Дневник наблюдения за снами

и Амур течёт и Волга течёт с Запада на восход с Востока к ранним лучам. Река глубока Река глубока От берега к берегам Океа-на и Московского мо-ря. Драконья река Далека, далека всюду смотришь — тайга, не видать огонька. Водяной и русал-ка остались тут и в тай-ге живут. А Итиль-река Широка, широка всюда смотришь – полна историей на ве-ка. Многолюдно вокруг, человеческий дух, песни друг о друге по-ют. и их слышно издале-ка. на Драконьей реке эти песни поют. А Драконья река — река чёрна-я, а Итиль-река — беловодная. Пол-мира проедь, чтоб увидеться с этой и той и оставить свой след на илистом берегу ногами в пес-ку. 00:59, ночь с 14 на 15 апреля 2020

Хаххх, разбирала гугл-диск, нашла в заметках кусочек одной из своих ненаписанных книжек, очень смешной, 2013 год, 7 августа. 13 лет назад получается) #мои_ненаписанные_книги

Двадцать. Их стояло там двадцать. Людей — статуй, с когда-то живыми глазами. Они шепчут мне «уходи», шепчут — «спасайся», если останешься, то не уйдёшь. Останешься — забудут. Не слышу. В центре есть свободное место. Двадцать первая. Двадцать первый век, двадцать одно — всегда выигрыш. Закрываю глаза. Голоса смолкают, всё тише, тише. Тишина обволакивает, баюкает, как младенца, балует меня и хранит, как что-то очень маленькое, хрупкое. Такое ценное, нежное. Забытье. Блаженное. Пустота внутри — уже не гулкая — бархатная, как вечная ночь. Вспышка. Открываю глаза. Солнце слепит. Поле с ромашками. Ветер свежий, морской.. Никого нет. Ветер колышет белые венчики цветов, траву в половину моего роста, доносит песни моря. Говорит, что можно прийти к нему в гости. Меня давно ждут волны с кудрявыми гребешками, меня ждут чайки — рассказывать истории и сказки, Ждут ракушки, камни, и даже морская капуста. А пока отдыхай. Ложись, успокаивайся. Здесь тебя никто не обидит. И я улыбаюсь. Я не боюсь ему верит, ведь вижу ясно — оно так и есть. И это же ветер, мы давно знакомы. Ему незачем меня обманывать. Белые объятия, тишина. И только ветер колышет венчики, путает мои волосы, переплетает их с ромашками, кажется, мы одно целое. И платье на мне белое. Спокойно, мирно. Не ищите меня... 14:17, 19 апреля 2006 г.

