молочные зубы

История о том, как я провалила попытку написать #мойлюбимыйавтофикшн, потому что течение унесло меня к ИИ. 🌫️🌫️ 🌫️🌫️ Получилось длиннее обычного и по специфической теме, поэтому убираю под кат / на сабстак. https://substack.com/@olgashestova/note/p-206054740?r=5k6k92&utm_medium=ios&utm_source=notes-share-action

Утром я выхожу из дома и иду в Сосновский парк. Летний парк – это кладезь историй и персонажей, но, так как дело происходит утром и голова ещё напоминает колодец с джиннами, я вплываю сюда в батискафе остаточной дремы. Вместо лица с осмысленным выражением — крошечное окошко для наблюдения за рыбками. Минут через пятнадцать вповалочной ходьбы начинаю приходить в себя. Интересное, кстати, выражение – приходить в себя, как будто мы изначально отдалены от я и должны приложить механические усилия, чтобы воплотиться. Вот как в детских раскрасках, где из облака пронумерованных точек постепенно возникал жираф или девочка с косичками. Следуй шариковой ручкой по задуманному маршруту, иначе рискуешь получить спутанный сумбур линий. Итак, я иду, насыщенный кислородом воздух надувает парусиновые легкие, самые простые на свете углеводы из самой простой на свете булки всасываются в кровь, кофеин блокирует аденозиновые рецепторы, глаза привыкают к состоянию безжалостной распахнутости, я постепенно, шаг за шагом, приближаюсь к себе: какой-то якобы истинной себе, далекой себе, конечной себе. По утрам в себе, честно сказать, пустовато, но и светло, акустика, как в соборе с высокими сводами: если шепнуть что-то внутрь, звук, не встречая сопротивления, вынырнет с другой стороны парка и повторится в чужой голове. Мы все сейчас приходим в себя, это наша коллективная практика. И вот, наконец, я на месте. Можно сказать, врываюсь без звонка и без стука, с ноги вышибая дверь. Сегодня мне повезло, но что если однажды я не приду в это самое себя? Если развернусь на 180 градусов и проследую в противоположном направлении? В кого тогда я смогу прийти? Или вообще захочу запереться в том самом батискафе и опуститься на дно для изучения местной придонной фауны? И всё-таки последний коктейль вчера вечером был лишним.

Я всегда любила зимнее солнцестояние, при этом летнее мне казалось странно неуютным. Как может начать убывать свет, когда лето ещё даже не вступило в свой разгар? Как будто все кончилось не начавшись. Оливия Лэнг «Сад против времени» Закончился самый длинный день, и год дал трещину по срединной оси. От второй его части ожидаю только солидный переполох в курятнике, и тут главное не угодить раньше времени в суп. Будущее скрыто, и потому чаще всего мы помалкиваем о нём. Здесь я описываю прошлое: совершенное прошлое и несовершенное прошлое (почти как в языках), тем самым сужая зазор между временем астрономическим и временем субъективным. Это та магическая сила, которая ещё осталась у слов, остальная исчезла вместе с каменными топорами. Через письмо я раскладываю прошлое по ячейкам и порциям, можно сказать, упаковываю для продажи самой себе, решаю, что будет присвоено как опыт, а что уйдет за его пределы: в область личного мифологического. Тщательно планирую прошлое, хоть в остальном нахожу безумным даже планирование собственного завтрака. Воспоминания — всё, что у меня по большому счету есть, а в остальном, пожалуй, буду полагаться на знаки. В петле реки И. жгут большой костер. Густо пахнет цветущим тысячелистником. У меня на голове — корона из головной боли напряжения, как и положено городской девушке в эту короткую зачарованную ночь.

Есть у меня одно маленькое желание: увидеть однажды тонущие в лиловой нирване обшарпанные магрибские улицы. Это всё жакаранда, фиалковое дерево. Но пока в прямом доступе есть только мелкокалиберная сирень да эта книжка из «Подписных». Я, честно говоря, подустала от идеальных, как белый стул СТЕФАН, обложек российских книг. Хочется южной истерики цвета, однако над головой растянули на шпилях сдержанное петербургское лето: линялое, прохладное, полное настойчивого молчания. Про книгу не будет, хотя я проглотила её за полтора дня, как разговевшаяся со всей пасхальной яростью бабка, жить которой осталось два понедельника. Роман как роман, закрученная история, необязательная литература. Франция такими историями зализывает колониальные раны. Просто тоскую по устойчивому теплу и общей средиземноморской флегме. На севере ты всегда начеку, всегда трезвая и собранная, загнана в дальний угол кожаного скафандра, только хрустальные глаза наружу. Выплеснуться не получится, отравить собой все колодцы — не получится: холод держит тебя в очерченных рамках, ясно обозначая, где заканчиваешься ты и начинается окружающий мир, такой враждебный и объективный. На юге, конечно, принципиально другая ситуация, юг – место взаимной диффузии вещей и растраты себя, аномальная зона, где ты услышишь собственные мысли из кроны цветущей жакаранды, особенно, если выйдешь в полдень гулять без панамки. По крайней мере, когда-то такое произошло между мной и одним каталанским платаном. Надеюсь, он никому не растрепал глупости из моей объевшейся чурросов головы.

