А у нас — тошнота, а у вас?

Обычная трагедия недостаточности и снобизм экзистенциалистов. Как стать человеком, в котором всегда всего достаточно для хорошей жизни? Отвечу сразу, коротко и категорично: никак. А дальше продолжу про ожидание чуда, взросление и про то, почему я не люблю экзистенциалистов. То тут, то там психологам и обывателям встречается истёртая чужими мнениями тема про чудеса, которые психология делает с людьми. Одни чудеса обещают, вторые ждут, третьи открещиваются от них, а четвертые наглухо игнорируют сам факт волшебства в жизни. С лёгкой подачи социальных сетей, ожидающих называют инфантилами, а обещающих – инфоцыганами. И тех, и тех негласно принято поругивать и стыдить – мол, ишь, чего захотели, в сказку попали, да как красиво зарабатывают на обмане. А ещё и те, и другие схожи между собой не только первыми буквами в названиях-обзываниях, но и в восприятии человека, т.е. объективации как себя, так и другого. Быть холодильником с инструкцией и номером мастера по ремонту в записной книжке всяко проще, чем человеком со всеми вытекающими из человеческого существа беспорядочными характеристиками. Представим две удалённые друг от друга точки – сияющее чудо и нужда в чуде, а между ними неутолимое страдание. Настоящая трагедия разыгрывается с человеком, который ментально высадился между станциями «Чудо» и «Нужда в чуде». Он много плачет из обиды и рвёт на себе волосы, меряет шагами бесконечность своей нужды и никак не дождётся того самого поезда. Об этой трагедии мало пишут, редко говорят и совсем не интересуются у инфантила, каково ему там живётся изо дня в день. Чаще журят за безответственность и выдают советы о том, что сделать, чтобы зажить наконец по-человечески. Воздействия такие беседы не имеют никакого. Дело в том, что многие из тех, кого мы зовём инфантилами, достаточно хорошо знают, как правильно жить, но уверены, что не обладают никакими достаточно хорошими качествами, чтобы жить вообще. Поэтому одни прячутся, а другие ищут вовне: через что бы или даже через кого бы обзавестись наконец внутренним содержанием, дающим и право, и силу, и возможности. Пожалуй, самый пугающий меня пример такого поиска – это рождение ребёнка-припарки для родительских ран. Смысл такого малыша в том, чтобы залатать собою душевную дыру его матери и быть тем самым ею поглощённым. Трагедия недостаточности – не заезженная тема для публикаций психологов, а массовое бедствие. Слепивший поколения семей жуткий клей из остывшей магмы несостоявшегося горя. Нечего и удивляться популярности инфоцыган. Они соблазняют страдающих речами о чуде освобождения – освобождения от самих себя с обязательным превращением в кого-то правильного и достаточного. В конце концов ничего не получается не потому, что чудес не существует, просто никакое чудо само по себе не властно изменить человеческую реальность. Позитивный настрой, аффирмации, именитые психологи, сенсационные техники, поиски причин и следствий из детских травм будут бесполезны, пока горе о неизменяемом не возьмёт своё время и не займёт своё место. продолжение в комментариях ↘️

Объявляю набор в терапевтическую группу!

