смоляные сны❦//рест

Добрый вечер.Я беру рест, пока не знаю насколько поэтому так

🤩✨ сосредоточься на мне. покинув родную японию ради престижного гранта в массачусетсе, молодой поэт ли минхо ищет на холодных американских улицах лишь одно – свою музу. но вместо тихого вдохновения он находит хан джисона – свою медленную смерть. #focusonme

Комната была маленькой, без окон, с толстыми бетонными стенами. На полу — матрас. Рядом — ведро для воды. На стене — крюк, на котором висели наручники. Феликс сидел рядом с ним. Он смотрел на Чана и улыбался. — Проснулся, — сказал он. — Хорошо. Чан попытался встать, но его руки были прикованы к стене. Металл холодил кожу. — Отпусти меня, — сказал он. — Нет, — ответил Феликс. — Я ждал этого слишком долго. Я искал тебя. Я хотел тебя. И теперь ты мой. Чан смотрел на него и не узнавал. Человек, которого он любил, исчез. Остался только хищник. — Ты сумасшедший, — прошептал Чан. — Может быть, — сказал Феликс. — Но я твой. И ты мой. Мы созданы друг для друга. Он наклонился и поцеловал Чана. Целовал нежно, почти ласково. Чан не отвечал. Он не мог. Он не хотел. — Ты привыкнешь, — сказал Феликс. — Ты привыкнешь, что это правда. Прошли недели. Чан пытался сбежать. Он пытался уговорить Феликса, умолял его, пытался ударить его, когда тот подходил близко. Но Феликс был спокоен. Он был терпелив. Он был идеальным тюремщиком. — Ты думаешь, я злюсь на тебя? — спросил он однажды. — Нет. Ты просто боишься. Но я научу тебя любить. Я никуда не уйду. Чан смотрел на него и ненавидел себя за то, что его сердце билось быстрее, когда Феликс смотрел на него. Он больше не был хищником. Он был жертвой. И это было страшнее смерти. Однажды ночью Феликс пришел к нему. Он сел рядом, положил голову на его плечо. — Чан, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты кое-что понял. Всё это время ты думал, что ты — зло. Но ты ошибался. Ты просто был одинок. Ты искал любовь. И я дал её тебе. Даже если ты этого не видел. Чан смотрел в стену. — Ты считаешь, что это любовь? — спросил он. — Да. Я бы не держал тебя, если бы не любил. — Ты держишь меня взаперти. — Чтобы защитить тебя. — От чего? — От мира, — сказал Феликс. — Я видел, как ты себя уничтожаешь. Я не мог позволить этому случиться. Чан закрыл глаза. Он больше не знал, что правильно. Он больше не знал, кто он. — Феликс, — сказал он. — Если ты любишь меня, отпусти меня. — Нет. — Почему? — Потому что я не могу потерять тебя. --- Они прожили вместе три года. Феликс кормил его, заботился о нем, говорил ему о любви. Он был единственным, кого Чан видел. Единственным, кто говорил с ним. Единственным, кто касался его. Чан перестал сопротивляться. Он не знал, что с ним случилось. Он не знал, когда это произошло. Но однажды утром он поймал себя на мысли, что ищет глазами Феликса. Что хочет, чтобы тот рядом. Что его руки трясутся, когда Феликс уходит. Он ненавидел себя за это. Но он не мог с этим справиться. #неправильнаяжертва

