៸៸ fleur de mer

а че все в интернете поздравляют калюжного, но не поздравляют панечку. я понимаю, что сравнивать самого лучшего человека этого поколения и калюжного нельзя, но все же. имейте совесть

все забыли про день лизера панечку с днём рождения!!!

Потому что это началось после цунами, когда «В мире нет никого, кому бы я доверил сына охотнее, чем тебе». И достигло пика в больничной палате, когда «Никто не будет бороться за моего сына так, как ты. вот, чего я для него хочу». прочитать; #бадди.

Он по дороге растерял все желания, кроме одного: чтобы Ваня ответил на его входящий. Даже если Боря уже с полгода записан как «НЕ БРАТЬ» или стерт с телефона совсем. прочитать; #хэнкисы. часть текста связана с частью этого.

Баку не хочется слышать «Эван», потому что он не единственный на курсе носит это имя. Потому что это имя напоминает ему о родителях чаще, чем хотелось бы. О том, какие они бескомпромиссные. О том, какой он для них невидимый, почти прозрачный. «Отец с матерью считают меня неудачником, но это не так. Не так. Я кем-нибудь стану. Просто пока я не знаю кем. То, как они смотрят на меня... Сквозь меня. Я больше не могу это терпеть». Поэтому он берет сокращение от старой-доброй фамилии, которая напоминает ему о самом дорогом человеке. Он посылал ей на адрес больницы чертовы открытки после каждого скопа значимых событий, думая, что это поможет поддерживать связь, но она ни разу не ответила. Мэдди даже не звонила, хотя он ждал, что она сможет передумать и отправиться с ним на край света. Туда, где они забудут обо всех, кроме друг друга. И конечно, она возвращается спустя время, довольно спонтанно. Когда он ждет уже не ее, а Эбби, ставшую довольно ценной и дорогой сердцу женщиной. Бак знакомит Мэдди со своей новой жизнью, впуская ее с распростертыми объятиями, но все снова идет не так. Она хранит тайны от него ради этой пресловутой безопасности, но это злит. Какой из него спасатель, если он не может защитить собственную сестру? Даже потом, когда в истории с Дагом поставлена жирная точка, в их семейной жизни открывается новая завеса тайны. Страшной, мрачной и делающей Бака таким беспощадно одиноким годами. О которой не говорили родители, хотя он научился ничего от них не ждать. О которой не говорила Мэдди – вот, что ранило его больше. Они ведь давали друг другу слово. Преградой между ними становится пожар, в котором Бак снова бросается на помощь в совершенном безрассудстве, паралельно вспоминая о том, как дважды Мэдди бросила его. Ему кажется, что это повторилось снова, но она в том же городе, на соприкасающейся работе, беременна от его лучшего друга – совсем рядом. И все же Бак не может избавиться от чувства, что его предали. Это жрет изнутри. До тех пор, пока Чимни не рассказывает ему ту часть чужой истории, о которой Мэдди ничего не хотела говорить «во благо». Это двигает Бака ко взрослому решению обсудить проблему и примириться с самым близким человеком в своей жизни, которого будет так глупо ранить обидой, возросшей по большому счету из-за ошибки их недостаточных родителей. Он мог только догадываться, как сильно Мэдди любила его в ответ, пронося тоску по младшему брату сквозь годы несладкой жизни где-то там, на безопасном от него расстоянии. Конечно, она берегла каждую его весточку, потому что не могла поступить иначе. И Бак рад узнать об этом с другой стороны – с той, где она хранит память. Потому что он важен. Потому что он нужен. Потому что он – Эван Бакли, ее младший брат, в конце концов. Которым она в самом деле так сильно гордится. Бак позволяет ей это чувство, потому что оно делало его сильным с малых лет и продолжало влиять на то, кем он становился. Потому что он обещал ей стать кем-нибудь, а она безоговорочно верила еще тогда, когда это были просто слова. Всю его жизнь Мэдди любила его за троих – как он может на нее злиться? Может, он не перестанет вести себя отчаянно на вызовах, заставляя окружающих переживать за него, но теперь он точно будет в порядке. Теперь да.

