Внутренний Тибет

Ля нюит томб сюр ла вилль, Э лез фёнэтр дорм сюр ля сэн. Жё марж анкор сан бут, сан экзиль, Ан шэрш лё ном кё жё нё сэ па. Ля рю с’э плю ви дё мон шан, Лё сэль э пур, лё сэль э луар. Дан мон кальб — ун вьё малах Ки дёман: «Кэ рэстю? Кэ ту вуар?» Жё люи рэпонд: «Рьен, рьен, Сэ сюльман ля руах ки с’энвол». Мэ ля руах диц: «Тю мент, Лё нефеш н’э па мор — иль дор». Э дан ла нюр дю сэнс, Антрэ л’эш э лё нур, Жё сэн ун кёль дэ-эмэт Ки м’апэль пар мон ансьен ном. О Плером, о Софи, Пуркуа ту кэш тон ля миэль? Жё сюи дан лё мон сан фи, Э лё мон с’энфэрм дан мез йё. Алор жё ди: «Ана, Нё мэ лис па сюль дан ла нюит». Мэ лё сэль рэпонд: «Худа, Ля порт э дежа ферме пур туи». Э рьен н’э плю дан ля вилль. Сэман лё вент, сэман ля пёсьер. Жё марж, жё марж анкор ан виль — Э жё тров ля Дьё дан лё сэнсэр. Нур. Эш. Фо. Ля люмьер с’эпан сюр ма пё. Э дан ун дэрнье эклэр Жё сёвиен кё жё сюи анкор.

Не следует путать символ с простой аллегорией и пытаться увидеть в нём выражение некоего туманного и иррационального коллективного инстинкта. Настоящий символизм зависит от того факта, что вещи, которые могут отличаться друг от друга во времени, пространстве, материальной природе и многих других ограничивающих свойствах, обладают и проявляют одинаковое сущностное качество. Потому они кажутся разнообразными отражениями, проявлениями или продуктами одной и той же реальности, которая сама по себе независима от времени и пространства. Потому не совсем верно будет говорить, что золото представляет Солнце, а серебро — Луну; скорее, два благородных металла и два светила — это символы одних и тех же двух космических или божественных реальностей. — Титус Буркхардт, «Алхимия: наука о космосе, наука о душе»

Внешний космос давно перестал быть мечтой фантастов и визионеров. Он уже не так далёк, как сто лет назад — по орбите всё время курсируют спутники, летает космический мусор... Космос больше не манит своей неизвестностью, скорее, он рассматривается как потенциальное вместилище так нужных человеку ресурсов. И, хотя ощущение тайны и сменяется ощущением выгоды, в умах остаётся идея о холодных просторах открытого космоса. Как и океан, космос изучен ничтожно мало. Часто меня мучает вопрос: отражается ли бездна моря в небесной глубине? И всё же, хотя меня и пугает молчаливая бездна, смотрящая на меня тысячами мерцающих глаз, я смотрю в неё с надеждой и чувством тоски по дому. Материя не может быть создана из ничего или разрушена в ничто, поэтому я считаю, что мы родственники звёздам. Созданные из звёздной пыли, мы мечтаем вернуться домой, но кто сказал, что дома нас ждут? Всё это лишь мысли, пришедшие во время ночного созерцания звёздного неба, особенно красивого в первый день убывающей луны.

Не раз я видел, как восход чудесный Сбегает взором светлым по холмам И золотит алхимией небесной Затоны, и лобзанья шлёт лугам, - Но вскоре позволяет тучам подлым Божественный обезобразить лик - И, крадучись, светило с небосвода Нисходит за окраину земли. Моё вот так же солнце утром ясным Мне обещало все богатства дня; Увы, залётной тучей в одночасье Опять оно сокрыто от меня. Но я люблю его и не тревожу; Порой и солнц затмения возможны. — Уильям Шекспир

Настоящей драмой народнических движений, как в Европе, так и в России, является то, что всё это народничество — инициатива исключительно сверху. Кабинетная интеллигенция стремится понять volk, стремится вникнуть в его смысловое поле, иногда даже слиться с ним, как в случае с консервативно-революционным ландфольком в межвоенной Германии, участники которого уходили в деревни, создавая там общины. И все эти попытки «сверху» обречены на провал. Когда интеллигент XIX века приезжал «в народ», народ часто прогонял его со своей земли, не желая слушать истории о единстве, братстве и равенстве. Интеллиенция не смогла понять, что значит «народ» по-настоящему, и всё, что ей на самом деле остаётся, это лишь быть безгранично благодарной этому самому народу за своё существование. Для того, чтобы вникнуть смысл volk'a, к нему нужно принадлежать. А чтобы к нему принадлежать, надо в нём родиться. В этом величайшая драма всех völkische.