Бан Чан считал себя неуязвимым. Десять лет. Десять лет он уходил от полиции, оставлял за собой кровавые следы, которые никто не мог прочитать. Он был аккуратным, терпеливым, безжалостным. Он выбирал жертв тщательно — тех, кого никто не будет искать. Тех, чьи лица не появятся в новостях, чьи имена не вызовут волну паники. Он был призраком в городе, который не верил в призраков. Он думал, что всё под контролем. Он ошибался. Всё началось с Феликса. Двадцатилетний парень с большими глазами и ангельским лицом, которое не вязалось с той тьмой, что он носил внутри. Они встретились случайно — или так казалось Бан Чану. Феликс подошел к нему на улице, когда Чан сидел на скамейке, пил кофе, смотрел на прохожих и выбирал следующую цель. — Простите, — сказал Феликс. — Вы не подскажете, который час? Чан поднял на него взгляд. Парень улыбался. Улыбка была теплой, искренней, и она сбила Чана с толку. Обычно люди не улыбались ему. Они отводили глаза, отворачивались, старались уйти быстрее. — Четыре тридцать, — ответил он. — Спасибо, — сказал Феликс. — Красивые у вас глаза, кстати. И ушел. Чан смотрел ему вслед. В груди что-то дрогнуло — едва заметно, почти незаметно. Он отбросил это чувство и забыл о нем. Но Феликс не забыл. Они встречались снова. В кафе, на улице, в парке. Везде, куда бы ни пошел Чан, он видел этого парня. Сначала он подумал, что это совпадение. Потом — что это слежка. Но Феликс не прятался. Он подходил, заговаривал, улыбался. — Вы не против, если я сяду с вами? — спросил он однажды в кафе. Чан хотел сказать «нет». Вместо этого он кивнул. Они разговорились. Феликс был открытым, смеющимся, легким. Он рассказывал о своей жизни, о своей работе, о своих мечтах. Он говорил о звездах, о том, как любит смотреть на них по ночам. Чан слушал и чувствовал, как внутри него что-то тает. Он не хотел этого. Он не хотел чувствовать ничего. Это было опасно. Это было слабостью. Но он не мог остановиться. Они начали встречаться. Регулярно. Чан отменял свои «дела» ради встреч с Феликсом. Он приносил ему цветы, водил его в рестораны, смотрел на него и забывал, что он — монстр. Феликс светился рядом с ним. Его глаза сияли, улыбка была шире, чем у любого человека, которого Чан когда-либо знал. Он говорил, что любит Чана. Что жизнь без него невозможна. Что он готов на всё. И Чан верил. Он думал, что держит всё под контролем. Что Феликс — его. Что он может остановиться в любой момент. Что он не привязан. Он ошибался. Всё закончилось внезапно. Они сидели в его квартире, пили чай, слушали дождь за окном. Феликс был тише, чем обычно. Он смотрел на Чана, и в его взгляде было что-то, чего Чан не мог прочитать. — Чан, — сказал он. — Я хочу тебя кое-что спросить. — Что? — Ты хоть раз думал о том, чтобы уйти? Начать новую жизнь? Вдвоем? Чан замер. Ему хотелось сказать «да». Ему хотелось сказать, что он бросит всё, что он убежит с Феликсом на край света. Но он не мог. Он знал, кто он. Он знал, что скрывает от него. — Нет, — ответил он. — Я не могу. Феликс опустил голову. — Почему? — Я не тот, кем ты меня считаешь, — сказал Чан. — Я не хороший человек. Феликс поднял на него глаза. В них больше не было тепла. Только спокойствие. Только уверенность. — Я знаю, — сказал он. — Я знаю, кто ты. Чан застыл. В груди похолодело. — Что? — Ты думал, что я не вижу? Что я не знаю о твоих ночных прогулках? О твоих жертвах? — Феликс говорил ровно, почти буднично. — Я знаю всё. Я следил за тобой. Чан попытался встать, но не смог. Его тело не слушалось. Голова кружилась. — Что ты сделал? — Чай, — улыбнулся Феликс. — Я добавил в него немного снотворного. Не бойся. Ты не умрёшь. Ты слишком важен для меня. Чан чувствовал, как его сознание затуманивается, как мир начинает расплываться. Он попытался схватить Феликса, но рука упала бессильно. — Зачем? — прошептал он. — Зачем ты это делаешь? Феликс наклонился к нему. Его лицо оказалось слишком близко. — Потому что я люблю тебя, — сказал он. — И я никогда тебя не отпущу. Ты теперь мой. Чан потерял сознание. Он очнулся в подвале.