из старого. 2006 год *** «её звали мечта, он хотел убежать, да, не сумел...» Земфира — Как ты думаешь, скоро уже? — Да минут двадцать осталось. «Двадцать», — повторила мысленно. Что-то было такое в этом числе, что заставило содрогнуться. — Двадцать, — повторила уже вслух. — Да, а что такое? — Собственно, уже ничего. Подхватила рюкзак, запихнула все свои вещички, ушла. Неуклюже громко закрыла дверь. А за ней... Тяжёлый взгляд преподавателя, неодобрение подруги, что всегда на занятиях, а ты гуляешь. Она сдаёт хуже, а ты гуляешь и всё у тебя хорошо. И самое главное — это не зависть, а просто удивление. Но ты ведь хорошая, за это и прощают. Всем остальным, как обычно, по боку. И тебе уже тоже — по боку. Коридор, студенты плавают. Рыбки побольше, рыбки поменьше. Яркие рыбки, рыбки-летяги. Пьют кофе с молоком, бледный такой, нездоровый, чай в пакетиках тоже пьют. Когда-то из-за стакана воды разыгралась драма. А здесь...(я) ты пьёшь его до дна, и только несколько капелек — одиночек на стенках. И даже жалко их как-то. Никогда больше не будут чем-то целым. Стакан в мусорку, бай-бай. Фотографии. Весят уже четвёртый день, все виданы-перевиданы. Там горы и снег. Там тихо и нет никого, совсем никого. Как бы хотелось туда погрузиться. Но нет. Двадцать минут уже давно превратились в десять, и нужно отсюда выбираться. Хочется открыть дверь, и чтобы ослепило солнце! Чтобы там были зелёные сопки... и поле ромашек. Спрятаться, среди этой белизны, раствориться в ней. И ветер морской и свежий. Так не бывает. Дождь. Узкий переулок, множество машин. Дождь — тоже хорошо, только больно мелкий он, не солидный. И тут же хочется бури. Ходить по улицам босиком, в белом лёгком платье, оно облепит всю тебя, как вторая кожа, и тобою будут любоваться. Купаться в этой буре, ведь она тёплая, она тебе рада, потому что ты радуешься ей. На входе студенты-паровозики. Чух-чух-чух, говорят, выпускают дым, и снова чух-чух-чух. Смотришь сквозь и кажется, что это лес горит. Маленький лес, заключённый в стеклянный шарик — там тонкие струйки дыма поднимутся вместо снежинок, только встряхни получше и любуйся. Уже пять минут. Надо срочно бежать отсюда, пока не поздно, ведь осталось какое-то время. Хочется залезть на крышу и увидеть тебя. Изучать каким ты стал, пока меня не видишь. Посмотреть какая она. Нужна ли так, как когда-то была нужна я. Но не буду, честно не буду. Бегу. Бегу... Бульвар. Большой каменный истукан смотрит в даль. — Вот ты какой, памятник. Можно я спрячусь за тобой, у тебя спина широкая. — Можно, — ответил памятник. Спряталась. Не замечает никто. Говорят, что мысли можно вытащить и выкинуть, как хлам, как мусор. Роюсь у себя в голове, отбираю мысли среди помыслов и недоумений, среди претензий, обид, боли и прочей нечести, что в довольстве живёт в этой маленькой костяной коробочке. Разжирели на моих нервах, совсем ничего мне не оставили, сволочи. Озарение. Вытряхнула всё. Так чисто и легко. И никто больше не нужен. — Памятник, вот ты тут стоишь, неизвестно сколько уже, совсем один, тебе не скучно? — Что такое скучно? Что такое один? Я — монолит, я целостен. Я был один с рождения, я выше всех проходящих мимо — зачем мне кто-то? — Какой-то ты самодовольный, памятник. А я вот пустая... как бронзовая статуя. Оболочка, видимость человека, а внутри так гулко, пусто. Может я скоро стану как ты? — Нет. — Нет? — Ты пуста, я полон. Как ты можешь быть как я? Тебе в музей надо, деточка. Он снисходительно хмыкнул. «Ну и памятники пошли, никакого уважения», думаешь и уходишь. И больше не думаешь, поскольку оно вредно тебе сейчас. Просто идёшь куда хотят твои ноги. У них ведь тоже есть желания. Музей. — Скажите, у вас нет свободного места для уникальной статуи? — А в чём её уникальность? — Она отлита из человеческого тела. — Хм. Посмотрите в чётвёртой комнате, по коридору направо.

Много вопросов, подвисших в воздухе, и никому их не задать, ни с кем не поговорить, потому что они, — и Ника и Тася, — умерли С каждой новой смертью тебе вкалачивают новый гвоздь в собственную крышку, хотя я знаю, что скорее всего меня сожгут и развеют. На самом деле все красивые и возвышенные слова "напоследок" — ложь, она просто хотела жить. Она хотела жить. Без всей этой героической выживательной возвышенной преодоленческой еботы. Не перекрывайте кислород, пожалуйста Я пытаюсь преодолеть онемение уже четвёртый год, у меня не получается Я всё равно думаю, что это — несправедливо. Это не честно. Так не должно было быть. Не с вами. Не с тобой. Ещё хотя бы на год больше. Ещё хотя бы на полгода больше. Ещё хотя бы на месяц больше. Ещё хотя бы Ещё 21:40, 15 марта 2026