Проснувшись однажды утром после беспокойного сна и взяв в руки телефон, Оля обнаружила, что, согласно картам, она не у себя в постели, а на острове Кареджи в Ладожском озере. Там же ютились и остальные виртуальные петербуржцы. Полезла в отзывы: даже и этот дикий клочок каменистой суши уже завалили шлаком: ИИ-слопом, рекламой гончарных мастерских, фотками Эпштейна и Охоты Крепкое. Как быстро мы снова построили ту же проклятую цивилизацию… Нет, сперва мне даже туда захотелось. Картинки с райскими пляжами и высокими водопадами я, человек недоверчивый, отмела сразу – не на ту напали, я в интернете с 2007 года! А вот драматичный маяк на скалистом взморье вполне мог оказаться правдой. Я даже представила, как мятежный дух Бергмана носится над водой (а что ему ещё делать? Этот неугомонный швед в раю заскучает, поскольку на небесах, как известно, кончились все истории). Но счастье всегда скоротечно, как белая ночь: нет там прекрасного маяка, лишь остов безрадостной арматуры, неловко торчащий из лысого берега. Стоп. Этот кадр мы сняли. Склейка. – Лидия Александровна, так ведь День влюбленных! Давайте читать о любви! Вскакиваю из-за стола и декламирую в сторону фарфоровых рюмок-рыб в серванте: «Любовь – над бурей поднятый маяк, Не меркнущий во мраке и тумане. Любовь, Лидсанна, – звезда, которою моряк Определяет место в океане!» – Ну какой маяк, какая буря. До маяков ли нам нынче. Итак, тема сегодняшнего урока «Образная система в повести А.П. Платонова „Котлован“». Всё, может, и не вполне так было и уж точно учительницу звали иначе, но какая теперь разница? Кончились истории, только мы почему-то не в раю.

Вот с таким трагичным лицом читала монолог Гамлета рассказы в книжном «Все свободны». Темы всё те же: гроб гроб кладбище и лесные зверята на службе у сатаны. Теперь собираюсь чуть сбить градус драмы и поднажать на тотал чилл и релакс, а также более традиционные для нашей изящной словесности покой и волю. Лето как-никак. Тем более, скоро писатели снова соберутся, чтобы почитать вам чего-нибудь из своих запасов на тему мужское-женское! 11 июня, записывайте в календарики! А через дорогу есть отличная настоечная, чтобы опыт восприятия был максимально петербургским.

День не задался с самого утра: вот так, без всяких прелюдий, в Москве исчез интернет, как будто и не было его никогда. Немедленно наступили катастрофические последствия: на улице жара, на лбу испарина, а я не могу купить освежающей кока-колы. Наличных в кошельке не оказалось (как, впрочем, и самого кошелька). Для приличия я похлопала себя по карманам, продемонстрировав очереди удивление и растерянность, оставила банку и вышла. Мир снаружи приходил в беспорядок. Люди озирались по сторонам с вопросительными знаками на лицах (кто-то уже перешел к восклицательным, но это были самые проницательные из москвичей: роботы-доставщики). Словом, город перестал понимать, на каких основаниях строится теперь реальность — реальность, где нельзя купить простой газировки или, допустим, заказать кислородный отбеливатель для жирных пятен в четыре утра; где неясно, как оплатить парковку или вызвать тачку не ниже категории комфорт+. Остался ли в принципе смысл шевелиться? Не лучше ли сразу, как NPC, ткнуться в забор с рендерами многоэтажных апартов в вялых попытках прорвать нарисованные очаги и оказаться в стране золотых ключиков. С каждым часом ситуация ухудшалась, цивилизация скручивалась обратно, подобно древнему свитку, дочитанному до конца. Без интернета с людей осыпались знания о равнобедренных треугольниках, о форме колес, о способах переплетения книг, о том, как засеивать просо, как хоронить, куда испражняться, какой стороной держать ложку, как звучат имена возлюбленных. Надо признать: без сотовой вышки любой человек утрачивает лоск и очарование. Наконец, под вечер, когда москвичи уже окончательно одичали, и только и делали, что выводили тэги на стенах домов, невидимая рука начальника дернула рубильник обратно. Связь появилась, и я сорвалась в ларёк, вспоминая попутно, как пользоваться обрезком тонкого пластика. Слава Тебе, Господи, что дал нам ванильную газировку, и паче того, сотворил её без калорий. Совершенно шипящее детище Твое — как и всё на земле.

