурге пройдёт Международный книжный фестиваль «Красная строка»

В том вечернем саду В том вечернем саду, где фальшивил оркестр духовой и листы навсегда опадали, музыкантам давали на жизнь, кто окрест пили, ели, как будто они покупали боль и горечь, несли их на белых руках, чтобы спрятать потом в потайные карманы возле самого сердца, друзья, и в слезах вспоминали разлуки, обиды, обманы. В том вечернем саду друг мой шарил рубли в пиджаке моем, даже — казалось, что плакал, и кричал, задыхаясь, и снова несли драгоценный коньяк из кромешного мрака. И, как Бог, мне казалось, глядел я во мрак, все, что было — то было, и было напрасно, — и казалось, что мне диктовал Пастернак, и казалось, что это прекрасно, прекрасно. Что нет лучшего счастья под черной звездой, чем никчемная музыка, глупая мука. И в шершавую щеку разбитой губой целовал, как ребенка, печального друга. 1995, ноябрь

Стихи о русской поэзии Иванов тютчевские строки раскрасил ярко и красиво. Мы так с тобою одиноки — но, слава Богу, мы в России. Он жил и умирал в Париже. Но, Родину не покидая, и мы с тобой умрем не ближе — как это грустно, дорогая. 1995, ноябрь #БорисРыжий

Ходил-бродил по свалке нищий и штуки-дрюки собирал — разрыл клюкою пепелище, чужие крылья отыскал. Ну что же ты, лети, бедняга, не бойся больше ничего. Ты — здесь никто, дурак, бродяга — там будешь ангелом Его. Но оправданье было веским, он прошептал его: «Заметь, мне на земле проститься не с кем, чтоб в небо белое лететь». 1995 #БорисРыжий

Осень в провинции И. «Целая жизнь нам дана пред разлукой — не забывай, что мы расстаемся». «Мы не вернемся?» — вздрогнули руки, руку сжимая. «Да, не вернемся — вот потому неохота быть грубым, каменным, жестокосердым, упрямым». Осень в провинции. Черные трубы. Что ж она смотрит так гордо и прямо? Душу терзает колючим укором — хочет, чтоб в счастье с ней поиграли. «Счастье? Возможно ли перед уходом?» Только улыбка от светлой печали. Только улыбка — обиженный лучик света, с закушенной горько губою. «А и вернемся? Будет не лучше». «Кем я хотел бы вернуться? Тобою». 1995, ноябрь #БорисРыжий

Музыкант и ангел В старом скверике играет музыкант, бледнолицый, а на шее — черный бант. На скамеечке я слушаю его. В старом сквере больше нету никого, только голуби слоняются у ног, да парит голубоглазый ангелок. …Ах, чем музыка печальней, чем страшней, тем крылатый улыбается нежней… 1995, август #БорисРыжий

Фонтанчик не работает — увы! — уж осень, но по-прежнему тепло, В сухую чашу каменные львы глядят печально — битое стекло, газеты, чьи-то грязные бинты, окурочки, обертки от конфет, нагая кукла, старые листы, да стоит ли — чего там только нет. Глядят уныло девять милых морд клыкастых, дорогих лохматых грив. Десятым я сажусь на этот борт — наверное, заплакал бы, но ни в одном глазу, — а ветер теребит, как будто нищий, что-то из рванья. Так и сидим — довольно скверный вид, скажу я вам, мой ангел, — львы да я. 1995, август #БорисРыжий

А вы говорите - русофобия! Вон как русских поэтов там любят! В Германии украли памятник Пушкину

Трамвайный романс В стране гуманных контролеров я жил — печальный безбилетник. И, никого не покидая, стихи Иванова любил. Любил пустоты коридоров, зимой ходил в ботинках летних. В аду искал приметы рая и, веря, крестик не носил. Я ездил на втором и пятом, скажи — на первом и последнем, глядел на траурных красоток, выдумывая имена. Когда меня ругали матом — каким-нибудь нахалом вредным, я был до омерзенья кроток, и думал — благо, не война. И, стоя над большой рекою в прожилках дегтя и мазута, я видел только небо в звездах и, вероятно, умирал. Со лба стирая пот рукою, я век укладывал в минуту. Родной страны вдыхая воздух, стыдясь, я чувствовал — украл. 1995, июль #БорисРыжий