Берлинский с-бан (электрички), это сразу такая родная атмосфера дурки. Там есть такие места в самом начале вагона, где больше всего места, но которые почему-то остаются свободными чаще всего. Но причина есть, как вот сегодня. Я села там и следом заходит чувак с плотным ворохом кудрей, жёсткий такой завиток, сел справа через проход. В руках молочная шоколадка Нестле (которая белая совсем, выглядит контрастно в его руке). Говорит то со своим отражением в стекле, то с полом. Нормально говорит, с очень хорошим таким глубоким голосом бархатистым, потом начинает кричать Stop lying, stop lying! Потом объясняет на немецком. Потом уже более примирительно кивает полу Stop lying? И кивает и жмурится. Бедолага. А за ним на двух сидушках развалившись спит человек, укрывшись курткой. Я думала, что бездомный. Но нет, одежда дорогая и чистая. И какой-то модный рюкзак — из ткани как красный вельвет, с кожаном вставками и широкими лямками. Вот сейчас тот кричит кажется Sag mal! Не понимаю точно. Слишком громко для меня. В дурке всё-таки мы уже были под кветом или галоперидолом, тихие-спокойные (Я пересела уже, я на самом деле ждала момент, я знаю как это когда внутри дикий зверь — и он боится)

Когда мерещится — главное, чтобы это не видели другие добрые люди. Другие добрые люди знают — когда мерещится надо креститься. Они покрестят тебя насильно. Другие добрые люди никогда тебя не простят: улица не будет достаточно светлой, а юбка длинной. Другие добрые люди приходят и смотрят, как ты спишь, они следят за твоими детьми и собаками, они считают твои крики. И главное, они не должны узнать о твоей бессоннице: заклеивай чёрной бумагой окна, затыкай свет в щелях полотенцем. Другие добрые люди знают: у добрых людей сон крепок и не бывает уныния. Другие добрые люди поймут, что ты болен, и твою болезнь не вылечить — у нас перебои с лекарствами. Твои страдания не облегчить — обезболивания нет. Другие добрые люди понимают, что для твоего и общего блага придётся тебя пристрелить — чтобы не мучился. Когда мерещится — закрывай глаза и улыбайся. Другие добрые люди брезгливы и обойдут тебя стороной. 11:57, 7 июня 2016.

Сегодня грустные сны снились. Завтра день рождения, и снилось, что ко мне подруги, которых я давно не видела, пришли в гости А потом я вижу, что в другой комнате кто-то, и я понимаю, что Тася, она на полу лежала, просто в белье, говорит, я так замёрзла, я её укутала в одеяло, говорит, я так долго спала. А я ей говорю, ты меня так напугала, мы думали, что ты умерла. Она, нет, нет, я спала просто, очень долго спала

Кто сорвётся этой ночью прямо-прямо с потолка тот не вспомнит-помнит-помнит как дрожит-дрожит рука. Кого в лес в глубокий тянет прямо в дерби заглянуть, чтобы там сову увидеть, чтобы под кустом заснуть. Чтобы там найти болото, и быть с кочками на дне, а когда луна исчезнет — — новолунье — непроглядь, стать лягушачьим ребёнком и скакать-скакать-скакать. Под иголками и мхами тельце девичье лежит, тельце девичье в обрывках сновидений и надежд. Так спокойно отдыхает, здесь будильник не звонит, здесь апрель благоухает, птицы звонкие поют. Тельце девичье растает, станет новая трава, станет тонкими стручками белый ландыш по весне. И пугливые олени будут мимо пробегать, а она всё спит так крепко, а она так крепко спит. Крепко-крепко глаз зажмурив, прислонив ладонь к щекам, тельце девичье волнуясь, разбежится по ручьям, попадёт во все овраги, разотрётся по камням. Будет радоваться солнцу днями, ночью, по утрам. Будет лилией болотной, что вчера была трава, а сегодня жёлто-звонко, колыхается в ветрах. Сова кричит. Куница бежала. Лиса приходила. Дрозд чёрный пел. Пел, пел, улетел. Шаги слышны. Не иди за ней, Не ищи её, пусть. Висит-висит качается, как в колыбели у мамки. А после заката, через сорок минут и птицы петь перестали. 04:30, 25 апреля 2025, лес в голове