«Вы приговариваетесь к трем часам прослушивания собственных мыслей и разговоров окружающих», — сообщили мне наушники металлическим женским голосом, издали прощальный писк и разрядились. Самое время: я как раз вышла из дома.  Запрыгиваю в автобус. Вроде бы нужный (совершенно нет времени выяснять), и если ошиблась, так тому и быть. Гадаю, работают ли карты – карты, конечно, же, не работают: раздроблены пути сообщения, взорваны мосты, заболочены переправы, развязались пупки магнитных полюсов. «Да ладно тебе», – слышно откуда-то сзади. В последнее время то и дело говорят о выученной беспомощности, но всё это напоминает выученный фатализм.  Достаю книгу, тонкую, в белой обложке, окропленную утренним кофе, короче, достаю Crudo Оливии Лэнг. На протяжении сотни страниц автор носит, как хэллоуинский костюм, кожу панк-поэтессы Кэти Акер. Кэти — я продолжу считать, что главная героиня именно Кэти — выплескивает на меня непереваренный сгусток тревоги: она сверхчувствительный человек и улавливает слабые колебания грядущей катастрофы задолго до того, как мы сами начнем замечать её очертания. Кэти прощупывает беззаботный 2017, год до чумы, до потери веры в прогресс, до войн за порогом. Год, куда мечтают вернуться как в потерянный рай, год, когда трагическое ещё таилось в подполье и только готовилось нанести удар. Но Кэти… Кэти слышит тиканье бомбы. «В мире ничего не творится, в мире творят», — рассуждает мужик, похожий на старого хиппи, пытаясь зайти в телеграм. Улица совсем не безъязыкая, она ведёт со мной непрерывный диалог. Так что там Кэти? Она знает: ничего хорошего в 17-м уже нет, планету не излечить, you can only watch. Сибиллы всегда и везде несчастны, всегда и везде не поняты, истязают себя вопросами: не сгущаю ли краски, не заламываю ли руки, я, белая женщина из привилегированного класса, пьющая совиньон в Ист-Вилладж? Что же тебе ещё надо, заживо не упокоенная? Возможно, стоит просто снести твиттер и перестать смотреть CNN? и всё же откуда-то доносится это назойливое тиканье

Места детства, как великие романы, нужно заново открывать каждые десять лет: в конце концов, если чтение — это перечитывание, то жить — значит переживать. Повторение ничего не повторяет, повторение проникает в запертые ходы, а это именно то, что делает линейное восприятие многомерным. Говорят, каждое понятие хранится в отдельной нервной клетке, будь то Джей Ло или посёлок Пайкъярвенкюля: ужасная расточительность для моей маленькой головы (а мне велики все шапки на свете, поверьте на слово). В детстве я любила бродить по дорожным атласам и помню сотни наименований рек, озер, сел и административных делений; я знаю их как точки на карте, как фонетические оболочки, как пустую номенклатуру. Зачем-то мозгу потребовалась вся эта пестрая географическая шелуха, и кажется, вот-вот станет понятно, зачем. Если, конечно, место на жестком диске не кончится, помним про маленькую голову, да 🤣 И вот я жду кайрос, идеальный момент, даю вызреть будущему путешествию в прошлое. А возможно, и фильму. Личную этнографию нельзя взять наскоком, придется долго собирать безделушки памяти, раскиданные у кромки амнезии. Про такое в сети говорят «разблокировать воспоминание». Если исследование чужой жизни, особенно с камерой наперевес — это рыбалка, то исследование собственной — собирательство на берегу после шторма. Что океан выплюнет, то и пища, то и story beat. Совершенно неуправляемый процесс, а я, так уж вышло, предпочитаю не управлять, и на любой вопрос «Как поступить?» отвечала бы: «Не имеет значения».

