Fractal Illuminati

Семь наставлений мёртвым Юнга Зимой 1916 года Юнг за несколько вечеров записал короткий трактат, стилизованный под гностическую проповедь, и подписал его именем Василида Александрийского. «Septem Sermones ad Mortuos» — единственный фрагмент всего материала «Красной книги», который он выпустил из рук при жизни: напечатал малым тиражом и раздавал знакомым, никогда не включая в собрание сочинений. Тот же текст входит и в саму рукопись Liber Novus — в третью часть, «Испытания», где проповеди произносит уже не Василид, а Филемон, внутренняя фигура-учитель. Рамка задана первой фразой: мёртвые возвращаются из Иерусалима, где не нашли того, что искали, и требуют учения. Мёртвые — не покойники, а непрожитое: слои коллективной души, которым христианский ответ перестал давать форму. Они возвращаются к живому человеку и спрашивают с него. У Юнга 1916 года ещё нет терминов — есть образы. А Нойманн дал этим образам имена. I. Плерома: уроборос и запрет на возвращение Первая проповедь описывает Плерому — полноту, где всё и ничто суть одно, где противоположности взаимно гасятся и потому ничего не действует. Мы вышли из неё и остаёмся её частью, но живём различением. И сразу же — предупреждение. Переставая различать, человек падает обратно в Плерому, то есть в ничто и распад: мы умираем ровно в той мере, в какой перестаём различать. Естественное устремление творения направлено к отличности и борется с древней, гибельной одинаковостью — и Юнг прямо называет это principium individuationis. Тут же оговорка: стремиться нужно не к отличию как к качеству, иначе снова попадёшь в Плерому, где отличие и одинаковость совпадают, а к собственному бытию. В терминах Нойманна Плерома — это уроборос, змей, кусающий свой хвост: материнский круг до всякого разделения. Он и есть первая, древнейшая форма Великой Матери — не персонифицированная, а как среда, из которой сознание ещё не выделилось. Соблазн вернуться туда Нойманн называет уроборическим инцестом: тяга эго раствориться в породившем его. Так первая проповедь оказывается не метафизикой, а предостережением о Пожирающей Матери в её самой абстрактной форме. II. Бог и дьявол: разделение Мировых Родителей Вторая проповедь вводит два действующих начала: Бог есть действующая полнота, дьявол — действующая пустота. Оба реальны, оба необходимы, и оба суть лишь половины. Это момент, который Нойманн называет разделением Мировых Родителей — акт, которым рождается сознание. Единый круг разрывается надвое, и в зазоре между половинами впервые возможно «я». Всякая мифология начинается с этого разрыва: небо отделяется от земли, свет от тьмы, отец от матери. Но разрыв не окончателен, половины остаются половинами. Сознание, принявшее свою половину за целое, — а именно это, по Юнгу, сделало христианство, — обречено встретиться с отброшенной частью в форме судьбы. III. Абраксас: Великая Мать до морали Абраксас появляется уже в конце второй проповеди, а третья целиком ему посвящена: над Богом и дьяволом стоит то, чего мёртвые не знали, — не добро и не зло, а само действие. Он рождает правду и ложь, свет и тьму одним словом и одним действием, и потому страшнее обоих. Имя мужское и гностическое, но структура — чисто материнская, и Юнг называет её прямо. От солнца исходит высшее благо, от дьявола — крайнее зло, а от Абраксаса — жизнь, совершенно неопределённая, мать добра и зла. Он есть солнце и одновременно вечно сосущая пропасть пустоты. Он — гермафродит самого раннего начала, то есть родительская пара до разделения. И прямее некуда: он есть ужас сына перед матерью и любовь матери к сыну, радость земли и жестокость небес. Перед его лицом человек каменеет. Христианская культура развела эти полюса по разным фигурам: Мадонна и ведьма, милосердие и проклятие, Бог и сатана. Юнг сшивает их обратно. Абраксас ужасен именно тем, что не позволяет выбрать сторону. Здесь же — исток его позднейшего расхождения с христианской этикой: целостность важнее совершенства. Совершенство достигается отсечением, целостность — включением того, что отсечено. IV. Множество богов: против единственной Матери Четвёртая проповедь устроена не как список, а как четверица, и Юнг это подчёркивает: главных богов четыре, потому что четыре — число измерений мира. Первый — солнце-бог, высшее благо; четвёртый — дьявол, его противоположность, растворяющий всё оформленное. Между ними два «бога-дьявола»: Эрос, горящий, который светит потому, что пожирает, и Древо жизни, растущее, которое медленно накапливает живое вещество. Горе тем, кто заменяет эту несовместимую множественность одним богом, — так калечится творение, чья природа есть различие. Единственный бог легко становится единственной Матерью — тотальным контейнером, вне которого ничего нет, и тогда всё многообразие душевной жизни либо подавляется, либо объявляется злом. Множество без иерархии — противоположная катастрофа: эго рассыпается по инстинктам. Юнг предлагает третье: различать, не отсекая. V. Небесная мать и земной отец Небесное является в духовности, земное — в сексуальности. И здесь Юнг делает ход, который ломает привычную схему: духовность он называет женской — она зачинает и объемлет, mater coelestis, небесная мать; сексуальность мужской — она порождает и творит, phallos, земной отец. Человек должен назвать духовность матерью и поставить её между небом и землёй, а сексуальность назвать фаллосом и поставить между собой и землёй. Мать обращена вверх, отец — вниз. Тут же Юнг сам её усложняет: у конкретных мужчины и женщины оси перекрещиваются — сексуальность мужчины более земная, женщины более духовная, и наоборот со спиритуальностью. Так что это не плоская космология «мать-небо, отец-земля», а распределение двух надчеловеческих сил, каждая из которых стоит над человеком. И только в конце проповеди появляется знаменитая пара: община — глубина, одиночество — высота; община даёт тепло, одиночество даёт свет. Человек слаб, поэтому община неизбежна — и если она не под знаком матери, то под знаком фаллоса. Община здесь — прямое продолжение материнской среды, то, что Леви-Брюль называл participation mystique: группа думает и чувствует за человека, и в этом действительно тепло. Выход из неё — повторение того же разрыва на социальном уровне. VI. Змея и птица: обе дороги ведут к матери Демон сексуальности приходит к душе снизу, как змея; демон духовности спускается сверху, как белая птица. Между ними — сама человеческая душа, и каждый демон наполовину человечен. Вверх ведёт не отцовское, как у Нойманна, а материнское. Мать стоит по обе стороны от человека: внизу как змея, наверху как та, к кому летит птица. Героический миф решает такую дилемму однозначно: дракона-мать надо убить, змею — победить, и уйти вверх. У Юнга уходить вверх некуда: наверху она же. Поэтому его совет другой — не победить, а различить: видеть в обоих демонов, стоящих над тобой и рядом с тобой, не смешивая их с собой. VII. Своя звезда: круг, замкнувшийся внутри Человек — врата, через которые из внешнего мира богов и душ переходят во внутренний. Человек мал и преходящ, он уже позади — и снова открывается бесконечное пространство, только внутреннее. Эта звезда есть единственный бог этого одного человека, его мир, его Плерома, его божественность. И в этом мире человек сам есть Абраксас — творец и разрушитель собственного мира. Возвращение в Плерому запрещено как растворение — и разрешено как центроверсия: круг снова становится целым, но собран внутри человека, а не поглощает его. Плерома в начале — и «его Плерома» в конце. Собранные вместе, семь проповедей читаются как один сюжет: выход из материнского круга (I), разрыв надвое (II), встреча с неразделённой природой (III), удержание множества (IV), различение двух демонов (V), отношение к каждому из них (VI), возвращение к целому через собственный центр (VII). Это близко к маршруту, который Нойманн через тридцать лет опишет как онтогенез сознания. #психология #ВеликаяМать #архетипы