В разгар цунами Бак теряет Кристофера, и это становится отправной точкой, способной разделить его жизнь на «до» и «после». Каждую минуту, проведенную вдали от мальчика, Бак считает за предательство обоих Диаз, рассчитывавших на его поддержку. Как он может быть лучшим другом Эдди, если не смог сберечь его самое сокровенное? Как он может хранить открытку, заботливо нарисованную Крисом, если не смог сберечь его самого? Бак, обессилевший и напичканный тромбами, обивает пороги всех разбитых лагерей и пунктов для пострадавших, но натыкается только на собственное отчаяние. В состоянии которого опускает руки и, одолжив чужой телефон, набирает единственный выученный номер – Мэдди. У старшей сестры не находится для него – по меркам самого Бака – ценного совета, но становится слишком поздно: Эдди находит его. Слова мгновенно застревают осколками в горле, и Бак чувствует, что годится только на то, чтобы обхаркаться кровью под чужими ногами. Он так чертовски виноват. Ему больно за совершенную ошибку и стыдно за растерянное по дороге мужество. Под треснувшими глазами Эдди он превращается в немое существо, не заслуживающее никакого прощения. Но Кристофер находится в руках одной из пострадавших, ищущий Бака и не чувствующий себя брошенным. Он был свидетелем отваги того, на кого мог положиться. Того, кто считал его – Кристофера – достойным, чтобы у него поучиться. И Эдди быстро улавливает всю суть. Он ни на секунду не злится – чувство благодарности душит его голыми руками. Не сильнее, чем Бака – чувство вины. Которое до крошек сожрало бы его, не оставь Эдди Кристофера с ним вновь. Он произносит: «В мире нет никого, кому бы я доверил сына охотнее, чем тебе», и это самые важные слова для них обоих. Гораздо громче, чем признание в любви; чуть тише, чем свадебная клятва. И пока — этого достаточно. #бадди

Саня знает много: когда это началось, как с этим жить, почему именно Илья. Но никогда он не смог бы четко ответить на вопрос о том, что планирует с этим делать. Рассказать друзьям? Семье? Самому Илье он бы точно говорить не стал. Не из боязни осуждения, а из нежелания бить то хрупкое между ними, на которое они так и не решились навесить ярлык. «Затянувшееся сексуальное напряжение», – говорит Леха без доли сомнения откуда-то сбоку, потягивая апельсиновый сок. Парадеевич, пришедший гораздо раньше и молчащий все это время, мгновенно хмурит свои светлые брови. Почти сплевывает, произнося слово «Влечение», которое звучит так чужеродно и неудобно. Словно обозначает то, с чем невозможно справиться без многолетнего процесса самокопания. Саня знает, что его дорогой сердцу друг прекрасно знаком с тем, что подразумевал. И Леха знает: это о нем. Но не идет следом. Не считает нужным, не изъявляет желания, не бережет чужие чувства. И свои, получается, тоже – Саня замечает острую тень на его лице, которую отбросила серая тоска. Им – таким тактильным, горячим и молодым – гораздо сложнее сохранить свою связь без объяснений. Потому что Леха ценит определенность, а Парадеевич - холодную голову. Они оба пытаются сберечь то, что им дорого, прекрасно зная, что это - друг о друге. Никто из них не смог бы оставить другого - они повязаны. Сане хочется смеяться до слез, как это могло бы быть похоже на них с Ильей. Но это не их история. Не потому, что Илья смотрит так мягко, что Саня не хочет устанавливаться зрительный контакт ни с кем другим. Не потому, что у Сани зудит кожа в отсутствии Ильи в радиусе, составляющем примерно расстояние согнутой в локте руки. Не потому, что Илья - это все, что ему снится каждый раз, когда он засыпает один. А потому, что Саня в возрасте, когда нужно строить семью и занимать руководящую должность в не абы какой, а во вполне приличной компании. Илья и Парадеевич ровесники, но у них еще есть время. Леха успеет сотворить еще тысячу глупостей. Но у Сани словно кончился испытательный срок по поиску себя. По поиску человека, который смог бы разделить его – такой серьезный – багаж из принципов и мировоззрения. Илья даже не подходит под этот взрослый критерий. Он просто есть: самый нежный, яркий и уравновешивающий обстановку вокруг. Для Сани этого хватило бы с головой, если бы только Илья решился сделать выбор в его пользу. Но ему нечего предложить взамен – и это все меняет. Это ощутимо сжирает его изнутри, когда Илья смотрит своими поблескивающими глазами, ничего не тая, и оглушающе улыбается. Снова запредельно близко, но так далеко в сокровенном смысле: где сказать «Ты все, о чем мне хочется думать, когда вокруг тишина, чтобы заполнить тобою пространство» – совершить страшную ошибку, свернув не туда. Саня не может так неосторожно лишить себя возможности слышать смех Ильи с другого краешка планеты, предназначенный только ему одному. Илья надеется, что Саня сможет подождать их еще немного. #экстаймеры

