Danu Gulbanu!

ГЕНИЙ НА ЭКСПОРТ: ОЧЕРЕДНОЙ ЗАХОД САЯСАТА НУРБЕКА В FORBS KAZAKHSTAN В очередной раз министр науки, далекий от науки, решил себя показать гением незаменимым перед президентом и правительством. Читаешь такие интервью и ощущение, что у нас не министр, а человек, который в одиночку собрал систему высшего образования с нуля. Матрешки, атласы, хабы, глобальные тренды, демография, ИИ, «мягкая сила» - полный комплект. Осталось только сказать, что лично придумал университеты. Но если убрать презентацию и включить голову, картина чуть менее глянцевая. «МЫ СТРОИМ ОБРАЗОВАТЕЛЬНЫЙ ХАБ» Любимая мантра последних лет. 33 филиала, 40 партнерств, кампусы, громкие названия. Звучит красиво. Везде с этой мантрой ходит Нурбек, который не удосужился показать свой диплом магистра, на неоднократный мой журналистский запрос в гос органы, по всем лояльным журналистам, в том числе, кто печатает его опусы за миллионы. Но вопрос простой: сколько из этих «филиалов» реальные университеты, с ППС хваленных зарубежных вузов, а не вывески с франшизой? Где независимые рейтинги качества выпускников, а не количество подписанных меморандумов? ДЕМОГРАФИЯ КАК ОПРАВДАНИЕ ВСЕГО Полмиллиона студентов «на подходе», срочно надо всё менять. Удобная логика: если что-то не работает это не система, это просто «демографический вызов». Хотя проблема банальнее: качество вузов годами было слабым, рынок труда не доверяет дипломам. Сколько вы знаете выпускников вузов, работающих по специальности полученной в университете? Единицы? Вот и я о том же. Зачем нам полмиллиона студентов, кто будет печь, двери чинить и ламинат стелить? Все те, кто с двумя дипломами таксует и официантами работают временно? Но об этом ни слова. «АТЛАС ПРОФЕССИЙ» ЛИЧНЫЙ ПРОЕКТ Каждый раз, когда чиновник говорит «это мой личный проект» хочется спросить: а результаты где? Атлас обновляется раз в 5 лет, при том, что рынок меняется ежегодно. Но звучит масштабно, да. Сколько потрачено бюджетных денег на его личный проект, сколько взято кредитов во Всемирном банке? Об этом но слова. ИНОСТРАННЫЕ ВУЗЫ - ГЛАВНАЯ «ФИШКА» Тут вообще интересно. Логика такая: в мире стало хуже с визами, значит, университеты сами побежали в Казахстан. Серьезно? Или все-таки дело в том, что для многих это просто новый рынок с гарантированным потоком студентов и поддержкой государства? И второй вопрос: кто платит за этот банкет? Кампусы, льготы, инфраструктура это не из воздуха. С таким финансированием любой местный вуз станет впереди планеты всей. «МЫ ЗАКРЫЛИ ДЕФИЦИТ ОБЩЕЖИТИЙ» Кроме Алматы. То есть ключевой город и сразу «ну почти». Так в других городах и не было особых проблем с общежитиями-то. А в основном студенческом городе - до сих пор живут студенты в хостелах. Хотя и погибли трое студентов при попустительстве этого министра. Но он верен своему классическому амплуа: сначала громкое достижение, потом мелким шрифтом ограничения. РЕЙТИНГ ВУЗОВ ОТ МИНИСТЕРСТВА Вот это особенно изящно. Министерство: регулирует, финансирует и само же будет оценивать. Максимально независимая конструкция, конечно. НАУКА «ВОЗРОЖДАЕТСЯ» Квартиры, гранты, молодежь звучит приятно. Но главный вопрос: доля науки в экономике реально выросла или просто появились отчеты об этом? Как журналист скажу, что интервью выглядит как идеальный PR-текст с оплатой от заказчика и с его окончательной визой: много терминов, много масштабов, много «мы сделали». В таком пиаре нет конкретных провалов, независимых оценок, честного разбора проблем. Такой аккуратный образ «реформатора», который всё контролирует. Вопрос только один: если всё так хорошо, почему рынок образования до сих пор вызывает столько недоверия у самих казахстанцев? #министрнаукидалекийотнауки #министрсостепньюбакалавра #саясатнурбекотчаянноцепляетсязакресло?