Когда мы спим, чёрная дыра тихо щекочет твой нос, мозг и сон, Когда мы не спим, чёрные дыры делают вид, что не для того существуют. Всем любимые дарят звёзды с неба, мне любимая подарила чёрную дыру в ладошке, а потом к ней цепочку. Это вообще дурной тон – зазря с неба хватать звёзды без их разрешения, это каждый возьми, а потом что – на небо без звёзд смотреть? Вы о луне-то подумали? То ли дело чёрные дыры. Если их взять, небо темнее не станет. Моя любимая говорит – по лучу на закате опредили положения солнца к Земле. Посмотри, этот последний луч перед тьмой, как он рисует над морем красное марево, и вот там, где уже восходит луна – рассеивается окончательно тёмно-розовым всполохом. Так ты видишь положение небесных тел в пространстве. Космо-планетарная география. Ночью я думала о тех, кто живёт в пустыне и уже, в своей голове, летит на Марс. Они будут умирать на чужой планете и назад не смогут вернуться. Одна из них говорила (по-русски) – родители гордятся мной, им страшно, но они гордятся мной. Я знаю, что не вернусь, но тут я в любой день могла погибнуть в аварии, а я так – я точно полечу на Марс. А может она и не так говорила, но помню точно одно – она сама хотела и ей не страшно. Не могу не думать. Перед отлётом – им покажут Землю в последний раз? После пустыни они заходят увидеть Нью-Йорк, Гонг Конг, Ниагарский водопад, Каповые пещеры? Будут гладить котят и кататься на пони, как в детстве, объедаясь сахарной ватой? Или они уже попрощались, перед тем, как уйти в пустыню? Я не могу не думать – можно ли выйти на Марс в тонком скафандре, чтобы сквозь него ощутить прикосновение песка к коже, удержит ли тебя это слабое притяжение в тонкой своей атмосфере, пока ищешь загадочные воды Марса, чтобы в них поплескаться ногами. Целая планета пустнынного пляжа без людей, с прекрасным видом на все океаны Земли. One room with a sea-side view, plz. Так бы я это сказала на своём корявом английском. Билет в один конец, пожалуйста. Она будет готовиться шесть лет, но всё-таки, если уже в полёте она поймёт, что не хочет, что она очень хотела лететь и мечтала об этом, она готовила свою психику все эти годы в пустыне, но вот только там, в полёте, увидя в иллюминаторе, все эти берега, линии, вулканы, облака и очертания (и даже Великую китайскую стену) родной планеты, если она передумает, кому сказать это своё нет? Как жить потом, понимая, что в ближайшие поколения, никто не придёт на твою могилу, не потому что не смог, не забросил, как многие могилы тех, кто всё ещё на Земля, но они заросли и цветов к ним не приносят. О них забыли, но её не забудут. Может, потому и летит. Так вот, про чёрные дыры. Любимая знает, что меня часто накрывает паника и тревожность не даёт мне спокойно дышать. Носи чёрную дыру в кармашке, тогда всякий раз, когда тебе страшно, ты можешь скинуть все эти мысли в карман, а она всё поглотит, так же гораздо удобнее, правда? Я тоже так думаю, стало гораздо спокойнее. Когда вы спите, чёрная дыра просачивается в мозг через место в затылке, чуть повыше шеи, там мозг не защищён черепной коробкой. Когда просыпаетесь, она ускользает через сонные веки, а оставляет после себя такой гулкий запах в носу, что первые секунды отходя от сна, мы немного расстерянно смотрим по сторонам. Сколько можно всё это терпеть, чёрт возьми, пора уже наконец взять себя в руки. У вас же теперь есть фотография чёрной дыры, как можно её не узнать. Надо быть только чуток внимательнее и успеть пришпилить к кровати её край булавкой. Так будет гораздо легче, вот увидите. Чёрных дыр хватит на всех. Мы скоро иссушим нашу планету окончательно, будет многа песка для всех, не будет воды и привычной еды, позаботьтесь о себе сейчас, хотя бы вот так. Другие поколения сами разбирутся с тем, как им жить в этом аду, который мы для них создаём. Я не знаю, что можно сделать с этим. Но в моём кармашке прикормленно спит чёрная дыра. Вы только попробуйте, всё станет проще, хотя бы попробуйте. А звёзды пусть остаются на небе, не надо их лишний раз лапать, тем более, если рук после улицы не помыли с мылом. 5:54, 17 августа 2019