⪻Н̷е̷п̷р̷а̷в̷и̷л̷ь̷н̷а̷я̷ ж̷е̷р̷т̷в̷а̷⪼ 1/1 Bang Chan–маньяк. Felix–влюбленный сталкер. смоляные сны❦

Джисон был слишком слаб. Его тело почти перестало слушаться, глаза были полузакрыты, дыхание — поверхностным. Минхо держал его за руку, и его пальцы дрожали. — Я ухожу, — прошептал Джисон. — Я чувствую. — Нет, — сказал Минхо. — Не говори так. — Я не боюсь, — ответил Джисон. — Я боюсь только одного. — Чего? — Что ты забудешь меня. Что я стану просто еще одним номером. Минхо сжал его руку. — Я не забуду тебя. Никогда. Ты слышишь меня? Ты есть. Ты был. И ты останешься со мной. Джисон улыбнулся. Его дыхание стало реже. Он смотрел на Минхо, и в его глазах не было боли — только благодарность. — Спасибо, что увидел меня, — прошептал он. Его глаза закрылись. Рука обмякла. И Минхо остался сидеть рядом с ним, держа его за руку, и не мог пошевелиться.Минхо сфотографировал его тело. Это было его задание. Камера в его руках дрожала, но он нажал на спуск. Лицо Джисона было спокойным. Красивым. Как в первый раз. #кадризада

Осень 1943 года. Аушвиц. Небо над лагерем было серым, тяжелым, будто само небо хотело отвернуться от того, что творилось внизу. Дым из труб крематориев поднимался вверх, смешиваясь с облаками, и Минхо смотрел на это каждый день. Он привык. Или думал, что привык. Минхо был поляком. Ему было двадцать восемь лет. Он работал фотографом в лагере — человеком, который снимал заключенных, регистрировал их лица, их номера, их угасающие взгляды. Ему дали относительную свободу передвижения, камеру, немного еды. Взамен он должен был делать свою работу — документировать то, что нельзя было скрыть. Он не знал, ненавидит ли он себя за это. Иногда, ночью, он смотрел на фотографии, которые делал днем, и не мог заснуть. Глаза на них были пустыми. Уже мертвыми, даже если тело еще дышало. А потом он увидел Джисона. Это случилось в блоке, где доктор проводил свои опыты. Минхо пришел туда по заданию — снять очередную порцию «материала». Он открыл дверь и замер. На столе лежал парень. Совсем молодой, лет восемнадцати, с растрепанными темными волосами и лицом, которое казалось слишком красивым для этого места. Его руки были привязаны к металлическим поручням, на груди — рваные раны, свежие, еще сочащиеся кровью. В глазах его не было страха. Только усталость. Бесконечная, выматывающая усталость человека, который уже сдался, но тело отказывалось умирать. Доктор стоял рядом с ним, держа в руках какой-то инструмент. Он даже не взглянул на Минхо. — Снимай, — бросил он. Минхо поднял камеру. Он навел объектив на лицо парня, и в тот момент, когда он нажал на спуск, их глаза встретились. Джисон посмотрел прямо в объектив. Прямо на него. И улыбнулся. Слабо, едва заметно, будто хотел сказать: «Я вижу тебя. Я знаю, что ты здесь». Минхо опустил камеру. Руки его дрожали. Он не знал, что делать. Через неделю Минхо снова пришел в этот блок. У него не было задания. Он просто хотел увидеть его. Джисон лежал на том же столе. Его тело было покрыто новыми ранами, на руках — синяки от уколов. Он был слаб, но в глазах его по-прежнему был тот же свет. Свет, который не должен был гореть в этом месте. Доктор вышел за документами, и Минхо остался с ним наедине. Он подошел ближе. Опустился на колени рядом со столом. Посмотрел в глаза Джисону. — Как тебя зовут? — спросил он шепотом. Джисон открыл рот. Голос его был хриплым, почти беззвучным. — Джисон. — Я Минхо. Джисон снова улыбнулся. Его улыбка была слабой, но теплой. Она согревала лучше любого огня. — Ты фотограф? — спросил он. — Да. — Ты снимаешь нас. Но я не чувствую, что ты смотришь на нас как на вещи. Ты видишь нас. Ты же видишь, что мы живые. Минхо опустил голову. Он смотрел на свои руки, на камеру, которая висела у него на шее. Он ненавидел её. Ненавидел, что она запечатлевала смерть. — Я не могу тебе помочь, — сказал он. — Я не прошу помощи, — ответил Джисон. — Я просто хочу, чтобы кто-то помнил меня. Когда меня не станет, чтобы кто-то знал, что я был здесь. Что я дышал. Что я был человеком. Минхо поднял на него глаза. — Я запомню тебя. Они встречались снова и снова. Каждый раз, когда Минхо удавалось найти возможность, он приходил в этот блок. Он приносил Джисону воду, кусок хлеба, иногда — просто свое присутствие. Они говорили о пустяках. О том, какое небо было сегодня. О том, как ветер шумит в проволоке. О том, что их ждет за пределами этого ада. — Что ты хочешь делать, когда всё закончится? — спросил однажды Джисон. — Не знаю, — ответил Минхо. — Я никогда не думал, что это «когда-то» наступит. — А ты подумай. Минхо задумался. Посмотрел на него, на его светящиеся глаза. — Я хочу уехать отсюда. Куда-нибудь, где нет стен. Где нет дыма. Где можно дышать. — И что ты будешь там делать? — Фотографировать. — А что именно? — Тебя. Джисон рассмеялся. Тихо, сбивчиво. И Минхо улыбнулся в ответ. Они не говорили о любви. Это было слишком громким словом для этого места. Но Минхо знал, что чувствует к нему. И знал, что это чувство — единственное настоящее, что у него осталось.Они встретились в последний раз осенью.