Марена: убитая мать Попробуем проанализировать богиню Марену, устранив противоречия. Не «богиня смерти, которую почему-то первый источник назвал Церерой», не «злая зима, солому которой почему-то сыплют на поля», не «страшное существо, чучело которого носят по деревне одни девушки». А единая фигура, разорванная надвое чужой рукой, — и мы имеем дело с обломком. В основе лежит нерасчленённое женское божество, дающее жизнь и забирающее её, — потому что это одно действие, а не два. Патриархальная религия, придя, расщепила её: светлую половину она приняла и понизила в ранге, тёмную объявила демоном. Дальше историю писали те, кто расщеплял. Поэтому в текстах остались боги-мужчины, а богиня осталась в обряде, в приметах, в языке. Марена в — не второстепенное божество зимы. Это отколотая тёмная сторона Матери, и её обряд — единственное, что от неё уцелело почти целиком. Эрих Нойман в «Великой Матери» описал структуру: архетип содержит благой и ужасный лики одновременно, и разделение их на две фигуры — добрую богиню и злую ведьму — есть работа позднейшего, мужского по типу сознания, которому невыносима амбивалентность. Хорошее и страшное должны быть разными лицами. Мария Гимбутас, копавшая неолит Юго-Восточной Европы, дала этому археологическую форму. Среди фигур «Старой Европы» она выделяла Богиню смерти и возрождения — жёсткую белую нагую фигуру, птицу-падальщика, кость. И настаивала: смерть и возрождение здесь не два божества и даже не две функции, а одна. Белый — цвет кости, кость — семя, из которого встаёт новое. Гимбутас была литовкой и фольклористкой по первому образованию; балтийский и славянский материал она читала как живой остаток той же религии и прямо указывала на утопление Мораны. Первый письменный свидетель, Ян Длугош, назвал её Церерой — богиней зерна. Не Прозерпиной, не Гекатой. В стандартной картине это неловкость, которую списывают на неточность гуманиста. Последний человек, видевший её целиком, увидел богиню хлеба. Смертью её сделали позже — потому что к XVI веку от неё осталась только та половина, которую церковь не могла ассимилировать. Белая рубаха чучела — не просто траурный цвет. Это тот же белый, что у неолитических костяных фигур: цвет смерти и цвет семени одновременно. Обряд последователен, и читать его нужно как ритуал, а не как расправу. Чучело делают и несут девушки. Не жрецы, не мужчины, не община в целом. Мужская культура прошла мимо этого обряда именно потому, что сочла его женским, то есть неважным. Куклу наряжают в белое, украшают бусами и лентами — то есть готовят, а не связывают. Разница между приготовлением жертвы и казнью врага видна в деталях. Её раздевают, разрывают, жгут и топят. Разъятие тела божества, из частей которого встаёт мир, — сюжет, известный от Тиамат до Пуруши, и он всегда об одном: целое должно быть разобрано, чтобы стать множеством. Солому потом растаскивают по полям. Это решающая улика. Врага не пускают на удобрение. Останками врага не засевают хлеб. Так поступают только с телом, которое считают плодоносящим, — и Фрэзер, записавший это, не смог объяснить противоречие, потому что искал объяснение внутри логики изгнания зла. И запреты: не оборачиваться, не касаться воды, не отставать. Это не техника безопасности при контакте с грязью. Это правила обращения со священным, тождественные тем, что окружают любой сильный сакральный объект — и в христианских храмах тоже. Обряд, наконец, парный: вынесли Марену — внесли зелёную ветку, «новое лето». Уходит и приходит одно и то же. Если бы речь шла о победе над злом, возвращение с новорождённым зелёным телом было бы бессмыслицей. У низложенной богини есть три обычных судьбы, и Марена прошла все три сразу. В демона. По всем славянским языкам разбросана мара, мора, змора — ночной дух, наваливающийся на спящего. Богиня становится кошмаром. Так происходит всегда: боги побеждённой религии становятся бесами победившей, это правило без исключений, от даймонов до дэвов. В святую. Макошь становится Параскевой Пятницей, покровительницей женских работ, родов и воды, сохранившей всю двойственность оригинала — она и помогает, и топит нарушивших запрет. Материнская функция уходит в Богородицу, которая в народной вере оказывается несравнимо весомее Христа. В ведьму. Владимир Пропп в «Исторических корнях волшебной сказки» показал, что Баба-яга — деградировавшая хозяйка зверей и распорядительница обряда посвящения: она стоит на границе миров, ей принадлежат огонь и лес, она испытывает и пропускает героя. Костяная нога — это нога мёртвой, то есть нога той, кто и есть смерть. Из владычицы перехода получилась людоедка из детской сказки. И четвёртая ступень, которой у Проппа нет, а у Марены есть: в игру. Ежегодно убиваемая богиня превратилась в школьное мероприятие. Двадцать первого марта польские дети несут её топить, и в некоторых городах это уже запрещено — из-за мусора в реках. В 980 году князь Владимир ставит в Киеве идолов: Перун, Хорс, Даждьбог, Стрибог, Симаргл и Мокошь. Одна богиня из шести, и она последняя в списке. Это дружинный, военный, княжеский культ во главе с богом грозы и оружия. В стандартной картине это «славянский пантеон». Женское начало сведено к единственной строке в конце перечня богов войны. Перун исчез вместе со своим политическим спонсором почти мгновенно. Его сбросили в Днепр, и в народной памяти он не удержался — то, что осталось, ушло к Илье-пророку и стало метеорологией. Мокошь церковь вычищала шестьсот лет. В исповедных вопросниках XVI века у женщин спрашивали, не ходили ли они к Мокоши. Не в X, не в XI — в XVI, через полтысячи лет после крещения, священник обязан был задать этот вопрос, потому что ответ бывал «да». Какой бы культ ни считался государственным, живучим оказался женский. Мужская религия была официальной и умерла с властью, которая её назначила. Женская была неофициальной и пережила её на столетия. Вячеслав Иванов и Владимир Топоров реконструировали «основной миф» славян: Громовержец поражает противника и карает жену, уличённую в измене, — причём в их построении место жены занимает Мокошь. В привычном чтении это сюжет о космическом порядке. Но очевидно, что это протокол захвата, записанный глазами захватившего. Бог грозы устанавливает власть над богиней земли, и его насилие оформлено как наказание за её неверность — то есть как её вина. Так пишется всякая история подчинения: подчинённая сторона сама навлекла. Индоевропейская мифология вообще устроена так, что мужское небо берёт женскую землю силой, и небо в ней — пришлое. Степные скотоводы с колесницами и богом-громовержцем приходят на земледельческую территорию с богиней поля. Гимбутас называла это курганной волной; гипотеза о самой миграции сегодня подтверждена генетикой древних останков. Георгий Федотов, разбирая русские духовные стихи, показал, что глубочайшим уровнем народной религиозности была Мать-сыра-земля. Ей исповедовались. Ею клялись — и это была нерушимая клятва, сильнее церковной. Землю просили о прощении. Тяжелейшим грехом считался грех против земли. Горсть её брали с собой, уходя навсегда. Ни одного мужского божества с такой глубиной укоренения в славянском материале нет. Земля-мать, дающая хлеб и принимающая тело, — та самая нерасщеплённая фигура, о которой всё это время шла речь. Марена — её зимнее, забирающее лицо, отделённое от неё и вынесенное за околицу, чтобы весной вернуться зелёной веткой. Великая Мать — это и зима и весна и лето и осень. Это 4 уровня природы: неживой, растительный, животный, человеческий. Это и энергия, информация, пространство, время и 4 стихии. И нет никого кроме Нее! Современный кризис человечества — забвение о своей истинной природе. Вы думаете, что вы отдельные существа, которые должны бороться за выживание во враждебном мире. Но мир не враждебен вам, мир — это вы.  Приближается время великого воссоединения, когда иллюзия фрагментации окончательно рассеется. #ВеликаяМать #ФракталоСофия #символизм #патриархат

