восток-запад

#яндорин тревога александра росла с каждой секундой: он нигде не мог найти якова. хотел и не успел, получается, предупредить, что ему навязали в помощники, а на самом деле в надзиратели, московского дознавателя — наслышан был об их соперничестве. все знали, что греха таить, и старались не упоминать фандорина при якове петровиче всуе. александр совсем не ожидал застать их вдвоем в абсолютно пустой зале, где обычно проходят собрания. именно застать, другие слова не могли описать открывшуюся взору картину. сидели, склонив головы, плечом к плечу и вполголоса обсуждали разложенные на столе бумаги дела. чтобы яков с его паранойей с кем-то так открыто делился материалами? слушал кого-то и согласно кивал? александр ущипнул себя для верности, но наваждение и не думало исчезать. — александр христофорович, — отстраненно поприветствовал его яков, не поднимая головы от бумаг. фандорин молча склонил голову в знак уважения. не успел все же. вот ведь… — почему вы не сказали мне о предстоящем визите эраста петровича? — вот тут яков поднял на александра взгляд, и лучше бы и дальше изучал бумаги, потому что бездонные глаза его впились в александра, и было в них что-то… то ли смешинка, то ли бездонная пропасть. — я бы лучше подготовился. — ну что вы, — запротестовал фандорин, слегка заикаясь. — яков петрович, в-вы и так меня б-балуете! в-вы уверены, что я вас не с-стесню? — чепуху не говорите, душа моя, — яков снова уткнулся в бумаги, вот только тон голоса его звучал иначе. мягче, что ли. — я еще пять лет назад сказал вам, что мои двери всегда для вас открыты. фандорин покраснел и ничего не ответил, лишь заново взялся за перо. пять лет назад… александр почувствовал себя лишним внезапно, чего с ним в обществе якова еще не случалось ни разу.

#беломорозовы леонид не ожидал, что александр — саша — западет в самую душу и прорастет насквозь, как самый настоящий сорняк, вырвать бы с корнем, да не хочется. пусть себе, леониду не жалко. с ним было интересно — как хищнику бывает интересно с хищником. не боялся темноты, смотрел внимательно, склонив голову на бок, изучающе. яркие голубые глаза смотрели прямо в омуты леонида и не проваливался, ишь ты, по краю самому ходил и не боялся сорваться вниз. леонид вообще его не пугал, и это было впервые, это было в новинку. леонид привык отталкивать, если кто не успел убежать — обволакивать мазутом грязи и порока, а дальше как пойдет. саша не морщился, саша не спешил бежать, но и лужа эта леонидовская его не касалась, обтекала покорно и возвращалась к хозяину. леонид пытался — чуть ли не впервые в жизни и за долгие годы — казаться лучше, чем он есть, но прошлого не выкинуть, и оно тянулось за ним кровавым следом. леонид пытался завлечь, затянуть в паутину — у саши была своя размером с город. леонид пытался строить зависимые отношения, привязать, и в итоге сам угодил в свои же силки.

беломорозовы? не хотите? а будет белопчелы чуть позже

#гуронова яков не ожидал и в самом деле, что джакомо окажется пластилином, мягкой глиной в руках: таким чутким и податливым, что у самого голова немного шла кругом. его вело, как от крепкого вина, и на каждое прикосновение он лишь больше раскрывался, позволяя делать с собой, что угодно. среди какофонии языков, что срывались с его губ, яков четко различил «пожалуйста» на нескольких, что были ему знакомы. такая реакция на простое внимание? на удовольствие, доставленное в ответ? яков четко помнит, как, когда джакомо понял, что его же обычное орудие в языке любви обратили против него, у него по коже побежали мурашки. не мог же яков быть первым, кто поставил его удовольствие во главу угла?.. запустил пальцы у основания в мягкие волосы, что струились по плечам, и сжал. не грубо, но с силой: джакомо подался вперед, ближе, но яков и сам тянул его к себе, чтобы прикоснуться к губам, чтобы скользнуть влажной дорожкой по челюсти и поцеловать за ухом, чтобы нежно прошептать на ухо полную бессмыслицу. его хотелось разложить на простынях, как жертвоприношение, и яков, так редко дававший волю своим желаниям, не противился. у джакомо зрачок почти полностью затопил голубую радужку, и нервно дрожавшие ресницы отбрасывали тени в свете свеч. их роман был обречен изначально, но их это нисколько не смущало. они были здесь и сейчас, и им было этого достаточно. и если яков на какое-то время мог стать якорем? для джакомо ему было не жалко.