🌟 super duo ¿

да, я все еще по тебе скучаю. Одним, как и сотни до этого, тусклым утром Боря смотрит на новую Ванину фотографию и в очередной раз пытается примириться с тем, что они теперь совсем чужие друг другу люди. Больше всего на свете Боре хотелось бы узнать, какие мысли посещают чужую голову. Даже если это будет что-то нелестное, ранящее его и без того по-девичьи хрупкое сердце. Потому что, в самом деле, горькая правда гораздо лучше неизвестности, доверху наполняющей надеждой в мгновения, когда Ванина любовь – это все, что могло бы вдохнуть в Борю немного жизни. У него есть кто-то новый – Мел не раз украдкой проезжался по этой теме. Но Ванины отношения волновали Борю гораздо меньше, нежели его затянувшееся баловство наркотиками. Потому что влечение к людям не могло бы навсегда отобрать у него Ваню, а кокаин – вполне. Они так и не поговорили. Боря, кажется, объективно не заслужил шанса объясниться; и даже если Мел давным-давно отдал ему свое прощение, аргументировав это тем, что рано или поздно все обо всем узнали бы, Ваня так не считал. И Боря, обрабатывая этот общеизвестный в узких кругах факт, цеплялся за веру в то, что Ваня просто был слишком горд для признания своей неправоты. В последнюю их встречу он знатно перегнул палку, и теперь требовались килограммы мужества. Но Боря уже на протяжении нескольких месяцев, тянущихся годами, совсем не злится – одна лишь тоска разливается по телу беспощадно медленно, вязко. Иногда она, словно вода, заполнившая легкие, выступала помехой – Боря задыхался в Ванино отсутствие. Одиночество сжимало его в своих цепких ручищах, и потребовалось не так много времени, чтобы научиться в этом жить. Остатки любви помогали ему поддерживать связь с кем-то, кто изъявлял искреннее желание, но стоит отметить, что таких было немного. И все они никогда бы не смогли затмить дыру невообразимых размеров, которую Ваня оставил после себя. Его отсутствие жрало Борю без сожалений, но что хуже: Ваня, видимо, тоже ни о чем не жалел. Боря, несмотря на очевидность его поведения, не мог перестать проигрывать как заезженную пластинку свои переживания и желание справиться о Ване. Но правда только в том, что если Боря продолжит высиживать у порога, Ваня продолжит ходить домой чужими дворами. наверное, я просто люблю тебя. #хэнкисы