Я так хотела убежать от себя и от своей жизни, что готова была идти по трупам. Любой выход казался счастьем. Последняя ниточка держала меня — ниточка твоей любви —. Я хотела, чтобы ты ненавидела меня, Я хотела, чтобы ты выгнала меня, Я хотела, чтобы ты злилась на меня, Я хотела, чтобы ты выкинула мои вещи, Я хотела, чтобы боль поглотила меня и больше ничего не держало. Я бы сбежала, Я бы шагнула, Я бы полетела в это серое небо, Серое московское небо. Чтобы никогда не помнить Взгляд оленёнка Из под круглых очков. Взъерошенные волосы утром Кашу в красных тарелках Лапшу на двоих в форфоровых чашках Нашу прошлогоднюю ёлку Сонную собаку на кровати То, как я тебя обнимаю, А ты спишь тревожно. Ты так тревожно спишь. А я держу тебя. Невыносимо. Невыносимо. Я бы разбила голову. Я предала тебя, А столько пиздела. Про наш дурдом на двоих, Про жизнь без боли. Про наше море, Про зелёные волны. Ты стоишь нагая с ракушкой на груди. Эта фотография высечена у меня в мозгу. Я сделала то, что нельзя простить. Никто не простил бы такого говна. Никто бы не вынес как большая сильная птица превратилась в такую крысу. Настоящую крысу. Ты смогла разозлиться. Но опять не за себя. Ты расскачивалась на стуле и говорила мне всю горькую правду. Такая тоненькая. Я не могла её слышать. Я глотала транки, чтобы не убежать, чтобы не разбить себе голову, чтобы не улететь в это серое московское небо. А ты всё равно любишь. На Новый год ты: – подарила мне Тардис и я ношу её каждый день, сжимая в ладони до боли, чтобы углы врезались мне в руку. — подарила мне плед и пижаму, когда страшно, я кутаюсь в них. — рисовала открытки, где каждое слово — твоя любовь. Где каждое слово — твоя любовь. В этот Новый год ты встретила меня у лифта, после всего, после разбитого сердца, после всего, что я отняла у тебя и замарала. Ты целовала меня и вкус тархуна на губах твоих так сладок. А я пыталась заблудиться в бесконечной ночи в смоге и дыме, я не могла вынести это чудовище, которым я стала. На этот Новый год ты зажгла наш маяк. Мы шли к нему по камням в наше первое лето. Я так скучаю, моя рыбка. Мне нельзя верить, я для тебя опасна. Но я не хочу без тебя. Я иду на свет фонаря, который стоит в твоём книжном шкафу. Моя ниточка, ты меня удержала. Опять и опять и опять. Ты говоришь — я не чудовище — ты никогда не врала мне. Я хочу домой. Дом — это ты. 17:15, 24 января 2022, в НИИ психиатрии, Москва.

Я — чистота, я лунный свет, Я не тепло, Я не ожог, Я мелкий пыльный порошок лучей своих росток. Я лунный свет, я бледный свет, я белый круг в ветвях дерев, я тени чёрные в ночи мешаю с отблеском свечи, я месяц острый, я стрела, от неба выси до окна. До карих глаз твоих. Я жуткий вой среди елей, я — вой надежды, жажды жить, собрав себя в кусках своих — Любить. Я – чистота, я лунный свет, Меня здесь нет Меня здесь нет Но напитавшись навека, я в сердце — боль и чистота. 04:42, вой из сердца, 15 января 2025

