евшенко

Как мы тревожимся. Благо, не видит Бог. Как у нас получается, Жить в полусне серебрянном, Пить благодать, как каву, Небо к губам прикладывая, Мять под собою атлас, И всё равно тревожиться? Страшное несоответствие. Как мы тревожимся, Ты замечал как странно Я убираю волосы, Пальцы к вискам прикладываю, Вещь на себе щипаю, Пятна ставлю на шее? Да? Мне это не видится, Я занята тревогами. Я занята наблюдением: Вижу, как ты тревожишься. Это меня приводит В страшное оцепенение. Ворох предощущений. Как мы тревожимся – Это я знаю, это мне Объяснять не приходится. Это же разумеется. Как мы не приостановим Этот побег – вот главное, Что меня так встревожило. Как мы еще продолжаем, Если мне равнодушно, Где нам с тобою головы Сосредоточить лбами? Где обвенчаться лаврами, Где высаживать травы, Где замыкать в единую, Нить наши взгляды длинные, Где нам мосты перебрасывать, Где прикасаться к воздуху, Прятаться и ночлежничать. Знаешь, это ведь может Быть и пустыня. Кажется Если я эту мысль Так глубоко впитаю, Что ты заразишься ею, Как островной болезнью, Новой для открывателя, Может тогда мы просто, Просто, Мы с тобой просто, Перестанем тревожиться.

Мой город бледен. Его бледное лицо, Как после сна в нетопленой передней На узкой лавке. Чистою пыльцой, По плоскостям и длинным силуэтам Большие капли. Цвет его зрачков, Открытых медленно откинувшимся веком, Как цвет стекла, когда вползает на окно Оттенок неба. Мокрая щека – Большая площадь. Лоб – прозрачный пруд, И рябь воды – взволнованные складки. Почти проснулся, это я бужу, Его, гремя отколотой брусчаткой? (выполняю задания из ече, потому что мне нельзя)

Вы знали, что я сужу Ече?

Мы любим все числа, в которых есть цифра два, и мы очень любим канал Евы Никель. Так получилось, что с разрывом в двадцать баллов побеждает она.

Вижу спящей себя, на пяти камнях: На одном голова, на других четырёх – Позвонок, правый локоть, колено, плечо. Гроздь очитка цветёт в ступнях. Это сплю я, как в мифах одно из божеств, Сохраняет симметрию сотен начал. И похоже, что сон мой неровен, рука На весу превращается в жест. Это сплю я, уставший, живой человек, Опустившийся в странную только постель. Говорят, так корабль, зашедший на мель, Тоже спит, противляясь волне.

Мысли о смерти (самые обыкновенные) Когда я засыпаю, то всегда Я вспоминаю смерть. Я помню, как она Мне заглянула в самое лицо, Но страшно что У ней всегда глаза Закрытые. И всё равно глядит. Зеленовато-бледная она. Я засыпаю, смерть пытается меня, Той жалостью, Которая к живым, Душить. И душит. И теплеет за виском, В ладонях влага, лоб уже горяч (все признаки живого), я смотрю Ей в переносицу, И в самый крайний миг, Когда меня уже заводит память В пределы тех минут.. Мой ангел – его лик – Меня уводит за руку оттуда., И отдаёт мне мысли о тебе, Как будто бы в подарок. Но сурово Меня одергивает прежде за плечо: "За что ругать меня?" – я думаю – "Ругай.." Но он в меня так терпеливо-долго смотрит, И говорит мне: "Помнишь: рай".

В каждом маленьком мальчике вижу тебя. Стали тонкими нити – не спрясть ничего. И ослабли узлы. Разве только смотреть Остаётся на то, что нарушить нельзя. Череда узнаваний: оборванный след Продолжается там, где увидеть не ждал. Слышишь, бьёт по железу вода, не уснуть? Помнишь, был ты в зенит преломляющей свет Удивительной раковиной? За углом, Где всегда что-то есть, но не видишь еще – Обязательно ангел, отец или друг, Просто прячется: шелестом, ветром, лучом. Слово гнётся дугой, когда голос, как медь Дребезжит, и в руках нету силы на знак – Это жалость, которая где-то взялась, И не вырвать, не преодолеть.

*** Тринадцать оттенков синего цвета: Первый: когда умирает где-то Звезда. Это самая бледная нота. Второй: когда умирает кто-то — Виски синеют. Но больше о смерти Я не скажу. Всё важней, что перед Ней. Это будет оттенок третий: Солнце, прежде чем встать над твердью Нашей земли, запускает в поле Зрения, что застаёшь поневоле — В долгой бессонице, длинной дороге. Цвет катарактовый и волоокий. Этот — четвёртый: им красятся стены Всех декораций, убогий нетленный Серо-лиловый. Я больше не верю Этому цвету, и дом мой не будет Тронут им. Пятый: как окна в каюте, Круглый и сизый — то полухрустальный Цвет моих глаз, когда тысячей жалоб Проклят мой рот, и я суетно плачу. Дальше шестой: он иссиня-прозрачный. Просто — твои надзапястные вены. После седьмой: когда катится пена, Следом ее догоняет оттенок Той синевы, что бывает у моря, Если оно оставляет зазоры Меж глубиной и небес белизною (То, что у нас называют волною). После — восьмой, это фильтр софита, В светочувствительный глаз мой зашитый: Он освещает героям лица. (Цвет магического реализма). Тень от него, что ложится на стену Тëмным резным моим обликом – это Будет девятый. И он же в канавах Тёмные воды и синие травы. Вот еще синий — десятый — когда-то Стены в твоём обескровленном доме Синими были. Ты помнишь? Не надо. Следом: за шумным размашистым громом, Напоминающим каторжный кашель, Вдруг опускается нá землю страшный Ливень, и тоннами синих топазов Падает в ночь на испуганный город Полутонами Охотского моря. Это — одиннадцать. Мало осталось: Два. И двенадцатым будет чернильный Цвет, когда пишешь не глядя, стараясь Строки держать, слова мимо не вылить, Только проснувшись увидишь, что буквы Неразличимы. И разве что руки Помнят ночные стихи, но не спросишь Рук, и не вымолишь рифмы у пальцев. К мёртвому — больше нельзя прикасаться. Пусть за тринадцатым будет из синих Самый неясный, но неоспоримый, Самый прозрачный, но тёмный и даже К чёрному близкий, он мутен и влажен. Это есть то, что ты видишь, когда Ты в полусне закрываешь глаза.

(я люблю Литр, это правда)