Адвокат гнева

В операционную я заходила одна, без Амира и без своего врача. Мне открыли раздвижные двери и велели снять обувь. Потом — рубашку. Не особенно-то и хотелось в ней находиться: в роддом я притащила всю свою одежду, больничная триггерила меня в мой выкидыш, моя…

В операционную я заходила одна, без Амира и без своего врача. Мне открыли раздвижные двери и велели снять обувь. Потом — рубашку. Не особенно-то и хотелось в ней находиться: в роддом я притащила всю свою одежду, больничная триггерила меня в мой выкидыш, моя воля, я бы тут же сожгла эту рубашку. Так, полностью голой, мне велели проследовать на операционный стол. Было очень светло, ярко и холодно. Я шла босая по ледяной плитке в окружении совершенно незнакомых людей. Они обсуждали прошедшие 10 экстренных операций — и радовались, что у меня вторая положительная. «Наконец нормальный человек». Лица анастезиолога я толком даже не увидела. Слёзы мешали мне рассмотреть его черты, да и он был в маске. Я не хотела плакать, но у меня началась истерика, я не могла поверить, что добралась до последнего рубежа, и в ближайшие часы всё разрешится, моя судьба откроется мне. Хорошо знать, когда наконец сумеешь заглянуть в своё будущее — и что бы меня там ни ждало, я была рада, что этот момент наконец настал. Мне велели повернуться на правый бок и согнуться в позе эмбриона. Холодные руки анастезиолога крепко сжали мне бок, и я расстраивалась, что в руках у меня капельницы, и я не могу коснуться своего живота: про себя я говорила Руми не бояться, хотя сама была в ужасе. Может быть, это был первый — и последний — раз, когда я позволила себе встретиться со своим страхом. Мне было приятно обманываться, что это моё решение: на самом деле, я просто потеряла контроль над своими чувствами — и мне претило, что это произошло даже не на мгновение, а на долгих 15? 20? 30? минут. Амир сказал, что время тянулось бесконечно. Мне всадили иглу в субарахноидальное пространство — по ощущениям, это было целое копьё. Я всё рыдала, мне вдруг стало себя так жалко, и я была благодарна, что никто не орал, чтобы я прекратила: когда мне делали аборт после выкидыша, на меня кричали. Когда я встретилась взглядом с Руми, то провалилась в бездну его тёмных глаз: говорят, что у новорожденных глаза прозрачные, но у этого парня всё было схвачено. Я не вполне осознавала, что в действительности происходит, но я сказала ему: вот и всё, это закончилось, теперь мы вместе. И я была готова поклясться, он слышал меня сквозь гул операционной, пусть я и не сказала это вслух. Хотела что-то ещё написать, но я устала. Пойду к моему мальчику, который орал сегодня безудержно три часа кряду мне прямо в ухо, устал человек. Но мы справлялись с этим вместе.