Поцелуй йони. Нежность не нуждается в контроле, а сила – да. Часть 2 Женское присутствовало и внутри самой традиции, а потом было вычищено редактурой. Руах, дух божий, в иврите женского рода. В раннем сирийском христианстве Духа называли Матерью. Всё это существовало и было последовательно вытеснено на обочину и в ересь. Как выглядела бы духовность, построенная не вокруг отца и слова, а вокруг матери и тела? Если божественное — это то, что действительно порождает, священным центром оказывается не небо, а вульва. Не как объект желания и не как трофей, а как единственная известная нам дверь, через которую живое приходит в мир. И почитание такой святыни было бы телесным, обращённым к источнику напрямую, коленопреклонённым в буквальном смысле. Шумерские гимны Инанне, которым около четырёх тысяч лет, содержат прямое славословие гениталиям богини: её вульва названа ладьёй небес, и сцена священного брака царя и жрицы описана без тени смущения, как акт, от которого зависит плодородие земли. В греческой традиции есть Баубо, старуха, выводящая скорбящую Деметру из оцепенения тем, что задирает подол, — жест, известный как анасирма, ритуальное обнажение, встречающееся от Египта до Ирландии как средство отвратить зло и вернуть жизнь. В Ирландии и Британии над входами в церкви сидят шила-на-гиг, каменные фигуры женщин, руками раскрывающих вульву; только в Ирландии их насчитывают больше сотни, и христиане столетиями вмуровывали их в стены храмов, не решаясь убрать. В Ассаме стоит храм Камакхья, где нет статуи божества — есть расщелина в камне, почитаемая как йони богини, и главный праздник посвящён её ежегодной менструации, то есть ровно тому, что авраамические традиции объявили нечистотой. Западный рынок продаёт под тантрой нечто, не имеющее к оригиналу отношения. Дэвид Гордон Уайт, историк религий из Калифорнийского университета, в книге «Поцелуй йогини» показал, что единственная действительно уникальная черта южноазиатской тантры — сексуализированные ритуальные практики средневековых каула-обрядов, и устроены они были вокруг обмена телесными жидкостями. Мужчина-практик, которого тексты называли «героем», получал сиддхи — сверхъестественные способности — не через медитацию и не через слияние душ, а через ритуальное вкушение выделений йогини. Само название книги отсылает к тому, что «поцелуй йогини» в этих текстах означает вполне конкретное действие: ритуальный кунилингус, включая вкушение женских выделений и в ряде случаев менструальной крови. Поздние каула-тексты формулируют это прямым предписанием: богиню следует почитать нектаром вульвы и фаллоса, и тот, кто чтит её без этих субстанций, теряет заслуги тысячи жизней. Телесное почитание женского порождающего начала было настоящим религиозным ритуалом, а не эротической фантазией. Это существовало, было записано на санскрите, практиковалось столетиями и лежало в основании традиции, которую сегодня продают как свечи и дыхание в паре. Шакта-доктрина довела мысль до формулы: Шива без Шакти — шава, труп. Мужское начало без женской энергии буквально мертво, оно чистая потенция без движения. Женщина в этой системе не помощница мужчины на пути — она источник, без которого пути нет. Уайт подчёркивает: цель этих ритуалов была мужской. Йогини почитали, кормили, ублажали, но результат — могущество — доставался «герою». Женское тело оказалось не целью поклонения, а высокотехнологичным источником сырья. Даосизм — единственная крупная традиция, где женское начало сделано метафизически первичным открыто и без стеснения. «Дао дэ цзин» называет дух долины бессмертным и именует его сокровенной самкой, вратами, из которых рождается всё сущее. Совершенный правитель призывается знать мужское, но держаться женского. Вода, самое податливое из веществ, побеждает твёрдое и сильное. Это ровно тот тезис, который патриархальная духовность вывернула наизнанку: сила здесь — не напор, а способность не напирать, и она прямо названа женской. А теперь посмотрите, во что это превратилось на уровне практики. Даосские «искусства спальных покоев» и техника хуаньцзин бунао — «возвращение семени для питания мозга» — предписывали мужчине длительное соитие без семяизвержения, чтобы удержанная цзин поднялась по позвоночнику к голове. Партнёршу при этом полагалось довести до оргазма, чтобы она отдала свою эссенцию, которую мужчина поглощает. Рекомендовалось менять женщин. Доктрина исходила из того, что запас инь у женщины неисчерпаем и практика ей не вредит. Разрыв между теорией и практикой здесь почти комичен и очень поучителен. Традиция, поставившая женское начало в основание космоса, на прикладном уровне выстроила систему извлечения этого начала из конкретных женщин в пользу конкретных мужчин. Возвышать принцип и эксплуатировать его носительниц оказалось совместимо. С позднего Мина складывается нюйдань, женская алхимия, — отдельный корпус практик, где женщина не сырьё, а субъект пути, а её физиология не помеха, а инструмент. Центральная практика, «обезглавливание красного дракона», работает с менструальным циклом как с ресурсом трансформации, а не с грязью, подлежащей сокрытию. Женщин в даосских житиях среди бессмертных много. А знаете что такое чаша с амритой? Догадайтесь. Так что пейте нектар йони и будете здоровы и счастливы. #духовноеРазвитие #критическоеМышление #ВеликаяМать #тантра #оккультизм