Преждевременность, терапевтический эгоизм и безрезультативность длинной терапии

В последнее время я стала делать фотографии на память, хотя раньше такое не практиковала. Фотография была для меня чем угодно, кроме напоминания о прошлом: о событиях, о людях, обо мне. Хотя изредка я и запечатлевала моменты и места – раз все так делают, я тоже буду, – смысла в этом действии не находила. Зачем, если я всё и так помню? У меня же отличная память! На память я по-прежнему не жалуюсь, но заметила, как фотоальбом в телефоне пополняется кадрами, сохраняющими мои воспоминания. Я спросила у себя, что всё это значит, и вдруг вместо ясного ответа из умных слов, почувствовала себя маленькой, а мир – большим-пребольшим, таким, какой я не способна вместить в мою человеческую память. Кто бы знал, как я опешила. Никогда прежде я не была для себя маленькой и не разделяла обывательские толки о том, что человек – песчинка во вселенной, крупица мироздания, капля в океане, пыль на сапогах судьбы и прочая, прочая. И вот она я, песчинка, маленький человек в большом мире. В июле мне исполнится тридцать четыре года. То есть тридцать четыре своих года я уже почти прожила, и в июле начну жить тридцать пятый. Сдаётся мне, что сейчас я совершаю открытие, могущее случиться только соразмерно возрасту: я становлюсь старше, но больше я уже не становлюсь – больше. Теперь я не расту, а проживаю середину жизни как она есть. Затем я начну стареть. Мои тридцать четыре года были насыщенными, и я считаю, что неплохо управилась с жизненными приключениями. Я горжусь собой, удовлетворена текущим положением и люблю своё нажитое-пережитое. При всём при этом вместо того, чтобы обозначить себя большой и сильной, взрослой и могущей, я вдруг нашла себя маленькой – в большом мире. Здесь мне вспоминается мой зимний текст «Сон о мёртвых белках: чем меньше знаешь, тем крепче спишь. Об устройстве мира, ужасе и одиночестве». В нём я описывала, каким мир представлялся мне в детстве, и размышляла о том, как и при помощи чего я властвовала над ним. Будучи маленькой, я управлялась с реальностью через детские фантазии, да и вообще была намного уверенней в своём мнении о собственной значимости и силе. В детстве сама для себя я была огромной, раздутой, точно рыба фугу, от усилий выжить, а спустя половину жизни сдулась до человеческих размеров. В общем-то, волнообразная история с весом моего тела отлично вписывается в то, о чём я говорю. Уже к одиннадцати годам я весила больше ста килограммов и все последующие годы худела, снова набирала, худела и набирала, а сегодня привыкаю к тому, как естественно, без всякой цели худеть ради похудения, я кардинально уменьшилась в размерах – в прямом и переносном смысле. Ещё какое-то время назад я была уверена, что с миром необходимо что-то делать: справляться, привыкать, играть, бороться, сравниваться и много чего ещё на выбор в тот или иной день под то или иное настроение. То же самое и с другими людьми, и с собой. На пороге тридцать пятого года я вопросительно поднимаю бровь: а зачем? Мир есть мир, люди есть люди, а я – есть я. Напоенная ужасом и восторгом, моя страна детства позади. В поле взрослости мне привольно и есть чем дышать, а на горизонте уже виднеются прохладные горы старости. Мой шаг к ним неутомим, и ничто не остановит меня, кроме внезапной смерти, неожиданность которой пока что необорима для человечества. Хотя я по-прежнему всей душой люблю идеализированный образ сильного и красивого человека из текстов Айн Рэнд, атланты мне теперь не кажутся ни абсолютным явлением самости, ни сакральным опытом переживания себя. Понемногу сакральность силы уступает место сакральности атома. Человек не победитель, но и не проигравший, – все люди смертны, – и я вместе с другими. Воображая себя не атлантом, но атомом, я закрываю глаза и вижу свою человеческую смерть. продолжение в комментариях ↘️