Много раз разогретый чай не спасает мой желудок от тошноты. Мои пальцы так мёрзнут, мёрзнет и нос, замерзая на каждый сделанный вздох. Я, наверно, простыла, но я не знаю, как сделать так, чтобы меня не тошнило на каждый сделанный вздох. Я наверное очень труслива, раз мой желудок совершает кульбит на каждый сделанный вздох. Может это расплата, за то чувство вины, которое здесь со мной за каждый сделанный вздох. Я только, что и могу это делать — греть чай за тридцать секунд, проверять свою кружку и греть об неё мои озябшие руки, моё ледяное лицо. Мои щёки горят красным огнём, но ледяные внутри — как мой нос. И моё ледяное нутро. Мои щёки в огне как мой мозг, как мой мозг, как мой мозг. За каждый сделанный вздох, я знаю, что кто-то не сделал его. Сегодня в бомбоубежище Киева девушка играла на скрипке. Я прошу мой мозг не гореть, я прошу мои пальцы немного согреться, я прошу мой желудок немного остыть, я хочу просто дышать и дышать, но я здесь — с холодным огнём на каждый сделанный вздох. Господи, помоги мне выжить среди этой смертной любви. 03:37, 9 марта 2022, #побегимира

Игра в аквариум. Я стою у этой прозрачной двери, машу руками, она подходит: — Чего тебе? — Мне нужна вода. — Вон вода, — она показала на раковину в туалете изолятора. — Мне нужна вода, чтобы пить, — я показываю на чайник. Санитар смотрит в ответ на меня, ничего не сказав, молча уходит. Я пью воду в раковине. Когда в изолятор привели Тоню с её ярко-голубыми волосами, нам дали на двоих жёлтую кружку. После этого можно было стучать в дверь, молча показывать кружку и тогда меня выпускали к чайнику. Позволяли чуть-чуть сидеть в коридоре, пока я веду себя тихо. Много всего. Я не могу сейчас говорить об этом. Но как же бесит, когда люди оказываются в рукодельом аду, без понятных знаков, когда понимание знаков буквально означает, твоё выживание. Но ты радуешься, встречая в аду каждую капельку человеческого отношения. Ты думаешь на второй день: в целом, в этом аду можно и жить, если соблюдаешь, конечно, все правила. Хорошие у них матрасы в этой палате на 10 человек. Жалко, конечно, что тумбочек нет, и все вещи надо прятать в кровати. Но в целом, неплохо. И санитарки сегодня почти не орут. Ну то есть. Конечно, орут. Но не так, как орали другие вчера. Как ты орёшь от ужаса у себя в голове. И пишешь, пишешь: мне нельзя здесь быть, мне нужно отсюда бежать, мне совсем нельзя здесь, я чувствую как мой разум сдаётся, здесь ад, это ад, так нельзя с людьми, кто-нибудь, вытащите меня отсюда, мне совсем здесь нельзя. (Сильно сжимает осминожку в руке, вытаскивает из кармана и прячет обратно, прячет обратно, чтобы не отобрали, как отобрали всё, как отобрали дневник и таблетки, как забрали из дома, как оставили без связи и растерянную отвезли в ад. Осминожка в руке, значит я ещё есть, значит где-то я ещё есть) (Вот и прямо сейчас я потеряла её на кровати и впала в панику. Нашла, успокоилась) Каждый раз я трогала место на груди под ключицами, гладила его на автомате. Не понимала почему. Потом поняла — там висела Тардис на чёрном шнурке. Когда страшно, я зажимаю её в кулак. И сейчас зажала. Зажимаю до боли, потому что боль возвращает разум из дереала. Я писала в блокнот без остановки. На всё отделение у меня у одной была ручка. Я выпросила её у врача. Я фиксировала как мой разум, кричащий от ужаса, сдаётся этой весёлой девчонке, которая умеет улыбаться здесь в аду, шутит со всеми, смеётся с санитарками, угощает их печеньем. Как она с сочувствием слушает одну за другой историю от пациенток. Как говорит с психиатром и потом психологом, сначала гневно, "меня здесь закрыли обманом", но потом включается та другая, которая говорила с врачами десятки и сотни часов, слушая как тяжело, когда не хватает всего. Запись в дневнике: 2 психиатра на 60 человек. ЧТО. ЗА. ЖЕСТЬ. И опять, как и много раз лна слышит эти слова: вы такая молодец, другие бы сдались, а вы выбрали помогать людям. Я кричащая от ужаса, огрызается: давайте без этого, я не могу это больше слушать. Та другая: я пришлю вам европейский опросник по СДВГ у взрослых. Та другая: дайте мне ваш емейл, я напишу по поводу прокладок для пациенток. (Сжимает Тардис, осминожка за пазухой) Это состояние я называю "мышление таракана". Таракан выживает в любой ситуации. Я выживаю в любой ситуации. Иногда разум открывает эту комнату, где я не замолкая кричу от ужаса, и этот крик слышат все. Крик, вой, сопли, слёзы. Всё самое страшное: от нового к самым основам. Незамолкающий крик и вопрос: за что? почему я? почему мне? зачем я ещё жива? В какой-то момент, меня вырубает от боли, я сплю долго-долго. Когда я просыпаюсь, дверца опять закрыта, так, что я хотела. надо написать про лекарства. и пациентам отправить рассылку. не забудь поесть. записала в дневник: утренние таблы выпила, квет 25 мг и нормотипик. Ксюша, ты не в порядке. Ксюша, надо встать на ноги. Ксюша, если кукуха слетит, ты никому никогда не поможешь. Ксюша, сделай загранник. Ксюша, ты в дурке, и это не санаторий. 03:32, 7 апреля 2022 года, в 115 палате НИИ психиатрии.