Это Шила-на-гиг. Какие она вызывает эмоции у вас? Хотели бы, чтоб ваш город был бы весь в таких скульптурах?

Поцелуй священной йони. Нежность не нуждается в контроле, а сила – да. Часть 1 У насилия мужское лицо. Начнём с цифры, которая делает дальнейшую аргументацию почти избыточной. По данным Управления ООН по наркотикам и преступности, около 90% подозреваемых в умышленных убийствах по всему миру — мужчины. Это не европейская особенность, не следствие бедности и не артефакт статистики: пропорция держится через все регионы, культуры, религии и экономические уклады с монотонностью физической константы. Меняется общий уровень убийств — в десятки раз от страны к стране. Не меняется соотношение полов среди тех, кто убивает. Добавьте к этому остальное. Практически всю тяжкую насильственную преступность. Вооружённые ограбления. Массовые расстрелы, где доля мужчин среди стрелков близка к абсолютной. Терроризм. Войны — все до единой в письменной истории задуманы, объявлены и проведены мужчинами. Сексуальное насилие, где асимметрия ещё жёстче, чем в убийствах. Насилие в семье, где мужчины чаще наносят травмы, требующие госпитализации, и почти монопольно совершают убийства партнёрш: по тем же данным ООН, женщины составляют меньшинство жертв убийств в целом, но большинство убитых дома и подавляющее большинство убитых интимными партнёрами. Самое опасное место для женщины — её собственный дом: из примерно 85 тысяч женщин и девочек, убитых в мире в 2023 году, около 60 процентов погибли от рук партнёра или родственника — одна каждые десять минут, за запертой дверью, от человека, которого ей велели любить и слушаться. У мужчин картина обратная: в частной сфере совершается лишь около одиннадцати процентов их убийств. Проще говоря, женщине ночью в лесу статистически безопаснее, чем дома: незнакомец в темноте — сюжет, которым пугают девочек всю жизнь, хотя тот, кто убивает находится дома. Главная жертва мужского насилия — мужчина. Из всех убитых в мире мужчин около четырёх пятых. Молодых, чаще всего. Тех самых, кому с детства объясняли, что сила — это способность не отступить. Культ силы убивает прежде всего своих адептов. А теперь посмотрите, что тысячелетиями регулировали законы, обычаи и религиозные кодексы. Длину женской одежды. Возможность женщины выйти из дома без сопровождения. Её девственность до брака и верность в браке. Право распоряжаться телом, деньгами, детьми и голосом. Её волосы. Её смех. Её кровь — как ритуально нечистую. Целые правовые системы выстроены вокруг контроля над женской сексуальностью, вплоть до убийств «за честь», которые до сих пор совершаются с молчаливого одобрения общин. Мужская агрессия при этом не столько ограничивалась, сколько облагораживалась: дуэль, поход, охота, завоевание, «мальчики есть мальчики». Вот оно, зазеркалье. Женское начало — стихийное, непредсказуемое, не поддающееся расписанию, но почти никого не убивающее — общество заковало в железо: в законы о чистоте, в покрывало, в запрет выходить одной, в требование послушания. А мужское начало, на счету которого девять из десяти убитых, оно не стало ограничивать вовсе — оно назвало его силой, доблестью и образом божественного порядка и поставило ему памятники. Опасное возвели в святыню, безопасное посадили под замок. И на этой ошибке выстроено всё, что мы называем моралью и духовностью. Ключевая подмена — в самом понятии силы. Сила давно склеена с эго: с готовностью ударить первым, доминировать, не уступать, не показывать слабости. Но всё, что мы знаем о человеке, говорит, что это не сила, а дефицит. Способность ударить есть у любого примата. Сила — это способность не ударить, имея возможность и повод; выдержать унижение, не превратив его в чужую боль; отложить импульс ради того, чего пока нет. Это функция разума и самообладания, а не тестостероновой уверенности. Греки различие понимали и называли эту добродетель софросюне — самообладание, власть над собой. Ирония в том, что требовали её преимущественно от женщин, а мужчинам оставляли тюмос, яростный честолюбивый напор. Того, кто в самообладании нуждался меньше, освободили от него первым. Если формулировать предельно резко: мужское начало — это сила, женское — любовь. И тогда всё встаёт на свои места, потому что любовь не нуждается в надзоре по определению — она не наносит ущерба, будучи выпущенной на волю. А сила нуждается всегда, независимо от намерений её носителя, потому что сила без ограничения — это просто ущерб, ожидающий повода. Предохранитель ставят на то, что может выстрелить, на нежность его не надо ставить. Культура поставила его на женщину — и не поставила на ярость. Духовность в её господствующих формах не нейтральна и никогда не была нейтральной, потому что собрана как мужской проект. Мэри Дэйли сформулировала это одной фразой: если Бог — мужчина, то мужчина — Бог. Речь не о богословской тонкости, а о социальной механике: символ высшей власти, наделённый полом, автоматически раздаёт земные полномочия носителям этого пола. Мужчина оказывается ближе к образцу по факту анатомии. Женщине остаётся быть отклонением — и это не метафора: Аристотель прямо описывал женщину как несостоявшегося мужчину, и эта биология полторы тысячи лет питала христианскую антропологию через схоластику. Отсюда весь корпус телесных табу. Менструирующая нечиста, родившая нуждается в очищении, женщина не может подойти к алтарю, прикоснуться к свиткам, войти в святилище. Обратите внимание на логику: нечистым объявлено ровно то, без чего ни один из объявляющих не появился бы на свет. Рождение — единственное наблюдаемое, ежедневно повторяющееся творение, доступное нашему опыту, — переопределено как источник скверны. И одновременно произошло самое дерзкое присвоение в истории религии: мужское божество забрало себе функцию рождения. Первая женщина возникает из ребра мужчины — по мужской инициативе, в обход матки. Творец создаёт мир словом, произнесённым в пустоту. Полностью выкинуть женское из религии не получилось ни у кого — потребность в матери сильнее любой доктрины. Поэтому христианство сделало то, что делает всякая грамотная власть с массовым движением, которое нельзя подавить: возглавило его и выхолостило. Мария — единственная женская фигура, оставленная в центре западного благочестия. И устроена она так, что быть ею физически невозможно. Мать и девственница одновременно. Родившая без соития, зачавшая без желания, оставшаяся чистой, пройдя через то, что традиция объявила источником нечистоты. Марина Уорнер в книге, само название которой отсылает к средневековой формуле «одна из всех своих сестёр», показала главное: этот образ работает не как возвышение женщин, а как планка, которой нельзя достичь. Любая реальная женщина проваливает экзамен по определению — она либо не девственница, либо не мать. Обратите внимание и на то, что именно у Марии забрали. Ей оставили материнство и отняли всё остальное: желание, гнев, инициативу, власть. Богини древности были другими. Инанна воевала и хотела. Кали убивает. Артемида стреляет и не прощает. От всего этого спектра осталась одна модальность — кротость и согласие. Женское в христианстве не уничтожено, оно отредактировано до безопасной части. Каким же образом выглядела бы духовность, построенная не вокруг отца и слова, а вокруг матери и тела? #патриархат #духовноеРазвитие #критическоеМышление #ВеликаяМать