#гуронова казанова знал русский слишком плохо, чтобы свободно на нем изъяснятся, но уже достаточно хорошо, чтобы понять слова орлова. — опять сказки, — рассмеялся тот, сам не замечая взгляда голубых глаз напротив. история после этого кончилась как-то сама собой без яркого грандиозного финала, потерялась в общем гвалте — как будто и не было её. что было после побега? что с монахом? погоня? всем интереснее обсудить последний писк моды и цену на буженину. когда орлов опомнился, казанова молчал уже больше получаса, наблюдая за ходом разговоров и сплетен. не лился ломанный русский, справленный его любимым prego посреди фразы, не сыпались из него истории, казавшиеся былью. орлов не понял причины, орлов настаивал. — mi scusi, — виновато развел руками казанова, — у меня нет больше для вас сказок. его акцент стал заметнее обычного. острее, резче. он вертел в руках кубок, к которому почти не притронулся за последние полчаса. яков незаметно влился в тесный круг, оттеснил фрейлин императрицы, что строили глазки, подхватил тезку под локоть. так же незаметно украл его у толпы, которая не ценила, не понимала, а потому не имела никакого права им обладать. улица встретила их ночным морозом и бездонным звездным небом. изо рта вырывалось горячее дыхание облачком пара и растворялось в холоде неприветливой россии. казанова долго молчал, глядя на звезды. наконец посмотрел на якова —бездонными уставшими глазами. — я не ложь, — тихо сказал ему одному. почему-то не осмелился в шумной зале. — ce n’est pas… n’est pas une fiction… c’est vrai. c’était le cas… — je connais, — так же тихо ответил яков, не зная, что еще сказать. было слишком тихо и одиноко — двоим — в коляске, что уносила их прочь. яков в который раз подумал, что казанове здесь не место. задумался о том, что тот возможно (совершенно точно) понял это еще в самый первый день. но некуда было бежать и некуда было идти. у казановы — у джакомо — ничего больше и не было за пазухой, кроме его историй, которые он везде умудрялся делать разменной монетой.

#арсенисы в реале у меня пизда. подарок для тех, кто шарит, пусть хоть вам будет хорошо ) ну или плохорошо, это уже как пойдет вместо строчек у мити в тридцать восьмом — не имя и инициалы перед глазами. у него в голове пульсируют картинки вперемешку с табачным дымом и обжигающей глотку с пустым желудком водкой. федя много говорил — о боге почему-то и что его нет. федя верил — как митя наивно и слепо в чистую любовь, когда подписывал протоколы НКВД, оказавшись по ту сторону стола. вера феди оскорбляла, била под дых — не потому что митя еще верил, еще думал, что ему что-то светит. так верить — это насколько в жизни больше ничего не осталось, насколько хотелось выговориться, насколько собственная вера была последним, что держало от грани, за которой безумие и точка невозврата… наверное митя с такой верой в неумолимое и сбывшееся вскрывал вены в ванной. думал, что все. что наконец-то все. федя пил водку, как воду. святую, родниковую — кто ж его разберет. горели в приглушенном свете кухонной лампы небесно-чистые глаза. митя не столько слова слушал, сколько смотрел, и теперь жалел об этом — отчасти. вставало, вставало блядь живыми картинками перед глазами: как федя поправлял непослушную челку, убирал её с глаз. смотрел прямо в душу и говорил — правильные по сути вещи. митя был, если честно, не до конца, до клокочущего в горле желания спорить, какой-то малодушной частью себя, согласен. не озвучивал, ни в коем случае, любое согласие федя принимал с недоверием и сомнением на веснушчатом загорелом лице. не верил. но продолжал говорить. — тебя расстреляют, помяни мои слова, — обещал ему митя, когда в кухоньке его служебной квартиры на набережной становилось тесно от откровений и табачного дыма. когда уже давно перестали проверять, заснула ли надин в запертой комнате. когда стрелка часов на стене уже давно предвещала рассвет. — посмотрим, кого еще первым расстреляют, — смеялся федя. он всегда смеялся над своими шутками, словно привык, что над своими шутками смеется он один. федины губы на вкус были такими же горькими, как возвращение домой. сухими, как маруся и её истлевшая в пепел любовь. поцелуи — рваные, как шрам на предплечье у мити под рукавом рубашки. такими же сладкими, как вкус ошибок на языке. у обоих давно накопилось на девять грамм, просто федины почему-то оказались тяжелее. митя думал об этом в тридцать восьмом. не менее живые картинки стояли перед глазами, когда подписывал собственный протокол со вздохом облегчения. федя, уже несколько лет как мертвый, но от этого не менее живой, смеялся в памяти тихо, чтобы не разбудить ребенка, заразно, так, что и митины губы невольно растягивались в улыбке. свободно. — у нас сделка со смертью, — нараспев, но как-то поспешно, обреченно делился федя в его памяти. мертвый федя, — вопрос лишь в том, кого она заберет первым.