у меня есть хитрый план: 🌟— Может, куда-нибудь съебемся? Уик-энд, – Ваня издевается над этим словом, произнося его, – так сказать. 🌟— С чего вдруг? – Боря домывает последнюю тарелку из-под салата и старается не смотреть на грязную кружку, стоящую рядом. 🌟— Да подзаебало все как-то. Хочется спрятаться от мира, чтобы башку не ебли, – Ваня вяло выстукивает очередную, засевшую в его голове, песню на поверхности кухонного стола. Боря нервно двигает челюстью, выключая воду, и вместе со слюной сглатывает неудобный вопрос о возобновившемся Ванином употреблении. Сплеванная в недопитый сок кровь мерзко таращится на него со дна белой керамики. 🌟— Ну дак че? – какой же ты, Ванечка, нетерпеливый, не прощающий отказы и не сдерживающий своих обещаний человек. 🌟— Ну можно, – пожимает плечами. Движение получается неестественным, резким, почти дерганым. Содержимое кружки со смешной надписью «Ваня всегда прав» отправляется в слив раковины. Ваня выползает, оставляя за собой хриплое покашливание, негромкое передразнивание голосом на пару тонов выше и осадок, заставивший Борино сердце жалобно заскулить. Это совершенно плохая идея. Но они едут к взволнованному морю в разгар рабочей недели странно холодной весной, и Ваня почему-то больше не перебирает счастливые воспоминания их минувшей юности по дороге. Боря даже не доверяет ему руль, хотя Ваня первым схватился за ключи с акриловым брелком из их общей старой фотографии. Возможно, в нем поселилась обида, но Боря чувствует запах неумолимо приближающейся смерти, когда целует его перед сном, поэтому не хочет дать ей возможность посетить их раньше. 🌟— Тут хорошо, а? Напоминает обо всем, че было, – Ваня откидывается на ладони и подставляет свое серое лицо неласковому ветру, нежеланно откашливаясь. Утирает вырвавшуюся каплю об лонгслив почти незаметно. Боре больно на него смотреть. Но если он не будет, он потеряет каждое мгновение, в котором Ване еще хватает сил улыбаться по доброй воле. Тот касается Бориных пальцев, когда говорит что-то про Гендоса с Мелом, и это ранит их обоих. 🌟— Я люблю тебя, – выпускает в соленые волны. Оно простирается от точки до точки, наплаканное всеми, кто приходил сюда делиться своей неприметной скорбью. Когда она еще не имеет официального статуса, но уже дышит в затылок до онемения. Ваня вместо ответа укладывается россыпью непослушных волос на его колени, и Боря, пользуясь отсутствием чужого взгляда на своих щеках, позволяет паре капель по ним прокатиться. В носу щиплет – он морщится, лишь бы не подать звука. На самом деле Боря отчетливо представляет свою жизнь без Вани и точно знает, что сможет ее прожить. Но нужна ли она такая – вопрос другого характера. На который он нашел ответ в день, когда Ваня сказал, что не любит быть один или с кем-то, но Боря в любом из случаев может остаться. 🌟— Я не буду извиняться, – безэмоционально, как сухой, вполне общеизвестный факт. Ваня никогда не обязывал Борю к чему-либо, не звал за собой, и это абсолютная, некрасивая правда. Они слушают мерцание звезд и шум воды среди безразмерного холода, пока спустя какое-то время Боря не решает выпустить только одно, неприятно честное: 🌟— Я выбрал тебя. Ваня отхаркивается кровью четко на его излюбленные спортивные штаны в отместку за вызванное чувство одиночества. Боря небрежно треплет его по голове и подсчитывает, хватит ли им хотя бы на деревянный крест. Что-то подсказывает ему, нашептывает: Ваня кожей не почувствует лето. Боре не стоит заниматься поиском удачной фотографии – не найдет. Потому что Ваня никогда, даже в самые поганые дни, не был готов умереть. Их небольшая квартира увешана его страстью и улыбками. Боре придется жить за двоих. развалиться у входной и лежать до сентября. #хэнкисы

ведь оно больше, чем творчество Ваня не умеет рисовать ничего, кроме домика из клеточки на полях в тетради и больших некрасивых пенисов. Его устраивает этот уровень до тех пор, пока шестеренки в голове не перекручивают ему целое подсознание в отношении Бори. Их «Черная весна» на его ребрах вмиг кажется ему самой органичной вещью на свете. И волосы, и шея, и руки – каждая составляющая его тела, абсолютно привычного за все годы их дружбы – кажутся чем-то запредельно красивым. Чем-то, что было создано под непоседливые Ванины пальцы. Особенно его глаза с этим неуютно проницательным взглядом и извечным «Я все понимаю. Я не виню тебя». Они были не такими, как у других. С редким холодным цветом, который отпускал теплые оттенки, когда Боря смеялся. Со взглядом, говорящим так много, что Ване хотелось спрятаться или разругаться в щепки, чтобы больше никогда не быть прочитанным. Ему было страшно от осознания того, насколько много Боря знает, поэтому бить первым оказалось не столько преимуществом, сколько защитной реакцией. Но сколько бы Ваня не старался, перед ним все равно стояли картинки. Которые превращались в выводы о том, что, например, Боре шли солнечные лучи и их общий плейлист. Они каким-то необыкновенным образом делали его еще красивее, хотя казалось, что больше некуда. И тогда Ваня пожалел, что не умеет рисовать. Словами он бы исказил то, как Боря выглядит в его представлении, а на бумаге это всегда звучит как-то иначе, честнее. оно как что-то с чем-то #хэнкисы