Кажется мы все стали забывать духовную основу бытия #музыка #духовноеРазвитие

Арадия, или Евангелие ведьм «Арадия» Чарльза Лиланда (1899): книга, где богиня приходит не спасать душу, а вооружать бедных. Тонкий том, изданный в Лондоне в 1899 году американским фольклористом Чарльзом Годфри Лиландом, много лет жившим во Флоренции. По его рассказу, рукопись под названием «Вангело» — Евангелие — передала ему информантка Маддалена, женщина из семьи потомственных тосканских стрег, с которой он работал больше десяти лет. Книга состоит из пятнадцати коротких глав: космогония, проповедь богини, заклинания, обрядовые указания, фольклорные отрывки. Эта книга стала фундаментом целой живой религии, и мысли в ней содержатся довольно необычные. Книга открывается космогонией, переворачивающей привычную последовательность. Сначала есть Диана — и она первая тьма. Не тьма как зло и не тьма как отсутствие, а тьма как то, что было раньше всего, материнская первичная ночь. Затем она разделяет себя надвое, и отделившаяся половина становится светом — её братом Люцифером. Обратите внимание на устройство: свет здесь производное от тьмы, а не её победитель. В привычной нам схеме свет отделяется от тьмы и противостоит ей; здесь он из неё рождается и остаётся её частью. Никакой войны двух начал нет — есть одно начало, разделившее себя, чтобы получилась разница, из которой возможен мир. Дальше — сюжет, который в христианской рамке невозможен: Диана желает Люцифера, тот бежит от неё, и она хитростью добивается соединения, приняв облик кошки. От этого союза рождается Арадия. То есть носитель света не падший ангел и не противник, а брат, любовник и отец спасительницы. Мать и Люцифер как пара, а не как враги, — уже полностью развёрнута в тексте 1899 года. Здесь книга резко расходится со всей мистической литературой, к которой её обычно приписывают. Диана посылает дочь на землю не потому, что люди грешны или духовно спят. Причина названа прямо и социально: на земле есть господа и есть те, кого они держат в рабстве, — крестьяне, беглые, нищие, бездомные, брошенные в темницы. Арадия должна научить их магии, и цель этого обучения сформулирована без всякой возвышенности: чтобы они могли разорять своих господ, губить их урожай, отравлять их, освобождаться. Это не духовная практика. Это учебник сопротивления, выданный божеством тем, у кого нет ни оружия, ни закона, ни защиты. Магия здесь занимает место, которое в другую эпоху заняли бы забастовка и мятеж, — оружие бессильных. Ведовство в «Арадии» не является ни религией плодородия, ни древним культом природы, ни психотехникой. Оно является классовым явлением. Ведьма — не мудрая женщина, живущая в согласии с циклами, а служанка, которой нечего терять. В книге нет ни малейшей попытки примирения. Господа и духовенство стоят в одном ряду; ведьмы собираются тайно именно потому, что и те и другие их преследуют. Мотив вполне ясный: официальная религия обслуживает тех, кто наверху, а богиня бедных вынуждена уйти в подполье. Это, кстати, самый сильный аргумент скептиков: текст слишком точно отражает политические взгляды самого Лиланда, сочувствовавшего радикалам, чтобы быть чистым крестьянским фольклором. Но это же делает книгу интересной как документ: она фиксирует момент, когда европейский радикализм XIX века начал искать себе языческую родословную. Обрядовые указания книги вошли в позднейшую традицию почти дословно. Собираться при полной луне, в пустынном месте, вдали от чужих глаз. Быть нагими — и нагота здесь объяснена не магической проводимостью и не плодородием, а тем, что это знак свободы: рабы одеты по чину, свободный человек не носит знаков своего положения. Трапеза с вином, мёдом, солью и хлебом в форме полумесяца. Обещание богини: тем, кто её призывает, она открывает тайны и учит их своему знанию. И знаменитый мотив, ушедший потом во всё западное неоязычество: если ты не найдёшь искомого внутри себя, ты не найдёшь его и вовне. Строка, которая в 1899 году звучала как народное присловье, а к 1970-м стала девизом целого движения. Арадия — почти наверняка итальянская форма имени Иродиада. Иродиада попала в список ночных всадниц не из фольклора, а из церковных документов. Канон Episcopi, восходящий к X веку, осуждает веру женщин в то, что они летают по ночам с Дианой; в позднейших версиях рядом с Дианой появляется Иродиада. Инквизиторы и составители пенитенциалов веками вписывали эти два имени в свои протоколы как имена бесовской прелести. И тысячу лет спустя богиня освобождения выходит на сцену именно под этим именем — под тем, которым её проклинали. Не под забытым древним, не под реконструированным, а под ярлыком, изготовленным преследователями. В этом, пожалуй, главная мысль книги, даже если Лиланд её и не задумывал. Изгнанное возвращается не в прежнем облике, а в том, который ему присвоили гонители. Не Диана-охотница из римской рощи, а Иродиада из инквизиторского списка ересей. Дорин Валиенте в середине 1950-х переработала лиландовские строки в «Обращение Богини», основной литургический текст викки; связка «собирайтесь при луне», «нагими в знак свободы», «ищи внутри себя» перешла туда почти без изменений. Через Гарднера, Валиенте и их наследников это разошлось по всему англоязычному миру и дальше. А в 1970-е книга получила второе рождение уже по своей первой, социальной части: ведьма как фигура сопротивления, а не как жертва, вернулась в феминистскую и левую политику. Тут «Арадия» оказалась ровно тем, чем себя объявляла, — евангелием для тех, кому нечего терять. #ВеликаяМать #оккультизм #литература