КОД НАУКИ ИЛИ КОД ИМИТАЦИИ? После жёсткой оценки президента страны разговор о казахстанской науке уже невозможно вести в привычном чиновничьем жанре - про «развитие потенциала», «поддержку молодых учёных» и «международное сотрудничество». Вопрос теперь другой: почему при тысячах проектов, сотнях организаций и растущем финансировании практический результат остаётся ограниченным по сравнению с масштабом вложений? Если до рынка доходят единицы, это указывает не только на отдельные ошибки, но и на особенности самой модели. Ключевая проблема очевидна: прикладная наука оторвана от экономики. Но экономика страны предельно конкретна - нефть, металлы, энергия, транспорт, вода, аграрная устойчивость. Значит, и наука должна работать под эти опоры, а не «вообще на инновации». Всё остальное рискует оставаться витриной с ограниченной практической отдачей. Отсюда и главный вывод: стране нужна не абстрактная «инновационная модель», а своя логика научной политики. Масштаб как у Сатпаева, который мыслил ресурсами и индустриальным будущим. Связанность ю как у Тынышпаева, понимавшего территорию как задачу инфраструктуры. Системность как у Кунаева, умевшего доводить научную мысль до промышленного результата. Это и есть возможный «код науки Великой степи»: не копирование чужих схем, а опора на собственную экономику и географию. Тогда возникает прямой вопрос: почему за годы финансирования накоплены сотни тем, патентов и пилотов, которые так и не нашли отрасль или рынок? Этот массив скорее выглядит как архив нереализованных решений, чем как механизм технологического развития. Причина в конструкции. Система долго работала по логике грантов, где финансируется процесс, а не внедрение. Можно защитить тему, подготовить отчёт и показать презентацию, но это не означает появления продукта или производства. Отсюда следует базовое решение: не новые программы, а ревизия. Какие разработки реально жизнеспособны? Что можно довести до прототипа и внедрения? Что имеет рынок? А что пора закрыть как неэффективное? Без этого любая новая политика просто нарастит старый балласт. Следующий шаг - концентрация. Реальные приоритеты для Казахстана очевидны: недропользование и переработка сырья, логистика, агротехнологии (вода и засуха), энергетика и энергоэффективность. Попытка охватить всё сразу неизбежно размывает результат. Цифровизация и искусственный интеллект не должны существовать отдельно. В отрыве от отраслей они быстро превращаются в демонстрационные проекты. Реальная ценность появляется только там, где они встроены в производство. Отдельный вопрос - ответственность за риск. Если разработка претендует на внедрение, рядом с государством должен стоять бизнес. Отсутствие софинансирования - прямой сигнал о слабой рыночной востребованности. Кадровая проблема также очевидна: стране нужны не только исследователи, но и специалисты, доводящие решения до внедрения. Результат это не публикация, а работающий прототип и готовность к применению. Наконец, стране не нужны центры «обо всём». Нужны прикладные полигоны, где технологии проверяются в реальных условиях, а не в отчётах. В итоге вопрос стоит жёстко: станет ли наука частью экономики или останется частью административной системы. Поэтому реформа это не новые лозунги, а конкретные шаги: ревизия накопленных проектов и концентрация ресурсов на нескольких направлениях. Науке Казахстана нужен не новый набор слов, а разворот к внедрению. Всё остальное рискует остаться на уровне деклараций. #президентонауке #наукувозглавляетнеученый #нужнанеибдапроизводство