Я вышла с очередного УЗИ с документами на руках и спустилась на этаж ниже, к своему акушеру-гинекологу, который вел мою беременность. Несколько месяцев пристального наблюдения за Руми в животе вынудили меня разобраться в том, как всё устроено не только в моём собственном организме, но и в медицинской системе — потеря первого ребёнка и противоречивые выводы моих врачей меня измотали, и я решила больше не отдавать никому на откуп решения, которые касаются малыша. Я знала, что на бумагах у меня низкий процентиль — в очередной раз — да, мы без понятия, родится ли крошка здоровым и родится ли он вообще живым: звучит так себе, но я предпочитала смотреть правде в глаза. И всё-таки, это не в первый раз: дальше меня ждала стандартная процедура — напуганный взгляд гинеколога, какие-то дежурные слова, и до встречи через две недели. Но в этот раз всё было иначе: её и без того огромные глаза округлились, она потянулась за телефоном и сказала, что вынуждена госпитализировать меня прямо сейчас из женской консультации. На плановые осмотры я всегда приезжала с Амиром или мамой, но в этот раз была одна: на секунду я растерялась и пожалела, что не взяла никого с собой, но потом решила, что так даже лучше — не буду растекаться соплями. Повисло глубокое молчание, пока одной рукой врач что-то отмечала ручкой в документах, а другой держала телефон в руке. Я смотрела прямо на неё, хотя обычно избегала зрительного контакта, не желая выдать всё, что я думаю по поводу этого мероприятия и её роли в нём. Никто не виноват, система пережуёт всех, и всё-таки в глубине души я считала, что свою работу надо делать иначе, может быть, даже и вопреки. Но не буду же я учить других взрослых людей работать. Я тут не за этим. «Дайте бумагу, я напишу отказ от госпитализации». Ну, вот. Я это сказала — и сама не поверила своим ушам. Эти слова вылетели так уверенно, и всё же я не была ни в чём уверена. Но я старалась изо всех сил доверять себе. Я преследовала только одну цель: если мне удастся себя держать в сохранности, ребёнок тоже останется в порядке. Она что-то ещё говорила про риски, но я уже не слышала, только смотрела на её огромные глаза и удивлялась, как они могут быть такими большими. Я спросила, что будет происходить в больнице. Она описала, как они нещадно меня станут наблюдать. Звучало смешно, но я не подала виду. Я все то же самое делаю у себя дома и без инструкций врачей. О, поверьте, я могу читать лекции по акушерству и гинекологии. Уже в роддоме детский врач сказала: «И запомните, всем, кроме вас, наплевать на вашего ребёнка». Не уверена, что это то, что следует говорить роженице спустя час после кесарева, но я знала, что это правда. Пусть будет так. Это давно не новость. В тот день я вышла из женской консультации, выключила телефон, включила музыку и прошла почти 4 км пешком, рыдая — от чего? — наверное, от своего одиночества. Потом я дошла до своей остановки, вытерла слёзы и сказала Руми в животе: «Сражаемся дальше, соберись, мы на крайнем рубеже, осталось немного. Мы справимся, я с тобой».

Вдруг у вас есть лишние пять тыщ рублей, и вы хотите со мной поспорить? Ставлю на то, что Руми вырастет и скажет: блять! а обязательно было всё время рубить правду-матку, мать? Нельзя было иногда промолчать, смягчить углы, соврать во благо, в конце концов? Мне так кажется. Но для меня моя честность и прямота несомненный плюс. Мне по морде предпочтительнее зарядить правдой, чем плавать в блестящем нежном вранье.

«Они ничего не понимают» Прочитала где-то, что [ещё] ребёнок (моя вольная интерпретация) может плохо засыпать, потому что тревожится за наши с ним отношения. Он заснёт, я куда-нибудь денусь, и связь оборвётся. Будет честны, куда-нибудь девалась я уже ни…