Сатурн и Анус. Часть 1 В астрологической анатомии Сатурн управляет всеми сжимающими, ограничивающими и структурирующими функциями организма. Анус представляет собой идеальное воплощение сатурнианских принципов - это сфинктер, который контролирует, удерживает…

Примерно такими могли быть заповеди Великой Матери здорового человека в древности. В новую эпоху основные принципы из этих заповедей будут адаптированы под техно прогресс и новые задачи, которые встанут перед человечеством. Не обязательно дожидаться новой эпохи, чтоб их принять. Уродливая мораль вредит всем людям прямо сейчас. I. Я не над тобой. Я — то, из чего ты сделан. Ты стоишь на Мне, ешь Меня и вернёшь Мне взятое. II. Смейся. Где начинается смех, кончается страх. III. Расти живое. Ребёнка, дерево, зерно, умение, другого человека. В день, когда тебя будут считать, сочтут выращенное тобой, и ничего другого. IV. Всякий ребёнок — твой. V. Не приноси Мне жертв и не причиняй боли ради Меня. Мне нечего у тебя взять: всё и так Моё. Хочешь дать — накорми живого. VI. Не увечь себя ради Меня. Мне не нужно ни твоей крови, ни твоего отказа от тела. VII. Пробуй прежде, чем спорить. Одно посаженное зерно весит больше, чем три дня разговоров о всхожести. VIII. Не дели на чистое и нечистое. Родильная кровь, навоз и гниющее поле — тоже Я. Брезгующий жизнью брезгует Мною. Не бойся гниения: чёрное поле и есть будущий хлеб. IX. Передай ремесло раньше, чем ослабнут руки. Умение, унесённое в землю, — то же зерно, съеденное вместо посева. X. Не бери себе больше земли, чем прокормит твой род, и не считай её своей. Ты не владеешь ею. Ты за неё отвечаешь перед теми, кто ещё не родился. Мера — единственный закон, который Я написала прямо. #ВеликаяМать

Что думаете по поводу этой теории? Оптимистично? Неизбежно? Или не хотите думать, а только потреблять готовые выводы?😳 #ВеликаяМать #трансгуманизм #футурология https://youtu.be/xvcoA6VdHC0

Скоро начну вести закрытый канал с практиками, куда пущу далеко не всех. Конформистов не пущу. Обычные люди должны ходить строем. Для личностей-индивидуалистов подойдет. Обсудим то, о чем я не могу рассказывать публично, различные психотехнологии, работу с архетипами и тенью, биохакинг. Научный подход и древние традиции. Условия вступления узнавать у модератора в боте: @Fractal_Illuminati_bot

