забытое место.

колени раз за разом вколачиваются в шершавые плиты. лоскуты содранной кожи принимают в себя гранитное крошево, которое въедается в обнаженное мясо. наждак сдирает остатки гордости, выбивая из горла умоляющий стон. пол выступает холстом: ползущие колени мажут…

Захлебываться в мертвенно-ледяной воде – а после наконец быть выдернутой наружу. Обжигающий изнутри воздух, кристально чистый и плотоядный. Взаимное паразитирование. Чувствительность и ее верное усмирение. Пульс, нисходящий от бешеного ритма до едва ощутимого.…

под лязг и скрежет сочлененной плоти пляшут марионетки черной чумы. в исступленном хороводе обходят древо распятия, вознося хулу вместо молитв. и пригвожденный христос с немым ужасом взирает на безумное торжество смерти у подножия креста, где багровые куклы справляют свой пир во славу тления рода человеческого.

Захлебываться в мертвенно-ледяной воде – а после наконец быть выдернутой наружу. Обжигающий изнутри воздух, кристально чистый и плотоядный. Взаимное паразитирование. Чувствительность и ее верное усмирение. Пульс, нисходящий от бешеного ритма до едва ощутимого. Вечный поиск родных, холодных глаз. Глухой смех и непреодолимая нехватка близости. Неукротимые мысли друг о друге. Кровоподтеки от ласковых прикосновений. Беспрестанные разговоры обо всем и ни о чем. Любимое имя и необходимый сердцу резонанс ее голоса.

комната пахнет гарью ночной, дым занавеской застыл у окна. рассвет стал привычней закатных лучей. в глазницах – свинцовая ртуть. дайте мне тридцать минут, чтобы в ночи утонуть.

колени раз за разом вколачиваются в шершавые плиты. лоскуты содранной кожи принимают в себя гранитное крошево, которое въедается в обнаженное мясо. наждак сдирает остатки гордости, выбивая из горла умоляющий стон. пол выступает холстом: ползущие колени мажут по нему жирными, темнеющими полосами, выводя алые узоры собственной кровью. разбитая губа лихорадочно горит. горячая влага лениво чертит вертикаль по шее, задерживаясь в ключичной ложбине, прежде чем сорваться вниз, туда, где грудную клетку выворачивает спазмом животного, бесконечного экстаза. воздух вязнет в легких, когда тишину разрезает тугой скрип натягиваемой кожи. тяжелый ремень, пахнущий дегтем и властным нетерпением, медленно, с тягучим сопротивлением выползает из шлевок. хлесткий звон металлической пряжки прошивает позвоночник судорожной волной. тело, теряя остатки воли, порочно дрожит и глубже вжимается в крошево пола, выгибая в открытом призыве поясницу. оно замирает, парализованное сакральным ужасом и похотью, ожидая, когда грубая подошва опустится сверху, чтобы с наслаждением раздавить сочащуюся плоть, втаптывая ее в вековой камень.

привычный солёный запах выветрился, уступив место смраду йода и застарелого железа. волны, с остервенением бившиеся о скалы, вещали о грядущем крушении всего живого и святого. небо над побережьем наливалось свинцом, тяжело нависая, готовое похоронить чистые пески под сизым пеплом. я стоял у входа в зев подвала. десять шагов за спиной – беснующаяся пучина, десять шагов впереди – мрак, в котором обжилось нечто, не имеющее имени на языке праведников. сырость обжигала ноздри, сплавляясь с густым, тягучим духом крови. темнота не несла в себе искренности – она глумилась, заползая в ушные раковины так глубоко, что сами извилины в черепной коробке вняли частоте её смеха. десять шагов вглубь. я брёл, словно под гипнозом. тусклое, грязное освещение резало глазницы – слишком резко, слишком безжалостно, обнажая то, чему лучше было бы остаться навеки сокрытым. закрытая массивная дверь, по которой сочилась ржавчина; стены и кафель обезображены плесенью и алой влагой. смесь грязи сплелась в причудливые узоры, расплываясь перед глазами в уродливые гримасы. моя (или уже не моя?) худощавая рука тянулась к липкой ручке. дверь открылась легко, несмотря на тяжесть железа, будто преданно меня ждала. долгожданная встреча с ангелами. искусство сектантов – их личное, извращённое произведение. наверняка, они потешали себя, а может, и удовлетворяли, глядя на созданное. мне же хотелось блевать. тошнотворный запах всё сильнее пожирал меня изнутри, как они сами обживали это место – словно паразиты, въедающиеся в гниющие органы усопших. человеческие тела свисали с мясницких крюков, как туши животных, готовых к подаче. спины были разверзнуты, обнажая кости, а содранная кожа, натянутая на железные распорки, топорщилась влажными крыльями. внезапно одна из цепей порвалась. я отчётливо помню глухой хлопок – сорвавшийся ангел рухнул к моим ногам грудой бесполезного мяса. в этот момент моя реальность треснула, как цепь, державшая это человекоподобное создание. время извилось. ангел обратной перемоткой вернулся на своё место под потолком. я вновь стоял в десяти шагах от входа, чувствуя вкус йода на губах, зная, что ждёт меня за дверью, слыша каждый хруст и собственный шаг. я был участником пьесы, написанной не мной. мне дали право на перемотку, но оно оказалось мнимым. с каждой попыткой что-то изменить петля на шее затягивалась туже, лишая сознания. стены пульсировали в такт сорванному биению. я ощутил нечеловеческий, вязкий морок – приход, в котором мир утратил очертания. он заливался в гортань, в ноздри, под веки багровой юшкой. я захлёбывался, пока она не выела зрение, оставив вместо подвала стерильному лазарету. очередные десять шагов вперёд. в палате запах хлорки очищал меня от крови. я не понимал, как оказался здесь. передо мной лежала дородная женщина, покоившаяся на кушетке, пока её дочь играла с мягкими игрушками. она неистово, с пугающей нежностью, ласкала свои отёкшие бёдра, в которых хранился плод. её шёпот заполнял комнату: она обещала принять своё второе дитя любым, чаяла это рождение как собственное спасение. я отвернулся на миг, чтобы вдохнуть наконец свежий воздух, а когда обернулся – родильная превратилась в погребальную. врачи, чьи лица стерлись в безликие маски, везли её на тележке: выпотрошенную, истерзанную, лишённую всякого человеческого подобия. я рванулся в опустевший кабинет, ведомый каким-то предчувствием. но там, где прежде зарождалась жизнь, остались лишь ошмётки маленькой дочери – вырезанные глазные яблоки, глядящие в пустоту, и органы, выложенные с той же точностью, что и крылья ангелов в подвале. десять шагов назад. ледяной ветер сечёт лицо, стремясь выдрать из пор запах расчленения. я стою на склоне у моря, заранее зная, куда сделаю следующий шаг.