👅 ` их сюжетная линия обрывается, и во мне что-то трещит . поддержать лерочку в тиктоке в обязательном порядке *

#отпечатки Яна не напоминала о себе, потому что знала, что для Риты она – истошный и вполне себе оглушающий крик прошлой жизни, не предвещающий ничего хорошего. Но это не помогало перестать думать о том, какими бы они могли быть сейчас. Сквозящая пустота внутри служит напоминанием о той тоске, которую Князева повсюду таскает с собой, о которой она молчит, потому что не появилось за эти года на всем белом свете человека, способного принять эту гадкую правду. Она мирится с тем, что неналаженная личная жизнь останется, как и липкие, будто свежие, воспоминания. А потом алые нити плетут Яне путь в Заречный, где на въезде ей мерещится сигнальное оповещение, что идея не из лучших и пора сворачивать. Что даже если она решится выискать Риту по ее новому месту работы, в этом появлении не будет никакого смысла. Потому что в одно мгновение Яна узнает, что Рита не ждала ее, по округлому животу и кольцу на безымянном пальце. Это громче, чем слова Князевой о защите и борьбе за нее; чем тот браслетик Костика, которым он связал их на одну из сотни вселенных. Теперь от присутствия Яны в жизни Риты нет совсем никакого толка – нашелся-таки тот, с кем она сможет начать заново. Пока Яна создана болью и пылью старых обещаний, окруженная сожалениями, Рита сквозь время смотрит так же нежно и пахнет сладким, потому что не злится. И даже когда кажется, что все налаживается, Князева напоминает, что им вместе нельзя. Какой бы крепкой не была память на еще подростковые невесомые поцелуи в щеку и теплые прикосновения к пальцам, нельзя.

я чувствую, как в мою грудь входит бензопила

Если бы раздавали медали, Ване пришлось бы приколачивать гвозди в комнате, чтобы уместить все золото на триколорной ленточке, потому что столько внимания в интернете обычно не требуют даже девочки-подростки. Он накручивает проводные наушники на указательный палец под энергетик из единственно работающей пивнухи за неоправданно высокую цену и какую-то сопливую песню без особой смысловой нагрузки. Не потому, что ему так хочется, а чтобы перестать лезть на стены, которые он неизменно видит перед собой уже девятнадцать лет, и не схлопотать бессонницу под заливающий подоконник дождь и желтушное небо. Заедающий мотивчик и бесконечно повторяющиеся слова он крепит к стенке во ВКонтакте, перебирая паблики в поисках подходящей картинки, — ему же нужно добавить что-то в сохраненки. Это так нелепо и неактуально, но Ваня не был бы собой, не перетащи он всех друзей и благую половину знакомых от большой ностальгии и нужды в показательной загадочности. Пусть они думают, что вся его картонная интернет-боль про застенчивую девочку, сидящую дома после десяти вечера, а не про Борю, который заходит на его страничку раз в три дня. И то, только потому, что Кислов однажды намекнул, где его искать в случае чего. Ему, конечно, хочется, чтобы для Хенкина все стало донельзя очевидным, а для Вани наконец-то простым, но между ними почти Холодная война по ощущениям. И говорить открыто в таком случае — неоправданный риск. Может, раньше что-нибудь и вышло бы. А теперь Кислов вынужден считать лужи, звезды и количество прослушиваний на выпущенной от скуки демке в ожидании еще одного — он клянется, — последнего шанса. Потому что вся его любовь на самом деле всегда была только о Боре. #хэнкисы