Постарайся! Про страхи, усилия и сомнение в своих чувствах: из личной истории к честному разбору Когда в июне прошлого года я пришла в тренажёрный зал, я с трудом жала от груди две килограммовые гантельки. Не так давно сломанная и сросшаяся рука подводила меня: тряслась и ходуном ходила – мышцы были слабенькие, тряпичные. Ничего, утешала я себя, сколько и как могу, столько и так могу. К счастью, карстовый провал между реальными возможностями и идей о возможностях меня не удручал. Хотя так бывает, что иной человек попадает в капкан несоответствия идеи о себе и действительного положения дел. Мы, люди, способны годами жить в неразрешимом страдании: никак нельзя ни ногу оставить, ни капкан снять. Но чтобы выбраться, придётся потерять кое-что намного большее, чем нога или рука – мечту о совершенстве. Несколько месяцев или даже полгода тренировки так утомляли меня, что на весь оставшийся день я физически выходила из строя, а морально могла пребывать в дымке усталости. Я бодрилась как могла, накрепко решив не сдаваться и привыкать к нагрузке столько времени, сколько мне для этого понадобится. Хотя в моём обывательском мышлении и посеяны зёрна избегания из сорта «если не зашло сразу – бросай, это не твоё!», я всё-таки решила применить к тренажёрке силу воли. Мне понадобились время, усилия и постоянство, чтобы сегодня я уверенно брала со стойки пятикилограммовые гантели и без всякой тряски жала их от груди по три размеренных подхода, ощущая удовольствие от напряжения и силы мышц. Каким-то очередным тренировочным утром, укладывая гантели на их место, я смекнула, что вообще-то система из времени, усилий и постоянства работает для приобретения любого навыка, будь то физического, ментального, морального, психологического и проч. Это не новость и ни для кого не инсайт, однако ж всё гениальное – просто. Прямо сейчас я готова назвать эту систему одним простым, но таким противоречивым словом – старание. Стараться сегодня не принято. Старание, благодаря наставительному воспитанию прошлых поколений, стало синонимом угнетению, а равно – насилию. Заповедь «постарайся!», часто для убедительности, сопровождающаяся ударами ремня и/или резким обидным словом, стала пугать. Усилия отвращают от себя человека, вместо них мы пускаемся в тщетные поиски какой-то там свободы, где всё как-то само. Потому что если вдруг не справлюсь, что тогда: ударят, обругают, накажут, осудят, отвергнут? В мире старающихся детей и ожидающих результатов родителей всякие усилия безопасней исключить, нежели пожинать плоды своего бессилия на ковре разбора полётов. Хотя дело здесь обстоит проще некуда, а формула страха широко известна социальным сетям (не будешь стараться = тебя не будут любить), суть по обыкновению не в том, что происходит, а в том, как оно происходит – через накрепко въевшийся страх потери связи со значимым человеком. Слепой страх овладевает нами, а мы в свою очередь всецело отдаёмся ему, и тогда уже мы заняты не делом, к которому нужно приложить усилия, а своими большими переживаниями об этом деле. Проще говоря, вместо того чтобы выстраивать какое-то отношение к вешнему занятию, мы переключаемся на отношения со своим страхом – и замыкаемся в своеобразном вакууме внутри себя. То, что должно работать как система безопасности, схлопывается в ловушку. С философской точки зрения в этом месте перед человеком возникает развилка: поставить страх под сомнение или слиться с ним в панической пляске? При этом выбор человек совершает всегда, даже не обдумывая и не осознавая его. Незнание, как водится, не освобождает от ответственности за свою жизнь, а ответственность за свою жизнь каждый из нас представляет и ощущает по-разному, и это не всегда осознанный выбор. продолжение в комментариях ↘️