НАУКА КАЗАХСТАНА: ОТЧЕТНОСТЬ РАСТЕТ, ЭФФЕКТ ПОД ВОПРОСОМ Когда президент говорит об «имитации деятельности» в сфере науки, это уже не фигура речи. Это описание системы, которая годами показывала красивую отчётность, но не давала осязаемого результата. Из более чем 3 тысяч научных проектов до стадии коммерциализации дошли лишь 193, а на рынок вышли всего 29, менее 1%. Это не частные сбои. Это сигнал, что значительная часть научной модели в стране ориентирована скорее на процесс, чем на измеримый результат. Главная проблема в том, что государство выстроило систему, в которой можно годами осваивать миллиарды, проводить конкурсы, писать отчёты, демонстрировать «динамику» и при этом не создавать ни устойчивых компаний, ни новых производств, ни заметного эффекта для экономики. Отдельный вопрос зачем понадобилось дублировать функции через квазигосударственную структуру. Когда рядом с Комитетом науки работает ещё и Фонд науки с близким функционалом, это выглядит не как повышение эффективности, а как усложнение архитектуры управления. Чем больше промежуточных звеньев, тем сложнее отследить конечный результат и зону ответственности. Но самая показательная часть логика так называемой «эффективности». Возврат денег в бюджет подаётся как достижение. Однако нередко речь идёт не о прибыли от устойчивого бизнеса, а о налогах, уплаченных в процессе реализации проектов: НДС, КПН, зарплатные отчисления. То есть государство выдаёт деньги, а затем фиксирует возврат части этих средств в виде налогов. Формально показатели есть, но это не всегда означает полноценную коммерциализацию. На бумаге всё выглядит убедительно: деньги выделены, налоги уплачены, отчётность закрыта. По сути, демонстрируется движение бюджетных средств внутри системы, а не обязательно создание нового экономического результата. Настоящий тест для любого проекта начинается после окончания финансирования. Пока есть грант, можно поддерживать активность - платить зарплаты, аренду и налоги. Вопрос в другом: что происходит через 3–5 лет? Работает ли компания без господдержки? Есть ли продажи, производство, рабочие места? Или активность снижается вместе с завершением финансирования? Именно здесь и становится понятно, была ли это наука для экономики или просто формально успешный проект. Поэтому сегодня важно спрашивать не о количестве профинансированных проектов, а о том, сколько из них реально «выжили». Проблема не только в том, что значительная часть грантовых денег частично возвращается государству через налоги. Возникает и другой вопрос: насколько эффективно выстроены механизмы отбора и контроля проектов. Когда через один механизм проходят сотни инициатив и десятки миллиардов тенге, среди них неизбежно появляются проекты с разным уровнем реальной отдачи. Чем больше поток средств, тем выше требования к прозрачности и ответственности. В такой ситуации Фонд науки всё меньше выглядит как классический институт развития и всё больше как промежуточное звено в системе распределения финансирования. Поэтому одними кадровыми решениями здесь мало что изменится. Можно менять руководителей и усиливать риторику, но если не меняется сама модель, результат будет тем же, только с новыми фамилиями. Главный вопрос должен звучать предельно просто: что осталось после освоения денег и какую реальную экономическую ценность дали проекты, которые были признаны успешными? Если государство действительно хочет навести порядок, нужны не красивые KPI, а жёсткий аудит выживаемости проектов через 3–5 лет и чёткая ответственность за принимаемые решения в рамках действующих процедур. И нужна персональная ответственность всех, кто утверждал и закрывал проекты, не давшие стране ничего, кроме статистики. Наука должна создавать новую экономику, а не обслуживать новую бюрократию. Примечание: данный материал представляет собой аналитическую оценку, основанную на открытых данных. #президентонауке #нетперсональнойответственности #наукувозглавляетдалекийотнауки