«Они ничего не понимают» Прочитала где-то, что [ещё] ребёнок (моя вольная интерпретация) может плохо засыпать, потому что тревожится за наши с ним отношения. Он заснёт, я куда-нибудь денусь, и связь оборвётся. Будет честны, куда-нибудь девалась я уже ни раз :)) и хоть для меня контакт ощущался непрерывным, потому что часть моего внимания всегда в ребёнке, все-таки качество этого контакта и его достаточность измеряю не я одна, отношения у нас на двоих. Значит, мои сваливания попить кофе на два часа Руми слишком. Это не означает, что я перестала выходить на два часа (идеальные люди могут себе это позволить, я — нет). Но теперь перед уходом я ему рассказываю, что происходит: я устала и становлюсь злой, маме надо переключиться, я уйду в кафе у дома, если что, твой папа наберёт, я сразу приду, я рядом; укроем тебя моей футболочкой, она пахнет молоком, возьми пустышку, тебе так будет самому спокойнее (именно так он перестал, кстати, отвергать в возрасте постарше пеленание, я объясняла, что его нервная система как расхераченная карусель, пеленание поможет замедлиться, он на опыте прочухал, сейчас и сам будто просит, когда его мотает). Ещё перед тем, как уйти, я провожу с ним сильно больше времени в телесном контакте, и когда возвращаюсь тоже (я выйду через часок, и свой текущий сон он спит на мне прямо сейчас). Также мы обсуждаем, что будет у него в моё отсутствие и дальше: папа сейчас пошёл анализы сдавать, тоже делать укольчик, и завтракать, потом вы будете играть, я выйду подышать, дальше мы с тобой до позднего вечера будем вдвоём. Я к чему всё это писать начала: стала сейчас укладывать Руми, он спать хочет, но глаз с меня не сводит и не расслабляется, я и вспомнила тот пост про тревогу вокруг сна, что для ребёнка каждый отход ко сну — это расставание со своим значимым взрослым (не только потому что тот уходит пить кофе) и прыжок в неизвестность, а что будет после. И спрашиваю Руми, ты беспокоишься, что я пропаду, и ты останешься без меня? Дальше вот объясняю, что происходит и в какой мы сейчас точке, он успокаивается потихоньку, пока я это говорю (тут можно сказать, ой, да его просто твой голос успокаивает, но что-то он орал, пока я к теме не перешла :)), мы доходим до момента «ты заснёшь, я переложу тебя в кроватку (мы спим вдвоём, у него такой типа плоский кокон с бортиками на большой кровати), сама буду рядом вязать и сериал смотреть». Он на это реагирует, спрашиваю, ты не хочешь, чтобы я тебя перекладывала, хочешь на маме поспать? Да, мы не только приучаем к рукам, но и используем все возможности дать ему поспать на мне или Амире кожа к коже, вчера ребята так провели шесть часов в обнимку, Руми спал, Амир смотрел что-то на ноутбуке, пока я убиралась и ела свои хинкали в гостиной. Но ты вчера спал весь вечер на папе, говорю, беспокоюсь, что это неудобно, и у тебя тело затекает. Стал сквозь соску во рту рычать и смотрит сердито. Так сразу и скажи, что ты орёшь на меня, я ему отвечаю, я же не читаю мысли, и так стараюсь как могу, тоже мне, думаешь это просто? Улыбается, хихикает (ну, ещё нет, но явно намеревался хихикнуть). Оставлю тебя на себе спать, пойдёт? И он в одно мгновение ЗАКРЫВАЕТ ГЛАЗА И ЗАСЫПАЕТ. Вот я и пишу этот текст, подняв руки над его головой. Проверила штуку про тревогу, получается, у меня работает — также как и колики в моей вселенной чистое психофизическое проявление как реакция на невроз матери (меня :)).

Я просто не понимаю, почему гениальные мысли, типа «надо уходить в ночной сон вместе с Руми в 19 часов, чтобы не сойти с ума», приходят ко мне ВСЕГДА приблизительно в 02:45, а на утро я ничего не помню 🥲🤓

Стала петь маленькому «баю-баюшки-баю», как известно, там на четвертой строчке приходит волчок и кусает ребенка за бочок. Это с какой такой радости, спрашивается? Щас как дам по лбу! Ещё чего, моего малышарика кусать. И вообще, что за манера — чуть что, пугать детей? Держите: моя вольная интерпретация колыбельной, родившаяся в импровизации Баю-баюшки-баю Не ложися на краю Придёт серенький волчок И подарит кабачок Потом мы коротко обсудили, что можем приготовить из этого кабачка оладушки с зеленью и сыром, но папе надо будет отдельно без сыра пожарить, у него мигрени, ему нельзя. Подаем со сметаной. А ещё кружочками можно на сковороду выложить, из специй добавим соль, перец и хмели-сунели, тогда соус сделаем со сметаной и чесноком. Крошка уснул, и без всяких этих страшилок, в предвкушении прикорма 🤣