а что-то типа тега под фил/белый у нас имеется или надо опять самому все делать

а что-то типа тега под фил/белый у нас имеется или надо опять самому все делать

#гуроксана по заявке подписчика мертвое, давно уже остывшее в груди сердце словно пропускает удар и застревает где-то в горле, мешая сделать ненужный вздох. оксана смотрит, как кровь сбегает по пальцам якова, несмотря на все его попытки зажать рану, которую этой ночью он не должен был получить. люди хрупкие, люди умирают; оксана это знает слишком хорошо, но она не привыкла видеть раны якова — либо не была свидетелем, видела лишь бинты и зажившие следы после, дразнила, проводя по ним ногтем, либо стала жертвой иллюзии и главной лжи якова гуро. он казался неуязвимым — и жестокая реальность била обухом по голове. оксана выдыхает: облако пара не вырывается из её рта; она смотрит на якова, который, неловко оперевшись на запорошенный снегом ствол сосны, пытается отдышаться, окруженный паром от прерывистого дыхания. — ты с ума сошел? — шипит она, не в силах ничего больше произнести в страхе перейти на крик и выдать их местоположение. яков, возившийся с подолом рубашки в надежде сообразить из него подобие бинта, бросает на нее непонимающий взгляд. — я все еще могу сражаться, — бормочет он, закусывая концы импровизированной повязки, чтобы её затянуть. он дышит напряженно через нос: то ли от боли, то ли от усталости, бежать им пришлось долго и быстро. — я не могу умереть, идиот, — оксана подходит ближе. хотела бы — полной негодования, но выходит — тревогой. — о, — только и выдыхает яков, закончив с повязкой. — ты сказала, что магия ведьмы действует на тебя, и я подумал… он замолкает. оксана отталкивает его холодные непослушные пальцы, изучает пропитавшуюся кровью ткань. думает почему-то не о том, как им дотянуть до утра и ближайшего поселения, а о том, что люди хрупкие, уязвимые; люди ломаются. а еще она думает о том, что яков, по личной инициативе взваливший себе на плечи эту ношу, уязвимее многих. для него нет ничего ценнее чужой жизни, даже её не-жизни, и для него вопрос спасать-не спасать даже не стоит. тем более когда речь идёт о своих. — никогда больше так не делай, — заявляет оксана, хотя знает тщетность, хотя знает, что это до первой же опасности — ей, империи, первому встречному.

новая аушка, в которой якову гуро не до памфлетов пушкина в газетах и не до его ордена, у него противостояние и холодная война с графом орловым, с которым они друг друга НЕНАВИДЯТ

очки сползли на самый кончик носа, и он замер нелепо прямо посреди фразы, открыв рот. тут же закивал послушно головой, согласный на такое предложение, согласный на все, лишь бы забрали из этого ада. — vous parlez français, — только и выдохнул беспомощно. яков расхохотался — добродушно, чего с ним давно не случалось, без тени насмешки. посмотрел надменно графу орлову прямо в глаза и увлек нового знакомого под локоть из залы — прочь от насмешек, прочь от бездумной толпы.