⪻𝕂𝖆𝖉𝖗 𝖎𝖟 𝖆𝖉𝖆⪼ 1/1 Minho–фотограф в концлагере Аушвиц. Jisung–пленный которого фотографировал мужчина. смоляные сны❦

Во вторник две зарисовки

Поздравляю с 2 проебаными месяцами лета

Вчера уснула, поэтому зарисовку так и не выложила

— Тогда мы начнём новый, — ответил Бан Чан. Они ушли вместе той ночью. Они шли через лес, держась за руки, оставляя за спиной пепел и крики не оборачиваясь. Где-то далеко в горах они построили маленький дом. Из камня и дерева, чтобы никто не видел их. Бан Чан знал, как выживать в одиночестве. Феликс знал, как лечить раны — и физические, и душевные #возможностьубежать

19 век. Англия. Густой туман окутывает деревню, делая её похожей на сон, который вот-вот превратится в кошмар. В центре стоит церковь — старая, каменная, с витражами, которые больше не пропускают свет. Здесь пахнет ладаном и страхом. Священники говорят о боге, но молятся дьяволу. Они сжигают ведьм по ночам, чтобы утром снова проповедовать любовь. Бан Чан — один из них. Молодой священник с глазами, которые слишком много видели, и руками, которые слишком много держали. Он не верит в бога — он верит в тишину, в дым, в то, что страх управляет миром лучше, чем любая религия. Он пришёл в эту церковь не для того, чтобы спасать души. Он пришёл, чтобы сжигать их. Но однажды он увидел Феликса. Он стоял на коленях перед алтарём, сжимая в руках деревянный крест, и его глаза были закрыты. Его лицо казалось вырезанным из мрамора — бледное, идеальное, словно он принадлежал не этому миру, а чему-то другому. Бан Чан знал его. Все знали его. Сын местного аптекаря, парень, который не ходит в церковь по воскресеньям, который слишком часто смотрит на небо и слишком редко — вниз. Ходили слухи, что он колдун. Бан Чан не верил слухам. Но он верил в то, как забилось его сердце, когда их взгляды встретились. — Зачем ты здесь? — спросил Бан Чан, подходя ближе. — Ты знаешь ответ, — тихо ответил Феликс, не открывая глаз. — Я ищу то, чего не могу найти. — И что же это? — Правду. В воздухе повисла тишина. Бан Чан смотрел на него и чувствовал, как внутри него просыпается что-то опасное, что-то, что он пытался похоронить годы назад. Он подошёл ещё ближе и опустился на колени рядом с Феликсом. — Правда сжигает, — прошептал он. Феликс наконец открыл глаза и посмотрел на него. Его взгляд был тёплым и одновременно холодным — как пламя, которое согревает и убивает одновременно. — Тогда пусть мы сгорим вместе. Их встречи были секретом. Они встречались на заброшенном кладбище за церковью, где никто не ходил, где даже священники боялись появляться. Они говорили о звёздах, о небе, о том, что мир слишком тесен для такой любви. — Я должен был стать монахом, — сказал однажды Бан Чан, глядя на луну. — Но я не могу молиться, когда ты рядом. Мои мысли — грех. Феликс улыбнулся. Он взял руку Бан Чана и прижал к своей груди, туда, где билось сердце. — Тогда пусть мы будем грешниками. Я не боюсь ада, если ты будешь там со мной. Бан Чан сжал его ладонь. — Я боюсь не ада. Я боюсь, что нас разлучат. Их любовь была запретной. Не только потому, что Бан Чан был священником, а Феликс — юношей из деревни. Но и потому, что это была любовь между мужчинами в мире, где за это сжигали на кострах. И слухи распространялись быстрее, чем огонь. Однажды ночью в церковь ворвались священники. Они схватили Феликса и привели его к алтарю, сжимая в руках факелы и распятия. Старший из них, с сединой в волосах, стоял перед ним с каменным лицом. — Ты обольстил служителя бога, — сказал он. — Ты запятнал его душу своей грязью. Ты — ведьма. Феликс стоял прямо, не опуская головы. — Если любовь — это грязь, то я самый грязный из всех. — Замолчи! — крикнул священник. — Ты будешь гореть! Бан Чан услышал это. Он сорвался с места, прорвался сквозь толпу и встал рядом с Феликсом. — Отойдите от него, — сказал он. Его голос звучал твёрже, чем когда-либо. — Ты тоже виновен, — сказал старый священник, глядя на него. — Ты предал свою веру. — Моя вера — это он. Началось восстание. Не всё население деревни было согласно со священниками. Многие знали Феликса как доброго, улыбчивого парня, который помогал больным и лечил раненых животных. Он был колдуном — но его магия была доброй. Священники решили превратить церковь в место жертвоприношений, и это стало последней каплей. Люди вышли на улицы с вилами и факелами. Они перебили стражу, заперли священников внутри церкви и подожгли её. Огонь поднимался к небу, обжигая витражи и каменные стены. Дым шёл вверх, как молитвы, но теперь это были молитвы свободы. Бан Чан и Феликс стояли в стороне. Их пальцы сплелись, и они смотрели на пламя, которое уничтожало прошлое. — Мир сгорел, — сказал Феликс.

⪻ᏉᎾᏕᎷᎾᏠᏁᎾᏕᎿᏝ ᏌᏰᎬᏠᎯᎿᏝ ⪼ 1/1 Felix–колдун не желающий причинить вред. Bang Chan–священник что полюбил колдуна. смоляные сны❦