KazLLM: МИЛЛИАРДЫ НА ВЕТЕР И ЦИФРЫ С ПОТОЛКА Министр цифрового развития Жаслан Мадиев отрапортовал президенту Токаеву о грандиозных успехах: KazLLM пользуются 600–700 тысяч человек, а ChatGPT — 13% населения Казахстана (около 2,6 млн). Красиво? Красиво. Правда? Вряд ли. Где 700 тысяч пользователей? Google Trends за 90 дней по запросу «KazLLM» показывает «Недостаточно данных». Никакого хвоста. Никакого следа. Если бы продуктом действительно пользовалось население целого Шымкента, он неизбежно оставил бы поисковый след. Люди ищут вход, инструкции, обновления. Здесь тишина. Либо министр считает «пользователем» каждого, кто случайно нажал кнопку в eGov, либо цифра взята с потолка. Министр ИИ заявил, что 13% населения Казахстана пользуются ChatGPT это примерно 2,6 миллиона человек. Цифра звучит впечатляюще. Почти каждый седьмой житель страны. Но сразу возникает простой вопрос: откуда эти данные? Судя по реакции в зале, вопрос президента оказался для министра неожиданным. Не прозвучало ни источника статистики, ни объяснения методики подсчёта. Кто считается пользователем? Тот, кто зашёл один раз? Или тот, кто работает с сервисом постоянно? Цифра была названа быстро и уверенно словно в расчёте на то, что её никто не станет перепроверять. А ведь в цифровой сфере всё легко проверяется. Миллионы пользователей всегда оставляют след в интересе, обсуждениях, поисковых запросах, публичных метриках. Когда таких следов не видно, вопросы возникают сами собой. Главный вопрос: где 3,9 миллиарда тенге? На KazLLM выделили почти 4 миллиарда государственных денег. Результат? Продукт с «КОТОРОГО НИКТО НЕ ВИДЕЛ», Токаев прямо спросил: «Что с ней происходит?» Ответа по существу нет. Есть только красивые цифры в отчётах. У госпроектов есть старая проблема: на бумаге успех, в реальности тишина. Но цифровую экономику нельзя построить на презентациях. «Это надо проверить», сказал президент. И эта фраза прозвучала как сигнал: начинается время конкретных вопросов. Главный из них предельно простой где деньги и какой результат получила страна? 3,9 миллиарда тенге это уже не тест и не эксперимент. За такими вложениями должен стоять понятный эффект: не концепция, не отчёт, не обещания, а живой продукт, которым действительно пользуются. Пока всё выглядит так, будто государству продали «успех на слайдах»: цифры звучат громко, но при первой же проверке распадаются на риторику. И именно поэтому реакция президента «Это надо проверить» ю звучит не как ремарка, а как сигнал: время отчётных сказок заканчивается. А если результат не находится остаётся только вопрос, который уже прозвучал публично и слишком точно попадает в цель: «Кто это всё придумал - пусть тот и платит».

АЛГОРИТМЫ, ФАНТАЗИИ И СЛОВЕСНЫЙ ТУМАН МИНИСТРА НУ ОЧЕНЬ ДАЛЕКОГО ОТ НАУКИ DeepMind создаёт алгоритмы, которые сами учатся, сами оптимизируются и становятся лучше без постоянного ручного контроля. И министр науки, далёкий от науки, предлагает казахстанскому народу обсуждать эти алгоритмы? Простые люди, которые даже статьи Конституции по которым нам жить не обсуждают, вдруг должны спорить об архитектуре нейросетей? Мы не обязаны это делать, но вправе спросить: где результат, где специалисты, где польза для страны? Эти вопросы регулярно поднимаются на моей странице в соцсетях, и всем известно, что министр с утра начинает мониторинг именно с моей страницы и не засыпает пока не проверит мой последний пост за день. Где он увидел обсуждение Меган и её встречи с больным отцом? В казахстанском сегменте я не видела ни одного комментария о королевской семье. Нам ближе қой баққан Қабатов, его многочисленные жёны и дети. Общество имеет право обсуждать публичных людей, поцелуй на концерте Coldplay в Бостоне обсуждал весь мир, если что. Когда вместо отчёта о реальных достижениях звучат модные термины, это не наука, а словесный туман. Сначала нужна система, кадры и инфраструктура. Потом можно говорить о DeepMind. Упрекать общество в том, что «вы не понимаете алгоритмы», это как предлагать большинству обсуждать тонкости квантовой хромодинамики за утренним чаем. Люди вправе спрашивать: зачем это нужно стране, сколько стоит, какой практический результат, кто отвечает за внедрение и есть ли польза для образования, медицины, экономики. А структурная революция это не слова, а смена экономической модели: появление собственных технологий, научных школ, индустрий; университеты, создающие исследования мирового уровня, а не отчёты о мероприятиях. Структурные революции не происходят в комментариях. Их