Богиня Ану или Дану Дану считают великой матерью-прародительницей ирландских богов. Её имя носит целое божественное племя — Туата Де Дананн, «народ богини Дану». Она стоит во всех популярных списках кельтских божеств и почитается в современном неоязычестве как Великая Мать. При этом Дану в именительном падеже не встречается ни в одном средневековом ирландском тексте. Это реконструкция современных учёных, сделанная от родительного падежа Дананн (в вариантах Donand или Danand) — единственной формы, засвидетельствованной в источниках. Иными словами, лингвисты увидели форму «Дананн», сочли её притяжательной и вычислили исходное имя обратным ходом. Как отмечают исследователи, представление о Дану как о прародительнице, давшей имя племени, возникло в науке XIX века — прежде всего через работы Джона Риса. Прежде всего Дану – мать-прародительница: та, от кого ведёт род божественное племя Туата Де Дананн, и в этом качестве — покровительница самого рода, преемственности поколений и материнства. Второе — вода. Этимология связывает её имя с текущей водой, и потому её называют богиней рек, источников и дождя, а шире — влаги как животворящего начала. Третье — плодородие и изобилие: урожай, достаток, щедрость земли. Отсюда её сближение с образом матери-земли. Четвёртое — мудрость и мастерство. Туата Де Дананн в преданиях искусны в магии, ремесле и знании, и эти свойства возводят к их прародительнице; ей приписывают покровительство знанию, вдохновению и искусствам. Наконец, она хозяйка перехода: народ, носящий её имя, после поражения от сыновей Миля уходит в холмы-сиды и становится обитателями Иного мира. Через это Дану связывают с границей между мирами и с властью над скрытым. В древних текстах есть другая богиня, с которой Дану постоянно отождествляют, — Ану. В «Санас Кормайк», глоссарии IX века, в статье о ней сказано: Ана — мать богов Ирландии; хорошо она вскармливала богов. Составителем глоссария считается король-епископ Кормак мак Куйленнайн, умерший в 908 году; он объясняет Ану как mater deorum hibernensium — мать богов ирландского народа. Это единственное прямое свидетельство о материнской богине такого ранга во всей ирландской традиции — одна фраза в словаре. Самый вещественный след богини — не текст, а ландшафт. На границе графств Керри и Корк стоят две округлые горы, называемые Да Хих Анann — Груди Ану. Восточная вершина достигает 694 метров, западная — 690. На каждой из них находится доисторический курган, возможно, миниатюрная коридорная гробница или каменная погребальная камера, восходящая к 2500 году до н. э. Курган на восточной вершине немного крупнее: четыре метра высотой и шестнадцать в поперечнике. То есть две груди-холма увенчаны рукотворными курганами, стоящими ровно на местах сосков. Люди бронзового века намеренно достроили ландшафт до образа женского тела — и этот памятник стоит до сих пор. В «Книге захватов Ирландии» Ананд названа другим именем Морриган — богини войны, воронов и гибели. Некоторые исследователи предполагают, что Дану — результат слияния с Ану и та же самая богиня, что может связывать её и с Морриган, которую часть учёных считает эпитетом Ану. Мать богов и владычица бойни оказываются одним лицом или, во всяком случае, соседними именами. Маклауд отмечает, что на роль «трёх богов Дану» лучше подходят боги-ремесленники Гоибниу, Лухта и Кредне..В самих же текстах в «Книге захватов Ирландии» говорится, что Туата Де Дананн получили имя от трёх сыновей Дананд и Делбета — Бриана, Иухара и Иухарбы, которых называют «богами Дананн». Ближайшая к гипотетической Дану фигура в ирландских текстах — именно Данand, дочь Делбета. Имя Туата Де Дананн не было первоначальным. В древнейших текстах они просто Túatha Dé — «народ богов». Христианские писцы называли их также cenéla dé, «божьи роды», fir dé, «божьи мужи», и по-латыни plebes deorum, «божий люд», старательно избегая назвать этих персонажей полноценными богами. Уточнение «Дананн» появилось позже — по одному из объяснений, чтобы отличить ирландских «людей божьих» от библейских израильтян, которых обозначали тем же оборотом. Спор об имени идёт с XIX века; ранние исследователи связывали его с ведийской водной богиней Дану, чьё имя восходит к праиндоевропейскому корню dʰenh₂- «бежать, течь». Этот же корень, возможно, стоит за древним названием Дуная — Danuuius, — которое, вероятно, кельтского