Оплатила счета за электричество. Много думала о том, что темнота бесплатна, хотя наверняка готовятся тарифы и на неё тоже. Густые сумерки по одному прайсу, жидкие предрассветные, так и быть, по скидке. Когда я была в младшей школе, в нашем многоквартирном доме иногда отключали свет. Немедленно доставались свечи – такие жирные парафиновые обмылки, которые нужно заплавить с обратной стороны или сажать на гвоздь. Они шипели, и в их пламени сгорал автоматизм жизни, постылый быт, исчезала всякая предопределенность. Соседи ходили друг к другу в гости, бросив вечернюю глажку, телевизор и домашки по математике. Говорили о жизни, о прошлом, что-то просили у судьбы, как будто темнота справлялась с доставкой желаний по нужному адресу лучше, чем молитва. У темноты как у среды хорошая проводимость в другие миры. Родители пытались извлечь пламя из подручных средств, но настоящая магия творилась из непроглядности. Иное клубилось в тенях по углам, напоминая, что каждый из нас был выплюнут темнотой прямо под люминесцентные лампы ровно в тот самый момент, когда стал слишком структурным, слишком организованным. Мы все на свой лад чувствовали это праматеринское отвержение и пытались укрыться за кукольным, понятным, таким контролируемым светом. И всё же полосы на потолке от фар проезжающих мимо автомобилей до сих пор напоминают мне о нашей общей покинутости и каком-то неизбывном сиротстве. О том, что мы никогда, уже совершенно точно никогда не почувствуем себя в полной безопасности. Я выросла, и теперь мне не страшно сверлить глазами ватный ночной сумрак, но я заплатила за это по самому высокому тарифу зрелости — и больше не различаю в масляной темноте комнаты даже тающих контуров запредельного.

Принести биоматериалы в поликлинику следовало до 11:30. Не то чтобы я человек робкий, скорее наоборот, но баночки с анализами в фэнси лакированной сумке напоминали, как всё-таки слаб человек. Прочно ли закручены крышки? Достаточно ли использовано слоев полиэтилена? От греха подальше я щедро полила подклад парфюмом с нотами лакрицы и розы. И вообще, кому какое дело? Может, эта взрослая, сильная, уверенная в себе женщина с утра пораньше шагает в музей, несет суп на выставку. Идти до клиники минут пятнадцать, по ощущениям — три части путешествия Фродо в режиссерской версии. Дама в булочной осматривает меня с головы до пят. Она явно что-то подозревает. Возможно, у неё нюх, как у ищейки или следователя по особо важным делам. Я делаю вид, что меня чрезвычайно заботят сливочные канноли, и всерьез обдумываю сбежать в тайгу и чёрт с ними, с благами цивилизации: со всеми этими эспрессо-машинами, медицинскими лабораториями и сумками Lime, но женщина теряет интерес и отворачивается. Несколько неловких минут на кассе, громкое шуршание пакетов в наступившей между треками тишине (ну теперь вся очередь знает, что у меня в сумке!). Не уверена, что кофе стоил таких страданий, не говоря уже о цене в рублях. Очевидно, из меня не вышло бы контрабандиста, фокусника или магазинного воришки – я выгляжу виноватой даже перед охранником в Дикси, и мне приходится себя убеждать, что я точно-точно ничего не брала. «Кто это сделал?» – кричала вожатая, указывая в сторону женских туалетных кабинок. Шеренга девчонок заколыхалась. Живот урчал и вываливался над олимпийкой, которую я повязала на бедрах в стиле Милагрос из «Дикого ангела». Никто не смотрел на меня, но я знала: все, абсолютно все догадались, и этот позор, простите за каламбур, мне никогда не смыть.

Одно из множества любимых стихотворений. Robinson Jeffers My Burial Place I have told you in another poem, whether you've read it or not, About a beautiful place the hard-wounded Deer go to die in; their bones lie mixed in their little graveyard Under leaves by a flashing cliff-brook, and if They have ghosts they like it, the bones and mixed antlers are well content. Now comes for me the time to engage My burial place: put me in a beautiful place far off from men, No cemetery, no necropolis, And for God's sake no columbarium, nor yet no funeral. But if the human animal were precious As the quick deer or that hunter in the night the lonely puma I should be pleased to lie in one grave with 'em. Робинсон Джефферс Выбираю себе могилу Перевод А. Сергеева Я сказал вам однажды в стихах — читали вы их или нет — О прекрасном месте, куда смертельно раненные Олени идут умирать; их кости лежат вперемешку Под листьями у сверкающего ручейка в горах; и если У оленей есть души, им это нравится; и рога, и ребра довольны. Пора выбирать себе могилу, Положите меня в прекрасном месте подальше от человека — Только не кладбище, только не стены и статуи, Только не колумбарий и, ради бога, не панихида! Если я, человек, не менее драгоценен, Чем быстрый олень или ночная охотница пума, Мне должно быть отрадно лежать с ними рядом.