делают государственная политика, бюджетные приоритеты, системная работа с кадрами и долгосрочная стратегия. Упрекать людей в отсутствии технологического рывка это как если бы тренер обвинил зрителей в поражении команды: зрители не выходили на поле. И, кстати, Нобелевскую премию по медицине в последние годы не получал «специалист по искусственному интеллекту». В 2025 году премия по медицине присуждена Мэри Э. Брункову, Фреду Рамсделлу и Шимону Сакагучи за открытия в области регуляторных Т‑клеток и периферической иммунной толерантности, а не ИИ. В 2024 году премия вручена за открытие микроРНК и её роли в регуляции генов, молекулярная биология, а не алгоритмы. В 2023 году премию получили за исследования, которые привели к разработке мРНК-вакцин против COVID‑19 биохимия и медицина. Достижения в ИИ отмечались в других номинациях: например, в 2024 году Нобелевскую премию по физике дали за работы с нейросетями (John Hopfield и Geoffrey Hinton), но это физика, а не медицина, министр далекий от науки. Утверждение министра, что «Нобелевку по медицине получил специалист по ИИ», мягко говоря враньё и популизм. Это не заявление министра науки, а ШОУ БАЛАБОЛА: громкие слова заменяют факты, а впечатление «революционного прогресса» реальную ответственность. Это не министр науки, да он красиво говорит, но не разбирается в предметной области и пытается впечатлить публику популизмом. Слова громкие, смысл ноль. Все эти громкие слова, модные термины и «структурные революции» это постоянные в течение пяти лет ФЕЙК‑ШОУ и ИЛЛЮЗИЯ КОМПЕТЕНТНОСТИ. Саясат Нурбек умело создаёт видимость работы, пока на деле нет ни инфраструктуры, ни кадров, ни технологий, ни реальных результатов. Хотя на науку выделяются миллиарды, где результат? В ЭТОМ ГОДУ НА РАЗВИТИЕ НАУКИ ВЫДЕЛЯТ 214 МИЛЛИАРДОВ . Будет ли развитие науки и структурная революция в нашей стране с таким шоуменом? И сколько ещё мы будем это терпеть? Из-за таких спектаклей наше мышление не развивается, народ отвлекают от реальных вопросов, а вместо науки нам навязывают постоянный словесный понос на трех языках.

«СЕРГЕК» ПО-КОСТАНАЙСКИ: как камеры за 389 миллионов продавали за 1,3 миллиарда — и почему суд готов «понять и простить». В Казахстане камеры «Сергек» сегодня — как грибы после дождя. Они висят на перекрёстках, вдоль трасс, на въездах в города. По идее, всё это должно повышать безопасность на дорогах. Но в Костанае оказалось, что под обёрткой «высоких технологий» прячется куда более приземлённая начинка. Скандал разгорелся не вчера. Ещё в середине прошлого года в Костанае начались проверки по договору государственно-частного партнёрства с ТОО «Көркем Телеком». Схема выглядела просто: частный партнёр за свой счёт устанавливает 1000 камер видеонаблюдения и 60 аппаратно-программных комплексов «Сергек» («Линейный участок» и «Перекрёсток»), а государство в течение пяти лет платит ему по 700 миллионов тенге в год. Вроде бы — взаимовыгодная сделка. Но когда проверяющие пошли по адресам, оказалось, что заявленных комплексов в городе просто нет. Вместо них — обычные камеры китайской марки Dahua, которые производитель честно указывает как оборудование для охраны периметра и детекции движения. Никаких скоростемеров, никакой фиксации нарушений ПДД — по паспорту они на это просто не рассчитаны. Дальше — больше. Финансовая часть тоже «удивила»: реальная стоимость установленного оборудования — примерно 389 миллионов тенге, тогда как в договоре стояла сумма 1,3 миллиарда. ЗАВЫШЕНИЕ ПОЧТИ В ТРИ РАЗА. Когда «Коркем-телеком» спросили, где обещанные «Сергек. Линейный участок» и «Сергек. Перекрёсток», он в суде заявил: мы их заменили на более продвинутый «Сергек 2.1» - собственную разработку. Но в документах производителем этих «новинок» значится совсем другая компания — ТОО «AdiCom 2000», и выпущено их… всего 29 штук. Причём в Костанае их никто в глаза не видел — на улицах стоят всё те же Dahua с перепрошивкой. А вот тут интересно. Любое средство измерения скорости и фиксации нарушений обязано