они могут исколесить всю местность своими старыми велосипедами; перебрать сотни детских фотографий в бережно созданных матерями альбомах; сорвать десятки фруктов с соседских деревьев и обокрасть несколько единиц малиновых кустов, обляпав светлые футболки. они могут словить несоизмеримое количество укусов от комаров и мериться потом, чьи больше; пересчитать облака на голубой ткани над головами, жмурясь от ослепляющего солнца; избрызгать друг друга мутной холодной речной водой, отражающей блики, и заболеть в июле. они могут истоптать всю траву босыми ногами, собирая пятками осколки стекла после подростковых сборищ и занося под кожу мелкие занозы; перегладить всех ласковых кошачих, посещающих улицы в целях неторопливой прогулки. они могут объесться мороженого в диапазоне от самого дешевого фруктового льда до дорогого карамельного пломбира; перессориться с детьми и их раскрасневшимися мамашами за единственные приличные качели, бессовестно улыбаясь во все зубы. они могут спрятать все свои поцелуи по карманам намокших шорт, у крыльца недостроенной голубой церкви, под ссутулившейся над речной гладью плакучей ивой, в крохотном трехцветном домике на детской площадке. они могут встретить румяный рассвет с горластыми петухами и пенсионерами, у которых с раннего утра дел невпроворот; проводить солнце, катящееся за линию горизонта, пережевывая свежесорванный душистый укроп. они могут обменяться сотней секретов под треск сверчков и россыпь звезд, нежно касаясь теплых пальцев или щек; отметить несколько нелепых праздников, превращая эти дни в повод для встречи и букетов полевых цветов. они могут присниться друг другу в разных городах, сокращая длинное расстояние до короткой мысли; без конца говорить семье друг о друге, подкрепляя тесную связь до визжащей искренности; увидеться снова, повторив все с самого начала с горящими глазами. они могут все. потому что они есть друг у друга вместе с десятком знойных лет впереди.

российская репрезентация детдомовских бисексуалок из провинции в кино оформите поддержку лерочке в тиктоке в обязательном порядке

#отпечатки 🌟– Зачем тебе этот Калинин? Он же вообще ни о чем. 🌟– Да нормальный он. 🌟– Если он тебя обидит, я его убью. 🌟– Я знаю. Яна слушает «Черную луну» на повторе, наблюдая за тем, как мерзко рыжий мальчик бесцеремонно лапает и противно облизывает хрустальную Риту с большими глазами и мягкими пальцами. Князева знала, что их дружба не окрепнет под гнетом взросления, но надеялась остаться близкими до выпуска, будучи уверенной, что ее не заберут в семью раньше остальных. А потом она преднамеренно лишает Риту потенциальных родителей, уезжая с ними в новый дом. И бережно хранит о них самое сокровенное. Нежные Риткины наряды, то, как цепко она хватала за мизинцы, и многочисленные скромные улыбки, предназначенные не Яне. Князева знала, что вряд ли в жизни Риты без памяти о батере с новым мужем (который почему-то напоминает Яне себя саму) ей найдется место. Но с ней всегда было непросто, и Рита быстро свыкается с тем, что теперь их трое. Что тени кошмарного прошлого оставляют отпечатки на их лицах. 🦢Знаешь, Ян, раньше, в самые поганые моменты, когда мне сдохнуть хотелось, я правда думала о тебе. О том, как ты мне нужна. И о твоем обещании всегда быть рядом. Сейчас все только стало нормально, и вот, ты появилась. Но лучше бы ты так и осталась детским воспоминанием.🦢 Князева знает, что Рита любит ее, но по-другому и через несколько слоев отторжения, поэтому не давит и принимает эту немую правду. То, что Рита не стесняется произносить в Янино выцветшее от прожитых лет лицо, старается сохранить тоже. Она имеет право злиться, потому что Князева выросла там, где должна была пускать корни Рита и стать в конце концов благополучным ребенком из полной семьи. А получилось – как у Яны это обычно бывает – все наперекосяк. Но Рита не знает об этом и злится на омрачившее ее пребывание в детском доме тусклое одиночество. Потому что среди оставшихся детей нет даже похожих на Яну, а кто-то другой ей совсем не нужен. Она только берет ответственность за Костика, как за их общего ребенка. 🦢Он же единственный, кому на меня было не наплевать с тех пор, как тебя увезли. 🦢 И дальше жизнь течет нервным ручьем из ошибок. Князева, узнав правду, не винит Риту ровно так, как Рита не винит Яну за отобранную жизнь. После смерти она останется ее первой и крепкой любовью, ради которой Князева берется растить ее родившегося ребенка. Он будет продолжением той неслучившейся батеровской семьи Яны, Риты и их маленького Костика, делающего самые красивые браслетики. 🦢Ты уехала и нарушила нашу клятву, бросив меня в батере одну.🦢