— Зачем? — Феликс рассмеялся. Тихий, сухой смех, похожий на кашель. — Чтобы ты снова сказал мне, что я не настоящий? Чтобы ты снова посмотрел на меня как на бракованную вещь, которую жалко выбросить, но и оставить нельзя? — Я никогда так не говорил. — Ты думаешь. — Феликс поднес лезвие к коже. — Я чувствую твои мысли, Чан. Каждую. Внутри меня есть часть тебя, и она говорит мне, что я никто. Что я должен исчезнуть. Чан шагнул вперед, и Феликс дернулся. Лезвие скользнуло по коже, оставляя тонкую красную линию. Бан Чан рванул к нему. Схватил за запястье. Зажал пальцы так сильно, что Феликс вскрикнул — и нож упал на пол, звякнув о кафель. Чан отшвырнул его в сторону. Они упали. Началась драка. Грязная, мокрая, без правил. Они катались по полу, сжимая друг друга, пытаясь прижать противника к поверхности. Зубы, слюни, слезы. Соседи могли бы услышать, но они не издавали ни звука — слишком хорошо знали правила этого мира. Никто не вызывает полицию. Никто не приходит на помощь. В конце концов Чан оказался сверху. Он прижал Феликса к полу, вдавил его плечи в холодную плитку. Он был сильнее — или просто более отчаянным. Феликс смотрел на него снизу вверх. Глаза его были красными, мокрыми. Он больше не смеялся. — Ты думаешь, я не хочу, чтобы ты исчез? — прошептал Чан. — Каждое утро я просыпаюсь и надеюсь, что твоя кровать пуста. Что я проснусь — и тебя не будет. Но когда ты кашляешь кровью в ванной — у меня разрывается грудная клетка. Я не могу тебя убить, потому что ты — это я. И если ты кусок мяса — значит, я тоже. Мы оба — никто. Мы просто ошибка природы, которая не умеет умирать. Феликс моргнул. Его дыхание сбилось, стало неровным, прерывистым. А потом он рассмеялся. Сначала тихо. Потом громче. Сквозь слезы, сквозь сбитое дыхание, сквозь боль, которая пульсировала в его запястье — и в его груди одновременно. — Значит, мы не враги, — выдохнул он. — Мы — единственные друзья друг у друга. Потому что никто в этом мире не поймет, каково это — быть собой и ненавидеть себя настолько, чтобы хотеть сдохнуть, но не иметь права, потому что тогда сдохнет и твоя копия. Мы — идеальный самоубийца. Чан смотрел на него. Ему хотелось ударить его и одновременно обнять. Он не знал, что чувствовать. Он не знал, что правильно. Они нашли старого ученого через месяц. Он жил в старом доме на окраине города, прятался от мира, который когда-то пытался уничтожить. Его звали доктор Ким. Он был тем, кто запустил проект «Эхо». Тем, кто разделил Бан Чана и Феликса. Он сидел за столом, покрытым бумагами, и смотрел на них поверх очков. В глазах его не было удивления — только усталость. Будто он ждал их все эти десять лет. — Вы хотите знать правду, — сказал он. — Её не существует. Той правды, которую вы ищете — нет. Бан Чан сжал кулаки. — Что это значит? Доктор Ким вздохнул. Он снял очки, потер переносицу и посмотрел на них обоих. В его взгляде было что-то похожее на жалость. — Проект «Эхо» не должен был создавать копию. Он должен был создать новую жизнь. Мы не копировали сознание Чана — мы создали его с нуля. Искусственно. В лаборатории. Ты, Чан — ты тоже был создан. Вы оба — фантомы. Ни у кого из вас нет прошлого. Ни у кого из вас нет дома. #проектэхо