пройти официальную сертификацию. Но значительная часть этих камер используется без обязательных документов. А если нет сертификата, то с точки зрения закона их показания — как минимум спорны. Получается, людей штрафуют на основании данных устройств, легитимность которых — под «огромным» вопросом. В марте этого года экономический суд Костаная установил: в проекте «Сергек» допущены грубые нарушения. «Көркем Телеком» пытался оспорить выводы аудиторов, но административный суд иск отклонил. Казалось бы, история близка к финалу: договор расторгнут, нарушитель признан, завышенные суммы — налицо. Но 29 июля случился неожиданный поворот: апелляционный суд предложил сторонам… ПРИМИРИТЬСЯ. На кону — 3,5 миллиарда бюджетных тенге. И вот тут уместны вопросы: Это что же, «понять и простить»? Завышение цен в три раза — простая ошибка? Обычные камеры, выданные за скоростемеры, — допустимая замена? Аудиторский отчёт, который никто не смог опровергнуть, просто положат под сукно? Если медиация состоится, это будет сигналом: можно безнаказанно завышать сметы, подменять оборудование, работать без сертификатов — и в итоге отделаться рукопожатием. Это не просто история про Костанай. Это проверка всей системы: либо мы живём по закону и защищаем бюджет, либо легализуем недобросовестность под вывеской «инноваций». И пока суд тянет с решением, факт остаётся фактом: в стране растёт не только сеть камер, но и штрафной бизнес, который уже давно обогнал по «показателям» реальную экономику. #сергек2025

2,5 миллиона "серых" айфонов: правда или громкое прикрытие? В стране до 75% мобильных телефонов завозятся нелегально. Такую сенсационную цифру озвучил вице-министр цифрового развития Досжан Мусалиев. По его словам, объём «серого» импорта техники наносит государственному бюджету ущерб на сумму около 150 миллиардов тенге ежегодно. В частности, чиновник привёл в пример продукцию Apple: если официально в 2024 году было ввезено 1,5 миллиона устройств, то по базе IMEI в сетях операторов оказалось более 4 миллионов активированных iPhone. Цифры действительно впечатляют. Но что за ними стоит? Мы направили официальный запрос в Комитет государственных доходов Министерства финансов, чтобы проверить, насколько эти данные подтверждаются фактами. Ответ оказался куда менее категоричным, чем выступление вице-министра. Во-первых, Комитет не располагает официальной информацией о контрабандном ввозе 2,5 миллионов смартфонов марки Apple. То есть никто не фиксировал это как установленный факт. Более того, никаких данных от самого МЦРИАП с подтверждением этих объёмов в адрес КГД не поступало. Во-вторых, IMEI — это всего лишь технический идентификатор, а не юридическое доказательство контрабанды. Да, он показывает, что устройство подключилось к сети, но не говорит, каким путём оно попало в страну. КГД прямо заявляет: само по себе отсутствие IMEI в таможенных или налоговых базах не является доказательством незаконного ввоза. Такая информация требует дополнительной аналитики. Также Комитет поясняет, что ввоз мобильных телефонов может быть абсолютно легальным — например, если человек везёт до двух аппаратов для личного пользования, заказывает их через интернет в пределах лимита или приезжает с телефоном из-за границы. Причём согласно статистике, ежегодно через границу Казахстана проходят миллионы людей: только в 2024 году — более 11 миллионов въездов. А значит, вполне возможно, что значительная часть техники попадает в страну легально, но не через дистрибьюторов. Особая проблема, как отмечает КГД, — это внутренняя торговля в рамках ЕАЭС, где нет таможенных границ. То есть техника, ввезённая «серым» способом в другую страну союза, может спокойно попасть в Казахстан без дополнительного контроля. Что особенно вызывает вопросы — это то, как громкое заявление о “сером импорте” стало фактически прикрытием для передачи государственных функций по администрированию IMEI-кодов в частные руки. Новый механизм, который, как утверждается, “поможет бороться с контрабандой”, предполагает