#гуронова по заявке подписчика глаза под красными стеклами очков, которые сползли по переносице куда-то безбожно вниз, оказались почему-то ясно-голубыми даже в приглушенном освещении свеч, а языки пламени отбрасывали причудливые тени, что танцевали пошлые танцы на оливковой коже. незнакомец попытался извиниться сначала на ломанном русском, затем на отвратительном немецком, а после пьяно-шального accidenti! перешел на мелодичный французский, который с его губ срывался без запинки и так шел ему всему — такому же пьяному и шальному. яков выслушивал витиеватые извинения, что-то про чертова графа орлова и парик ломоносова, шарады, вино, вино, снова вино, а потом незнакомца унесло в пассажи про bouleaux magnifiques. яков не понимал, чем заезжего итальяшку так взбудоражили несчастные русские березки, но исправно слушал, продолжая поддерживать того за талию в бархатном камзоле: джакомо (ха!) казанова вписался в него прямо в центре залы и неминуемо упал бы носом прямо в отполированный паркет, не подхвати его яков так вовремя. казанову, о злоключених которого в россии яков был весьма осведомлен, ничуть не смущала такая близость мужчины и тем более чужая рука на талии. он лишь перенес вес, чтобы поудобнее стоять на ногах и быть в силах смотреть в глаза своей…. новой жертве? впрочем яков слушал-слушал-слушал, но так и не в силах был понять: его так пытаются соблазнить, или же просто казанова был таким общительным всегда — без вина или с ним в бокале. пришел к выводу, что одно другому не мешало: казанова вроде вел беседу (монолог скорее, который уже повествовал о побеге из неприступной тюрьмы пьомби и о долговой тюрьме во франции) с ним, но успевал при этом обворожительно улыбаться скользящим мимо дамам — с кавалерами под руку или без оных, — которые прятались от него за цветастыми веерами, но успевали многозначительно стрелять в ответ блестевшими озорно глазками. якову, у которого день не задался еще в понедельник, а к концу недели вся его дневная и ночная беготня по городу стала напоминать запутанный клубок ниток, стало вдруг смешно — до желания истерически расхохотаться прямо здесь, в этой зале. не позволила лишь многолетняя выдержка и остатки самообладания, которые таяли, как снег, при взгляде на эту белозубую улыбку. яков искал на балу нечисть, на худой конец — одного из убийц, лишь по этой причине счел нужным засвидетельствовать почтение хозяйке в летах. не нашел ни того, ни другого; уже, подавив вздох раздражения, направлялся к выходу, когда в него вписалось яркое пятно с бокалом в руках. казанова был нелеп и смешон: не как бывают смешны некоторые глупые необразованные люди, нет. увы, весь его грех заключался в том, что он не вписывался в разношерстную публику бала российской империи. он был образован и чрезвычайно начитан, но все его области интересов не находили отклика. он знал несколько языков, но именно те, которые он знал хуже всего, были здесь в ходу и разменной монетой. здесь все искали места под солнцем, но он, дитя солнечной венеции, искал лишь легкой быстрой наживы, чтобы в тот же момент спустить это все на сиюминутные удовольствия и вновь остаться без гроша в кармане. он мастерски рассказывал истории, которые казались сочиненными небылицами, но вот незадача: его немецкий был чрезвычайно плох, он говорил с запинками, долго подбирал слова, и весь блеск и лоск его приключений терялся в его попытках переводить самого себя. якову казалось, что уже не он, а его держат надежно в своих руках: казанове несказанно повезло, что яков знал французский, на который тот перешел то ли от чрезмерно выпитого, то ли от отчаяния. яков молчал и чувствовал, как чужие пальцы впиваются ему в предплечье: последняя надежда, за которую утопающий хватается, как за соломинку. и яков не выдержал. яков позволил себе улыбнуться абсолютно искренне — так, как улыбался одному-единственному человеку во всей российской империи. — impressionné par vos histoires, mon chèrie, — промурлыкал яков, — mais seriez-vous prêt à poursuivre la soirée dans un cadre moins informel? на казанову было жалко смотреть.

возьму первые пять заявок с указанием пейринга и описанием ситуации 5/5

#гуронова очень (!) вольная трактовка истории, канона гоголя, местами пророка, а также мемуаров казановы в 12 томах со словом charlatan новый знакомый джакомо, говоривший на французском, за что джакомо уже его полюбил, был в корне не согласен. ему больше импонировало imposteur, и джакомо не нашел в себе сил спорить, впрочем не видел особого смысла: яков действительно был виртуозом. наблюдать за ним на вечере было сплошным наслаждением. якова забавило, что они тезки. его забавил и сам джакомо, натолкнувшийся в россии на холодный немецкий, который не так хорошо понимал, вместо ожидаемого легкого французского, что уже говорить про итальянский, оставленный в солнечной венеции. при этом яков не потешался и не злорадствовал; подперев рукой щеку, он слушал рассказы джакомо. говорить джакомо любил. наслаждаясь возможностью пережить заново свои приключения, он говорил — и оказывался не здесь, а совсем в других местах: в риме, в англии, франции, испании… самое главное, что делало якова таким ценным слушателем? он не смеялся. он не ставил под сомнение все те необычные приключения, что градом сыпались с уст джакомо. про часть из них он даже слышал, просто не знал, кто был главным виновником. яков в качестве сладчайшей расплаты брал джакомо с собой, на все самые интересные с точки зрения джакомо вечера, где придворные собирали слухи и слушали его, открыв рот. яков был прав! они готовы были ждать, пока джакомо совладает с немецким, они готовы были и сами вспомнить французский! яков учил его не просто играть в карты, а выигрывать. он напоминал джакомо не то старика брагадино, не то маркизу д’урфе, к которым он питал самые теплые чувства. без капли чванливости или нравоучений он говорил о том, что джакомо прожигает жизнь, но тот лишь разводил руками, мол, что поделать. яков однажды сказал ему, что у него улыбка честного мошенника и ему хочется верить. — même si je sais que vous me menez, mon chérie, — продолжал он, уличительно указывая на джакомо. джакомо не оскорблялся, потому что якову он никогда не врал. он сначала предлагал, а потом в открытую умолял — faire une petite folie. яков сдался не сразу — с тяжелым вздохом. но какая это была folie! из россии джакомо уезжал все так же без гроша в кармане, как и приехал, прекрасно понимая, что сюда он больше никогда не вернется — не в этой жизни. увозил он с собой воспоминания о том, как чувствовал насмешливый изгиб тонких губ на коже темными зимними зимами.