Санаторий Усилием воли выключила впн. Подумала, что для меня сейчас это как открыть/закрыть ворота во внешний мир, который воспринимается как небезопасный. В котором я могу сильно зависнуть. А мне нельзя. Пространство без впн сейчас — телеграм, ютюб и почта, маркируется в голове как более безопасное (понятно, что это уловка разума), просто потому что я отчистила его под себя, отправив в архив целую кучу каналов. Пока я была там, в большом мире, я накидала себе кучу важных репостов и горсточку дел, помня о том, что у меня мало сил, но. "Ксюша, ты лежишь в дурке, алё, приём, как слышишь". Надо помнить, где ты сейчас и почему ты тут оказалась. Пусть эта дурка только делает вид, пусть в ней есть чутка атрибутов: прозрачные двери в палатах, окна без ручек, кабинеты без ручек. это, конечно, не дурка. максимум – санаторий со схожей системой знаков. Но теперь ты знаешь, что стоит за каждым из этих реликтов. Какое означаемое. Что на самом деле значит быть там — в настоящей дурке. Здесь тебя только не пускают гулять, но это почти везде так сейчас из-за ковида. Быть в настоящей дурке значит — перестать смеятся над мемами. Дурка, ебать — оказалась настоящим человеческим адом. Я не знаю, какого круга. Демоны плачут над изощрённостью человеков, которые сделали это. Или завидуют. Когда санитар кричала: а ну быстро в палату или я запру твою дверь в изолятор (её иногда открывали и я могла посидеть в коридоре, я всегда им говорила: "я только воды попить", потому что это была веская причина. Но на два шага дальше от двери было нельзя. Санитарка у надзорной палаты злилась. Я уходила обратно, в безопасное пространство изолятора, и наблюдала уже оттуда). И когда я увидела эти слова под одним из стикеров, которые мне казались такими смешными ещё в январе, я испытала панику и услышала в голове этот её громовой голос. В первые два дня в настоящей дурке я сильно терялась, потому что ещё не выучила их язык и систему их знаков. Незнание знаков карается очень быстро. Это была как игра. В ней три, может, четыре уровня. С каждым ты получаешь новые привелегии. Я опять спрятала себя внутри и оставила свой разум и тело разбираться, что тут и как, с радостью натуралиста или юной антропологини, записывающей в блокнот каждую мелочь. (Я спрятала себя внутри маленькой осминожки, единственный из моих талисманов, который у меня не отобрали. Тардис я оставила дома, мне так сказали: никаких шнурков и висюлек. Я хранила осминожку в кармане их странного зелёного халата, который мне дали, когда описали все мои вещи и сложили в чёрный пакет. Сложили в чёрный пакет, как мою бабушку после её смерти. Первые часы в изоляторе, ночью, я постоянно держала её в руке. Потом она жила в кармане халата. Я проверяла её каждую возможную секунду. Я знала: если она потеряется, то я тоже исчезну. Я начну кричать от ужаса и не смогу остановиться. Сейчас осминожка вместе со мной смотрит на экран) Уровень первый. Изолятор. Ты можешь: смотреть в окно, ходить по комнате, читать, ходить в туалет внутри изолятора, говорить с соседкой. У тебя: нет телефона, часов, твоих вещей, возможности пить воду. Еду тебе приносят внутрь. Там было даже удобно, если забыть про всё остальное. Ты не можешь: выходить. Я ощущала себя рыбкой в аквариуме. Я махала другим пациенткам и некоторые махали в ответ. Другие решали, что мне что-то надо и звали санитара. Санитар, обычно, была недовольна. Я сначала не знала, что дверь закрыта. Я очень хотела пить. Я встала с кровати и пошла к чайнику, который был так близко — в коридоре, в двух шагах от меня. Я шла бравым шагом, быстрым, уверенная, что толкну дверь, спрошу про кружку и наконец выпью воды. Это было похоже на полёт, который резко прервали. Я толкнула дверь, а она не открылась. Я толкнула ещё раз, сильнее, но она не открылась. И тут я поняла — меня заперли. Я даже не подумала, что это ошибка. Я тогда всё поняла про место, куда я попала.