Почистил ботов и удалённые аккаунты в подписчиках. Кого случайно снёс, не серчайте, уж слишком вы похожи на нормиса.

Wenn alle untreu werden [Перевод] Пусть все неверны будут, Но верны будем мы; Пред вами мы повсюду — Дозором среди тьмы. Товарищи былые, Кумиры давних лет, Чьи раны боевые И смерть — наш вечный свет. Всегда пребудьте с нами, Спокойны и верны; С германскими дубами Вы верностью равны. Когда-нибудь зажжётся У братьев свет в сердцах, И каждый повернётся К источнику в лучах. Пусть звёзды ваши будут Свидетелями нам, Коль братья честь забудут, Молясь чужим богам. Всегда верны мы слову, Не с подлой мы толпой; Мы честь восславим снова Германии святой! Максимилиан фон Шекендорф. 1814 г.

Waldeinsamkeit (лесное одиночество) Меланхолическо-романтическое чувство добровольного одиночества в лесу.

Вера в повседневной жизни предполагает определённый набор качеств – любовь к Богу, соблюдение Заповедей, следование определённым негласным правилам поведения верующего человека. Часто на вопрос о природе веры, то есть, откуда она, звучит ответ, что вера это выбор, а именно проявление человеком свободы воли в пользу того, чтобы верить, вместо того, чтобы не верить. Однажды я услышал, что верить – это способность. И она либо есть, либо её нет и быть не может. Можно обладать всеми необходимыми качествами, но без особой способности – если угодно, состояния ума, – тебе удастся в лучшем случае мимикрировать под верующего, но не стать им. Без этой способности человек не сможет поверить сердцем, не ища рационального обоснования, а ведь именно такую простую веру можно назвать величайшей добродетелью. Как верит Авраам, заносящий нож над Исааком? Ищет ли он рациональных объяснений своим поступкам и словам Бога, прежде чем отправиться в долгий путь на гору Мориа, чтобы там заколоть единственного сына? Верит ли он, или всё же верует? Мы не можем понять Авраама, но мы можем установить различие между «верю» и «верую». Тот, кто верует, делает это никак иначе, кроме как силой абсурда. Он не удовлетворяется никакими доводами, а сердце его горит пламенем настоящей веры, которая может двигать горы, с которой тысячи мучеников терпели пытки и шли на смерть, не зная наверняка, попадут ли в рай. Может, они и не знали этого, потому что знать – это дело разума. Но их стремления питала вера, и её было достаточно. Слово «вера» имеет латинское происхождение. Это Veritas, истина. Можно ли выбрать истину? И кто, зная, что это истина, выберет не-истину, ложь? Истина ничего от нас не требует – ни следовать заповедям, ни любить ближнего, ни даже любить её. Она просто есть, и мы, казалось бы, вправе следовать ей, или нет. Но самое страшное в том, что у нас такого права нет. Мы либо способны следовать истине, либо нет. И в этом случае любые проявления свободной воли бессильны.

Never kill yourself

В Лхасе мне довелось узнать обстоятельства ещё одного побега, свидетельствующие о трагичности нашего времени. Сто пятьдесят русских белогвардейцев покинули свою родину и пешком прошли всю Россию. В пути они провели годы и годы, познали все тяготы изнурительной дороги. Когда они добрались до Лхасы, в живых осталось только двадцать человек. Власти помогали им, насколько это было возможно, им предоставили бесплатное питание и транспорт. Но по горькой иронии судьбы стоило им достичь Лхасы, как пришлось снова отправляться в путь — в Индию. Так они обошли чуть ли не весь мир, и совсем недавно я прочёл, что все двадцать человек целыми и невредимыми прибыли в Гамбург, откуда они намереваются водным путём добраться до Соединённых Штатов, чтобы там после долгих скитаний обрести наконец новую родину. — Генрих Харрер, «Семь лет в Тибете»