В черной арке под музыку инвалида — приблизительно сравнимого с кентавром — танцевала босоногая обида. Кинем грошик да оставим стеклотару. Сколько песен написал нам Исаковский, сколько жизней эти песни поломали. Но играет, задыхаясь папироской, так влюбленно — поднимали, врачевали. Отойдем же, ведь негоже в судьи лезть нам, — верно, мы с тобой о жизни знаем мало. Дай, Господь, нам не создать стихов и песен, чтоб под песни эти ноги отрывало. Допивай скорей, мой ангел, кока-колу, в арке холодно, и запах — что в трактире. Слишком жалобно — а я как будто голый, как во сне кошмарном, нет — как в страшном мире. 1995, март #БорисРыжий

Черный ангел на белом снегу — мрачным магом уменьшенный в сто. Смерть — печальна, а жить — не могу. В бледном парке не ходит никто. В бледном парке всегда тишина, да сосна — как чужая — стоит. Прислонись к ней, отведай вина, что в кармане — у сердца — лежит. Я припомнил бы — было бы что, то — унизит, а это — убьет. Слишком холодно в легком пальто. Ангел черными крыльями бьет. — Полети ж в свое небо, родной, и поведай, коль жив еще Бог — как всегда, мол, зима и покой, лишь какой-то дурак одинок. 1995, январь #БорисРыжий

Мой друг, так умирают мотыльки — на землю осыпаются, легки, как будто снегопад в конце июля. За горсточкою белой наклонись, ладонь сожми, чтоб ветерком не сдуло обратно наземь, а, отнюдь, не ввысь. Что держишь ты, живет не больше дня, вернее — ночи, и тепло огня всегда воспринимает так буквально. Ты разжимаешь теплую ладонь и говоришь с улыбкою прощальной: «Кто был из вас в кого из вас влюблен». И их уносит ветер, ветер прочь уносит их, и остается ночь в руке твоей, протянутой на встречу небытию. И я сжимаюсь весь — что я скажу тебе и что отвечу и чем закончу этот стих — бог весть. Что кажется, что так и мы умрем, единственная разница лишь в том, что человек над нами не склонится и, не полив слезами, как дождем, не удостоит праздным любопытством — кто был из нас в кого из нас влюблен. 1994, октябрь #БорисРыжий

Уток хлебом кормила с руки — так проста — у холодной Невы. Было, кажется, пасмурно и так ей холодно было — увы. Отражались в воде облака, падал снег, и казалось иным — белых ангелов кормит она — с грустью ангельской — хлебом своим. Так пройдут за годами года, и, быть может, — безмозглый дурак — в октябре я случайно туда забреду и увижу: все так же грустна, молода и проста — кормит карликов-ангелов — ах. Очарован, не брошусь с моста, но умру у нее на руках. 1994, октябрь #БорисРыжий

Элегия Эле Как-то школьной осенью печальной, от которой шел мороз по коже, наши взгляды встретились случайно — ты была на ангела похожа. Комсомольские бурлили массы, в гаражах курили пионеры. Мы в одном должны учиться классе, собрались на встречу в школьном сквере. В белой блузке, с личиком ребенка, слушала ты речи педагога. Никого не слушал, думал только — милый ангел, что в тебе земного. Миг спустя, любуясь башмаками, мог ли ведать, что смотрел моими школьными и синими глазами Бог — в твои небесно-голубые. Знал ли — не пройдет четыре года, я приеду с практики на лето, позвонит мне кто-нибудь — всего-то больше нет тебя, и всё на этом. Подойти к окну. И что увижу? — только то, что мир не изменился от Москвы — как в песенке — и ближе. Все живут. Никто не застрелился. И победно небеса застыли. По стене сползти на пол бетонный, чтоб он вбил навеки в сей затылок память, ударяя монотонно. Ты была на ангела похожа — как ты умерла на самом деле. Эля! — восклицаю я. — О Боже! В потолок смотрю и плачу, Эля. 1994, октябрь #БорисРыжий

Булат Окуджава в программе «Герой дня» на НТВ // 1995 год