Бан Чан и Феликс — один человек, разделенный на две физические оболочки. Это случилось десять лет назад, во время эксперимента по квантовому расщеплению сознания. Они не близнецы, не братья, не друзья. Они — ошибка. Ошибка, которая научилась дышать, ходить и ненавидеть. Каждый из них считает себя «оригиналом», а другого — «копией». И они вынуждены жить в одной квартире, потому что если расстояние между ними превышает пятьдесят метров — оба начинают буквально кровоточить изо всех отверстий. Кровь течет из носа, ушей, глаз. Организм начинает отторгать себя, будто говоря: «Ты не имеешь права быть отдельным». Десять лет назад Чану было шестнадцать, когда он добровольно согласился на участие в секретном проекте «Эхо». Ему сказали, что его сознание скопируют в нейросеть, чтобы создать идеального солдата, способного находиться в двух местах одновременно. Он думал, что станет героем. Он думал, что его имя запишут в историю. Но эксперимент пошёл по пизде. Скопированное сознание материализовалось в отдельное тело. Им стал Феликс. Только у Феликса оказалась своя воля, свои воспоминания, свои желания. Он не хотел быть копией. Он хотел жить. Он хотел дышать. Он хотел быть чем-то большим, чем просто отражением в чужом зеркале. Ученые запаниковали. Они решили уничтожить «бракованный экземпляр». Но Феликс сбежал, прихватив с собой Бан Чана. Потому что если убьют одного — второй тоже умрет от разрыва квантовой связи. Они знали это. Чувствовали это. И теперь они десять лет скрываются, ненавидят друг друга лютой ненавистью, но не могут разойтись. Бан Чан — перфекционист. Контроль-фрик. Каждая вещь в его жизни должна лежать на своем месте, каждый шаг — быть выверенным, каждое слово — точным. Он помнит себя единственным ребенком в семье, свои первые шаги, свою первую любовь, ту девочку из соседнего двора, с которой он целовался в подъезде, когда ему было четырнадцать. Он УВЕРЕН, что он — настоящий. Феликс — хаотичный, импульсивный, эмоциональный. Он может смеяться над чем-то, а через минуту — плакать. Он чувствует всё слишком остро, будто его кожа тоньше, а нервы ближе к поверхности. Он помнит те же самые воспоминания, но под другим углом. Например, Чан помнит, как в десять лет упал с велосипеда и разбил коленку — и мама пожалела его, погладила по голове, поцеловала в лоб. А Феликс помнит, как он упал, а мама посмотрела на него с раздражением и сказала: «Вставай, нытик. Мужчины не плачут». И оба клянутся, что их память — истина. Они не могут проверить, потому что родителей давно нет, а старых фото — никаких. Все следы прошлого стерты, будто их никогда не существовало. Только их воспоминания — и они не совпадают. Они — живой парадокс. Два мозга, одна душа. И эта душа постепенно сходит с ума, потому что не может находиться в двух телах одновременно. Однажды ночью Чан проснулся от тихого шороха. Он открыл глаза и увидел, что кровать Феликса пуста. Холодная. Нетронутая. Чан сел, прислушался к своим ощущениям. Где-то внутри, в той части его сознания, которая принадлежала не ему одному, пульсировало беспокойство. Тревога. Чужая и одновременно своя. Он вышел в гостиную. Феликс сидел на полу, в углу, прижавшись спиной к холодной стене. В его руке блестел нож — кухонный, с длинным лезвием. Он смотрел на свою левую руку, на бледную кожу запястья, и в его глазах была такая пустота, что у Чана перехватило дыхание. Феликс поднял голову. Улыбнулся. Улыбка была кривой, сломанной, будто он пробовал ее впервые. — Я не могу больше быть твоей тенью, Чан. Голос был тихим, почти безжизненным. Он звучал как шепот, который не хочет, чтобы его слышали. — Если я копия — значит, у меня нет души. Значит, я просто кусок мяса. Дай мне доказательство, что я существую. Или я вырежу себе сердце и посмотрю, бьется ли оно без тебя. Бан Чан сделал шаг вперед. Потом еще один. Он двигался медленно, осторожно, будто приближался к дикому зверю. — Феликс, — сказал он, — отдай нож.