лезвие я вонзаю в себя, копаясь, протяжно стону. тобой я ищу позабытое, что нежностью звали тогда. и стон не от боли, а от услады. ведь ты, дорогая моя, единственный путь к тем заброшенным садам, где я потеряла себя. под слоем рубцов и забытого праха, твой почерк, твой след я ищу. и вырвав живое из вязкого мрака, имя твоё прошепчу.

i’m going to take my time. i have all the time in the world. to make you mine. it is written in the stars above.

«хиспис» – узилище для заточения раскаленных тел. мы возвели его ради вскрытия собственных душ. холодными пальцами проникать в грудные клетки друг друга, позволяя кровавыми ручьями стекать на грязный кафель, пачкать мнимую святость. анестезия чужда. звуки разрывающейся плоти наполнят усадьбу. я поднесу своё сердце – бесформенный, сочащийся горечью плод – на фаянсовой тарелке. ты примешься за трапезу с изяществом хирурга, давно утратившего рассудок. глотай, не жуя. пусть оно бьется в твоей утробе, прорастая сквозь органы. паразитарное единство. наш личный, вечный симбиоз в аду.

под кожу когтями. в открытые раны вгрызаются корни, дробя изнутри. из сердца, в лохмотьях багряной туманности, твои вырываются в плоть пустыри.

блаженная тень мелькала так близко – ересь у губ, молитва без слов. тихим шёпотом зазывала к себе, и я шла, не поднимая глаза. она тянула меня за ремень, медленно, без гнева, опуская к холодной земле. а я всё велась и ведусь. моё место под ней – без стыда и без просьб. к почве с кровавой улыбкой склоняюсь. возвышаю. люблю. поклоняюсь.

ты являешься ко мне во снах. тихо, почти благословенно, невинный до обмана, нежный до боли. так же внезапно, как возвращается зима в уже смирившуюся с теплом реальность. ты идёшь по белым покровам, оставляя следы и зазывая за собой. медленно, уверенно, зная, что я преследую. между нашими шагами проступает кровь – желанное признание, тёплое и опасное, медленно впитывающееся в ледяные кристаллы. ты чист, как холод, и близок настолько, что воздух между нами ставится излишеством, ошибкой. на вкус – лёд, облизанный языком слишком медленно, чтобы не почувствовать жжение, слишком долго, чтобы продолжать верить, будто это всего лишь вода и за ней не последует жажда.

каждая струна, что стонала в пустом, погребально-черном зале, была обнаженным сухожилием. скрипач, ослепленный единственным пятном света, был лишь жрецом, совершающим ритуал, имя которому – «VAMPIRIA». имя не произносилось. его резали. писали алой жидкостью, что застынет в вечности. сколько столетий прошло с тех пор, как был подписан Адский вечный договор? он не помнил. память сгнила. остался лишь вкус. печать поставлена кровью. плоть разорвана. плеть опускается. удар. ещё. сильнее. он вдыхал короткие, пульсирующие жизни, как запах, пока тот не растворится. сегодня ночью был пир. и пир был грубым, желающим, хищным. рёбра на блюде – останки уходящей жизни. он скользил взглядом по темным, красновато-черным кускам мяса, которые когда-то были мечтами, страхом, любовью. их больше не существовало. вины не было. только профессиональный голод. он перенасыщен. веками, вкусами, смертью. но стоит наступить ночи, стоит скрипачу – этому нервному, тонкому существу, чья музыка была лишь фоном для его истинной симфонии – ударить по струнам, как древняя, звериная потребность вскипала. символизм для него давно умер. разрыв невозможен. договор действует. он сходил с ума от необходимости чувствовать. отчаянно, унизительно нуждаясь в подтверждении своего существования, он требовал сильнее. сильнее боль, сильнее страх, сильнее вкус. что угодно – лишь бы не вернуться в ту пустую, бесцветную тишину, которую он носил в себе, как вечный саван. следы остаются. в пустых креслах театра, в каждом сорванном аккорде, в каждом куске плоти, растворяющемся во рту. и единственная трагедия – не в том, что он это делает. а в том, что, закончив трапезу, он снова останется голоден. вечно.

сколько игл в тебе уместится? я введу их глубже, пущу ядовитую жидкость и все не израненные места послужат почвой для ширки. отрава вцепится в твои внутренние стенки и начнет их разжигать. а я скажу, что не калечу – лишь оставляю след, который будет пульсировать, когда меня нет.