Про Опыт

Зависть к чужой уверенности, стыд и животворящие сомнения. В обиходе принято искать, учиться и завидовать уверенности. Говорят: «а вот он(она) всегда уверен(а) в себе, своём мнении и т.п.» – и это априори считается хорошим для человека, – своеобразная аксиома правильного социального поведения. Если взять на веру то, что говорят вокруг, я безусловно побегу за своей уверенностью, которая светит, но не греет где-то далеко-далеко, где идеальные идеи воплощаются в лицах других людей. И всё же, я позволю себе сомнение: а так ли хороша уверенность, как её малюют? Возьмём, к примеру, уверенность выживающего. Человек, поставленный в условия борьбы за жизнь, права на ошибку не имеет. Его шаги продуманы до мелочей, быт педантичен, поведение аккуратно, знания о мире отточены как хирургический скальпель и проверяются, натираются до блеска изо дня в день. Выживающий человек боится умереть – во имя сохранения жизни он должен самому себе неукоснительно блюсти и укреплять уверенность в себе. Эта уверенность произрастает могучими крепкими лозами из жирной почвы страха. А теперь уменьшаем катастрофизацию борьбы за физическую жизнь до катастрофы борьбы за жизнь моральную, эмоциональную и ментальную. Человек, живущий и глядящий на мир из психической травмы, ведёт ту же войну с одной лишь разницей – мизансцена боя разворачивается в его внутреннем мире, а не во внешней реальности (хотя внешнее охотно подтягивается следом). Уверенность травматика вырождается в категоричность, ограниченность, озлобленность, ожесточённость личных границ и представлений о мире и других людях. Сила в сопротивлении, воля непреклонна – травматики уверенно прут вперёд. Поверхностно всё выглядит просто замечательно. Драйвовые качества для активной жизни человека, владеющего собой и ситуацией. Однако, если прикрыть глаза и ощутить, откуда заправляется сей двигатель, мы обнаружим страх, если даже не ужас, а там, где страх и ужас, там же хроническая боль – страдание без конца и края. продолжение в комментариях ↘️

Самые страшные минуты в терапии Самые страшные минуты в терапии наступают после слов: «говорить не о чем». Не потому что психолог застыдился: не помог, обидел, перегнул. Не потому что испугался потерять клиента или у последнего всё наладилось, и пора заканчивать работу – всё это случается так же часто, как и то, о чём я хотела бы сказать. Самые страшные минуты в терапии – это когда говорить не о чем, потому что травма не умеет разговаривать. Травма живёт в человеке как бессловесное нечто и пожирающее ничто. В сущности травмы, будь она хоть психической, хоть физической, клубятся только чувственные характеристики и невербализованные ощущения: боль, ужас, одиночество, беспомощность. Вот и всё, что есть, когда говорить в терапевтической паре вдруг становится не о чем. Боль всегда есть боль: пульсирует, режет, колет, ноет, стреляет, жжёт; она вбирает внимание, буквально убивая радость. Любую боль никто на свете не способен утешить – боль, равно как и свою жизнь, всякий человек проживает в одиночестве. Откуда тут слова – только боль и восприятие боли. Когда боль не утихает, мы так или иначе научаемся с ней управляться, привыкаем, сживаемся. Человек покрывает себя прохладной глиной из реакций ярости, избегания и ступора и лепит из них неплохой панцирь. Чтобы не падать на дно беспомощности, чтобы иметь хотя бы что-то против клинков ужаса, и чтобы хотя бы чем-то прикрыться от холода одиночества. И вот нам становится не о чем говорить, ведь о боли нет смысла разговаривать, иначе это сродни переливанию из пустого в порожнее. Боль можно и нужно переживать, а поначалу хотя бы мельком взглянуть на очаг. Окунуться в неё сразу с головой вряд ли хорошая затея. Когда в терапевтической паре становится не о чем разговаривать, мы, вместе испугавшись каждый своей беспомощности, вместе же отдаём боли часть реальности. Да, болит вот здесь и здесь. Да, болит и не проходит. И всё-таки наша жизнь продолжается – и боль в ней тоже жива. Возможно, теперь нет необходимости травматически отщеплять её в бессознательную пустоту. Когда больно – нормально плакать и молчать. Неспроста человеком придумана минута молчания как символ горя утраты и оплакивания памяти. Самые страшные минуты в терапии потому и такие страшные, что в них мы теряем всю силу, на которую способны наши слова.

мои контакты ✳️номер телефона: 8(909)459-35-12 ✳️профессиональная страничка: https://www.b17.ru/jardenajakovleva/ ✳️мой взгляд на мир через фотографию: vk.com/jardena ✳️дублирующий канал в макс: https://max.ru/join/ipX4VFYbtiiJ3ZZUA6Bpd0XunYi8WmRYcTqRJfFPgho