#плевагуро яркое пятно в виде плевако с пышным букетом алых роз александр замечает сразу — нельзя не заметить. стоит по своему обыкновению: весь с иголочки и с широкой улыбкой, кого-то высматривает. значок адвоката на его лацкане оскорбительно ловит отблески. — интересно, — тянет задумчиво яков за плечом, поудобнее подхватывая трость. к удивлению александра — обходит его по дуге и приближается к плевако. о чем-то недолго переговариваются с теплыми интимными улыбками, после чего плевако вручает якову букет, отвешивает картинный поклон, полный позерства, и удаляется без лишних слов. яков смотрит ему вслед, бережно прижимая букет, за которым его едва видно, к груди. блестит его неизменный рубиновый перстень, перекликаясь по цвету с нежными цветами: донес ведь плевако по морозу, не испортил, сохранил. — он что-то хотел? — интересуется александр, не в силах совладать с любопытством и уколом ревности. — ничего, александр христофорович, что самое удивительное, — яков занят цветами; рассматривает их с толикой удивления на лице, которое ему совсем не свойственно. — абсолютно ничего, представляете?

#тартемниковы ау со стеклом и комфортом. все, как просили лешу анатолиий находит на полу. не спрашивает, что случилось, и так понятно. садится рядом на корточки и убирает прилипшие к мокрому от пота лбу волосы, пальцами проводит по сведенным на переносице от боли бровям и подрагивающим ресницам. расплата за овации себя ждать не заставила. — помочь с уколом? — спрашивает тихо совсем, с лешей никогда не угадаешь: то согласится, то к черту пошлет весьма витиеватыми выражениями. леша отвечает не сразу: не открывая глаз, одними пересохшими губами шепчет тихо «да». поднимаются вместе медленно, через шипение сквозь зубы и превозмогая боль. до постели всего несколько шагов, но они кажутся вечностью. анатолий помогает лечь на живот, задирает футболку и считает зачем-то взглядом позвонки. не понимал бы — давно уже читал бы лекции о том, что нельзя себя так истязать и ненавидеть за прошлое, которое не изменить, но он понимает, даже слишком хорошо. обезболивающее действует не сразу. анатолий сидит рядом и молчит, пустые слова и обещания леше никогда не помогали. чувствует жар чужого тела — плечом к его бедру. сгрести бы в объятия, но нельзя, но никак. остается только быть рядом. — завтра после школы пойдем в парк, клэр давно просит её с валерой познакомить, — предлагает, проводя по острой линии плеч ладонью, словно ему под силу смягчить одним прикосновением сведенные мышцы. леша фыркает, но не спорит. леша рукой слепо нашаривает анатолия и вцепляется пальцами в ткань брюк.

господи, какое идеальное попадание в то, что я хотела передать 🥺

А вообще сама зарисовка ощущается, как тонюсенькая (плёнка/сетка/я не придумал название, но как будто бы вот из мыльного пузыря нечто) под названием доверие, на которую лёг Яков, лишив себя любой страховки

#плевагуро продолжение вот этого, написано для и по разгонам с blue_eyed_edit николаю, несмотря на всю его уверенность, оказалось мало — слушать молчание якова и слышать в нем слишком много. о, яков не обрывал себя на полуслове, не запинался вдруг посреди…

пов: на тренировку к тарасову пришел темников #тартемниковы