вышел наш с FMSAO сингл, который мы сделали пару лет назад 🤍 я давно ничего не выпускала, поэтому очень радостно поделиться им с вами. спасибо большое, что слушаете и разделяете со мной это https://band.link/moislova

От любви до ненависти, как известно, один шаг, и иногда его длина определяется длиной сетевого провода. Однажды я купила пылесос на батарейках, и мир поделился на до и после, засиял новыми красками, запел голосами человеческими и ангельскими, засверкал алмазами над моей внутренней уставшей Люсей. Старый пузатый монстр был тут же закинут в кладовку: чтобы уже никогда оттуда не выбраться, чтобы сгнить в темноте среди потрескавшихся кувшинов аквафор и туфель, купленных в овуляторном психозе. Пылесос, доставлявший мне столько хлопот, сам превратился в мусор – в то, с чем боролся всю свою трудовую пылесосью жизнь. Месть – блюдо, которое подают холодным.  Кроме того, монстр оказался там в целях назидательно-педагогических: чтобы я помнила, как тонка ткань цивилизации и как близко технологическое одичание. Сегодня ты амазонка уборки, приказываешь роботам через блютус, а завтра… завтра, возможно, первая ядерная, и в углу твоей ипотечной пещеры, взятой у духа горы на пять поколений вперед, поселится веник из сухого сорго. Всякое ведь бывает. Как видите, продать старый пылесос на Авито нет никакой возможности. Ничего не делается просто так, потому что лень, влом или даже впадлу. Всё подчинено строгому кармическому закону и имеет скрытую дидактическую подоплёку. По крайней мере, именно так я объясняю родителям собственные хозяйственные решения лет, пожалуй, с четырнадцати, а родители, как им и положено, совершенно отказываются меня понимать.

К. прислала мне кружочек из автобуса Берлин – Гамбург. Снега почти нет, бурые поля раскинулись по обе стороны, небо почти летнее: нежное, трогательное, с хлопьями перистых облаков по всему градиенту. По случайному совпадению у меня на коленях в этот момент — Вернер Херцог и его знаменитый поход к умирающей Лотте Айснер через земли Германии – в Париж. «Она останется жить, если я приду к ней пешком. Кроме того, мне хотелось побыть наедине с собой». Мы с К. иногда обсуждаем, как однажды возьмем рюкзаки и отправимся в путь с полным равнодушием к цели. Здесь, в мегаполисе, в квартире, в тесном панельном тереме, из окна которого не видно горизонта (я настаиваю, что для человека это не менее важно, чем тишина или чистый воздух), это желание приобретает гротескные очертания. Оседлость утомляет. В полной мере я прихожу в себя лишь на вокзале, сидя в широких удобных штанах в ожидании поезда. Ещё лучше – в аэропорту, развалившись сразу на три кресла и глазея на пассажиров. В том ли дело, что тебя, пусть и на время, но изымают из функционального оборота? Или в том, что никаких ожиданий, кроме ожидания посадки, не остаётся, и это делает мир чуточку выносимей? А может, вся правда в хот-догах и одном оверпрайс эспрессо на ход ноги. Так-то мы люди простые, можно сказать, крестьяне. Херцог в «Хождении во льдах» тоже не мудрствует: с этнографическим холодом он регистрирует в блокноте встреченный у дороги пень, проблемы с лодыжкой или обед в забегаловке. Вот кролик, вот тушеная капуста. Вышел рано, плохо спал. Без анализа и без поэзии, без попыток докопаться до сути, установить связи, назвать чувства, нащупать метафору – без всего этого вороха обязательных для литературы вещей. И если взять и перемешать предложения в книге, перетасовать её, как колоду, смысл не изменится, потому что каждое предложение здесь – это отдельный момент, закапсулированный в себе самом. Чтение таких текстов напоминает медитацию, ту её часть, когда ты позволяешь мыслям свободно течь сквозь сознание и не задерживаться в нём.