передачу ключевого контроля — проверки IMEI и регистрации устройств — частной компании, которая будет зарабатывать на этом миллиарды тенге ежегодно. При этом никто из госорганов не предоставил прозрачного юридического обоснования такой передачи функции. Как именно выбирался оператор? Почему функции государственного контроля передаются в частный сектор без обсуждения в обществе? Где экономическое обоснование, анализ альтернатив и выгоды для государства? В итоге мы видим следующую картину: громкое заявление сделано, но официального подтверждения нет. Цифра в 150 миллиардов тенге — не более чем оценка. Юридически подтверждённых фактов контрабанды на указанную сумму нет. Проверки не проводились. Данных — нет. А реальность такова, что под видом борьбы с “серыми айфонами” вводится система тотального учёта, администрируемая не государством, а частной структурой. Структурой, чьё участие в процессе вызывает всё больше вопросов. Хочется надеяться, что прозрачность, которую обещают внедрить на рынке смартфонов, когда-нибудь появится и в решениях самих министерств. С официальным ответом госоргана можно ознакомиться под постом…

Криптоутечка на $15 миллиардов: Нацбанкобъясняет, но не отвечает. У нас всё под контролем. Нацбанк объяснил, как можно потерять $15 миллиардов и не заметить. В конце мая Нацбанк ошеломил всех заявлением: из Казахстана вывели около 15 миллиардов долларов в виде криптоактивов. Сумма, сопоставимая с половиной годового бюджета страны, просто исчезла в «цифровом пространстве». О громком факте сообщил лично заместитель председателя Национального банка БерикШолпанкулов. Его комментарий звучал почти буднично: «На сегодня объём выведенных из страны криптоактивов составляет 15 миллиардов долларов. Дело в том, что недостаточно было выстроено административно-правовое регулирование, чтобы граждане могли спокойно вкладывать». Далее он уточнил: сейчас вырабатываются подходы к регулированию, и обещал — в будущем появятся механизмы, которые позволят не только пресекать такие действия, но и отслеживать конкретные личности, участвовавшие в незаконных схемах. «Возможно, мы проведём брифинг и пофамильнообъявим, кто куда потратил — в “серой” зоне», — заявил он. Журналисты, как водится, спросили напрямую: а следы выведенных миллиардов видны? Ответ был не менее удивительным: «Сейчас — нет. Но когда мы станем участниками системы, мы увидим. Технологическая возможность есть, нужно только время», — пообещал зампред Нацбанка. На этом фоне общество, мягко говоря, ожидало конкретных действий: расследований, фамилий, уголовных дел. Но в ответ на официальный запрос редакции, сам Национальный банк резко смягчил тон. В письме чёрным по белому написано: «Озвученные данные носят оценочный характер и основаны на информации независимых международных организаций, специализирующихся на блокчейн-аналитике». То есть: сначала говорится, что $15 миллиардов фактически выведены, а затем уточняется, что это не совсем вывод капитала, а пример того, насколько вовлечены казахстанцы в крипторынок. И вот тут возникает главное противоречие: Если это — просто аналитическая оценка, демонстрирующая некий уровень интереса граждан к цифровым активам, тогда почему зампред Нацбанка всерьёз рассуждает о уголовном и административном преследовании людей, которые эти активы «выводили»? Если цифра не отражает реальные потоки — кого, за что и на основании каких данных планируют наказывать? Если же цифра реальна, и вывод средств действительно произошёл — почему это преподносится как «оценка вовлечённости», а не как финансовое преступление государственного масштаба? Кроме того, Нацбанк в письме ссылается на отсутствие достоверных инструментов, позволяющих оценить оборот криптовалют. В то время как в публичных заявлениях говорится о наличии всех необходимых технологий — нужно лишь немного подождать. Парадокс: технологии якобы есть, но пока не работают; оценки есть, но «не факт, что верны»; данные есть, но пока никому не покажем. В итоге никто не виноват, никто не наказан, и по сути — никто даже не признал произошедшее серьёзной проблемой. Обществу остаётся только наблюдать, как из страны могли исчезнуть миллиарды, и при этом единственное, что точно известно — это что «подходы к регулированию вырабатываются». Ознакомиться с официальным ответом Национального банка вы можете под этим постом