⪻Прσєκт «Эχσ»⪼ 1/1 Bang Chan–оригинал эксперимента. Felix–его ошибка, копия которой не должно быть. смоляные сны❦

Завтра две зарисовки

Интересный факт— эта история полностью взята из реальной жизни 😝 Я лишь немного поменяла характеры джисона и минхо

Задний двор оказался небольшим, окружённым высоким забором, за которым нельзя было ничего увидеть. В центре стоял деревянный пень — ровный, гладкий, будто специально приготовленный для того, чтобы на него положили голову. Джисон поставил камеру на штатив, направил её на пень и включил запись. — Ложись, — сказал он. Минхо стал на колени перед пнем, положил голову на деревянную поверхность. Он чувствовал, как жёсткая кора касается его щеки. Он закрыл глаза и выдохнул. Он был готов. Джисон поднял топор, замахнулся и опустил его вниз. Лезвие вошло в шею Минхо легко — как нож в масло. Минхо лишь слабо всхлипнул от боли. Это был последний звук, который он издал. Камера запечатлела всё в идеальном качестве. Джисон поднял голову парня за волосы. Глаза Минхо были открыты — в них застыло удивление и, странно, удовлетворение. Джисон улыбнулся. Он отнёс голову в дом, в ту самую комнату за дверью, где стояли полки, забитые человеческими конечностями. Руки, ноги, головы — всё было аккуратно разложено на полках, как в музее. Видео он выложил в даркнет. Каждый мог купить его за сто долларов. Полную версию — за пятьсот пятьдесят. Но кто-то взломал доступ. И видео начало распространяться по обычному интернету, как огонь по сухой траве. Пользователи делились им, комментарии росли. Новости не могли пройти мимо. Через месяц полиция арестовала Джисона. Его дом был обыскан, все улики найдены. Ему дали пожизненное заключение без права на досрочное освобождение. Новости гудели: «Хан Джисон — бывший агент по борьбе с убийцами и педофилами — попал в тюрьму. Подробнее позже, а сейчас — прогноз погоды». Так одно видео открыло миру глаза. Только Минхо уже не мог этого увидеть. Он получил то, что хотел. #тайныдаркнета