В 2020, до того, как я легла в больницу, умерли Даша и Дима. Маша из Иркутска умерла, когда я уже лежала в больнице. Я тогда думала, как же удачно, Маша из Иркутска умерла, когда я уже в больнице и принимаю лекарства. Я вышла из больницы, был снег, это было ещё до ковида и из психической больницы можно было выходить в снег и ходить. И я ходила. И думала, как же удачно, что Маша умерла, когда я уже тут, в больнице и снег идёт, снег это хорошо и он белый такой, он пушистится (что делает – пушистится, без мягкого знака). Про то, что Маша умерла, мне написала Лена, Ленуся. Ленуся говорила с ней до последнего, тянула Машу, чтобы не сдавалась. Ленуся потом тоже умерла, но позже, на год и хвостик позже. (11:45, выпила полтаблетки мельперона). Никогда нельзя знать, когда к тебе придут твои мёртвые. Я много думала о бабушке эти дни, а потом поняла, что прошло ровно 10 лет, как я ненавижу фильм "Сумерки". Но это было ночью. А сейчас. Сейчас я думала, что нужно что-то съесть, потому без еды нет головы, и чтобы мне съесть. А в голове: кто умер перед Димой? Я не помню, кто умер перед Димой. Кто-то очень важный. А потом происходит как вспышка, Даша, конечно, это была Даша. Про Диму мне написала в ватсапп его тётя. Он молчал примерно неделю и я писала: привет, ты как. Привет, ты как. Привет. Как ты? Привет? Мне написала в его ватсапп его тётя. А до последнего оставалась какая-то вера, что волшебные лекарства, которых тогда ни у кого не было, которые мне отдали в благодарность из Штутгарта за помощь (там была большая цепочка), а я потом отдала Оле из Питера, а Оле они не понадобились, и мы передали их тоже Оле, чтобы она передала их Диме. Что эти волшебные лекарства, раз они спасли одного человека, то они помогут и Диме. Не помогли. А Даша сама рассказала, что её больше нет. Отложенная запись на странице. Это когда видишь в ленте новую запись от человека и радуешься, а потом понимаешь, что ты читаешь. Самое тяжёлое, когда начинаешь забывать имена. Мне недавно сказали: "У меня никогда не было такой подруги [умершей от туберкулёза]. Это художественный текст!". Я бы многое отдала, чтобы сказать тоже самое. Когда Маша из Иркутска умерла, я уже была на лекарствах. Как же удачно получилось. 12:00, 6 ноября 2024 года #tbmemoryday

Мы — рябь на воде. Я вижу отражение другого лица, я вглядываюсь, но волны не дают рассмотреть. Зачёрпываю пальцами, но лицо ускользает меж ними. Обратно в воду. Тогда я решаю ждать. Когда-нибудь рябь успокоится и я увижу, так? Вот гладь. Но там уже никого.…