Казахстанский «суперкомпьютер» за $50 миллионов: откуда такая цена? В Казахстане с большой помпой объявили о привозе суперкомпьютера якобы мощностью до 2 экзафлопс. Чиновники гордо заявляют, что это чуть ли не один из самых мощных компьютеров в мире. Но когда начинаешь вникать в детали, вырисовывается совершенно другая картина. Что именно привезли? На видео и фото из складов видно, что к нам приехали серверы Supermicro. Это хорошие и мощные железки, но никакое это не уникальное казахстанское чудо и уж точно не самый мощный суперкомпьютер в мире. Такие сервера — это рабочие лошадки для задач искусственного интеллекта. Их покупают во всём мире компании, которые тренируют нейронки, языковые модели или делают рендеринг видео. Сколько стоит такой сервер в Казахстане? Давай посчитаем по-честному и без маркетингового тумана. • Шасси Supermicro (без видеокарт): стоит около $42 000. • Видеокарта NVIDIA H200 стоит примерно $30 000–32 000 за штуку. А на один сервер их нужно восемь штук. Итого только видеокарты обойдутся в $240 000–256 000. • Плюс процессоры, память, накопители и сборка — ещё $30 000–50 000. Итоговая цена одного такого сервера в Казахстане — около $355 000–380 000. Но это — цены в розницу на местном рынке. Если учесть, что государственные закупки освобождены от НДС (12%), цена может быть ещё ниже — примерно $320 000–340 000 за один сервер. А сколько стоит вся партия? По официальным видео видно, что в Казахстан завезли 50 таких серверов. Посчитаем: • 50 × $340 000 = $17 миллионов. Даже если прибавить расходы на доставку, установку, лицензии и кое-какие работы по интеграции, сумма вряд ли превысит $20 миллионов. Но чиновники озвучивают сумму аж в $50 миллионов. Куда делись лишние $30 миллионов — загадка.   А если покупать напрямую у производителя? На сайтах зарубежных поставщиков — таких как Thinkmate, Broadberry или Wiredzone — тот же сервер в полной сборке стоит $307 000–350 000. И это — розничная цена за один сервер. При оптовых закупках напрямую у производителя или официальных дистрибьюторов можно получить скидки 10–20%. То есть реальная цена за один сервер могла быть около $280 000–300 000. Тогда вся партия в 50 штук обошлась бы примерно в $14–15 миллионов, а не в $50 миллионов. А что с этими экзафлопсами? Теперь главный вопрос: что с заявленными 2 экзафлопсами? Вот как выглядит реальная производительность этих серверов: • В FP8 (низкоточная арифметика для ИИ): o Один сервер Supermicro с 8× H200 даёт около 1.13 петафлопс FP8. o Вся партия из 50 серверов даёт примерно 56.5 петафлопс FP8. Это в 35 раз меньше, чем заявленные 2 экзафлопс(2000 петафлопс). • В FP64 (серьёзные научные вычисления): o Один сервер даёт ~240 терафлопс FP64. o 50 серверов → 12 петафлопс FP64. А 12 петафлопс FP64 — это уровень около 110–120 места в мировом рейтинге TOP500, а не мировой лидер.   Что это значит простыми словами? ✅ Казахстан действительно купил современные сервера, которые годятся для обучения нейронок, генерации текста и других ИИ-задач. ❌ Но это не суперкомпьютер мирового уровня, способный бороться с El Capitan или Frontier. ❌ 2 экзафлопса — это красивые цифры на бумаге, а не реальная вычислительная мощность. ❌ $50 миллионов — это завышенная сумма, которая никак не объясняется, если сравнивать с рыночными ценами. По факту, Казахстан купил обычный кластер серверов для ИИ, а не суперкомпьютер, который мог бы попасть в мировой рейтинг TOP500. Всё остальное — маркетинговый дым. Главный вопрос Где лишние десятки миллионов долларов? Куда ушли деньги, если серверы стоят в разы дешевле? Ответа на этот вопрос пока никто так и не дал. И это — главное, что вызывает тревогу в этой истории.