происхождения, хотя не исключено и раннее скифское заимствование в кельтский. Исследователи связывают Дану с общеиндоевропейскими образами матери-земли и этимологически сближают её имя с названиями рек — Дунай, Дон, — что указывает на связь с водой и первоначалом. В тот же ряд обычно ставят Днепр и Днестр. В Ригведе Дану — мать Вритры и демонов-данавов, а само слово означает «влага», «капля», «поток». Ирландская мать богов и ведийская мать змея-Вритры оказываются тёзками по воде. Несмотря на полное отсутствие в первоисточниках, некоторые фольклористы викторианской эпохи попытались приписать Дану определённые черты — связь с материнством и с земледельческим изобилием. Из этих викторианских атрибуций и выросла вся её позднейшая биография: богиня рек и плодородия, мать-прародительница, Великая Мать кельтов. В современном неоязычестве и кельтском реконструкционизме Дану — одна из центральных фигур, ей посвящают алтари и праздники. Получается редкий случай, когда о богине известно ровно одно слово в косвенном падеже, а почитание её сегодня живее, чем у многих богов с подробными мифами. В шумеро-аккадском пантеоне есть Ан, он же Ану, — бог неба, глава пантеона и отец богов, чьё имя записывалось тем же знаком, что и слово «небо». Совпадение с именем ирландской Ану бросается в глаза, и на нём построена целая линия популярных теорий: шумерский Ану объявляется тем же божеством, что кельтская Ану и Дану, а Туата Де Дананн — родственниками или потомками Аннунаков, богов месопотамского пантеона, которых в эзотерической литературе с середины XX века изображают пришельцами. Шумерский Ан — мужское божество неба из языка, не входящего ни в одну известную семью, а аккадский Ану — из семитской. Ирландская Ану — женская фигура кельтской, то есть индоевропейской ветви, известная по тексту IX века нашей эры. Между ними разрыв в тысячелетия, отсутствие общего корня и никаких путей передачи. Само слово «Аннунаки» — шумерский термин, означающий примерно «потомки Ана», и к ирландским «Дананн» отношения не имеет: сходство создаётся только русской и английской передачей имён. Но зная, что патриархат поменял пол всем древним богиням — связь скорее всего есть и тут. #ВеликаяМать

Вернуть Софию с ребенком на престол - это истинная русская идея, которая должна спасти весь мир от армагедона. Мир - это и есть Мать.  На севере ведь не было воин и патриархата, когда была вера в Мать. Потом пришли дикари с юга и все разрушили. Но это необходимый этап, ведь теперь матриархат будет и на юге тоже. И это та самая информация, которую система уничтожает, историки переписывают. Чтоб вы никогда не догадались как можно жить в мире и здравии, без неврозов, которые у вас из-за неприродного представления о мужских и женских ролях. Так нельзя будет с вас собирать гаввах. А ведь животному хищному сознанию нужно больше насилия! Поэтому отношение к Матерям в культуре ухудшают специально. Такова духовная правда жизни.

Почему запрещено поклоняться идолам таким, как например, мать с ребенком на руках? Что произойдет, если все опять начнут поклоняться ей?

А. Г. Дугин – Конспирология Данная книга является первой попыткой проанализировать конспирологию как социальное и культурное явление, как концептуальный синдром постмодерна. Автор не ставит своей задачей дать исчерпывающую картину всех версий конспирологии, их бесчисленное число, и они постоянно растут. Цель была в том, чтобы описать некоторые закономерности конспирологического сознания, если угодно, его парадигмальные особенности, и проследить логику наиболее типичных, ярких и показательных конспирологических теорий. Описание и разбор различных версий «теории заговора», подчас весьма необычных и странных, служат наглядной иллюстрацией к данному исследованию, делают его не сухой социологической и философской аналитикой, но и занимательным (как мы надеемся) чтением. Надо было ее прочесть 5 лет назад #литература #конспирология #псиоп

Золотая Баба: главный женский идол Севера Золотая Баба — легендарное изваяние, которому поклонялись народы северо-востока Европы и северо-запада Сибири. У каждого народа своё имя: у коми — Зарни ань, у коми-пермяков — Зарни инь, у хантов — Сорни най, у манси — Калтась-эква. Все варианты означают примерно одно: золотая женщина. Об идоле писали с XIV по XVIII век — русские летописцы, скандинавские саги, европейские дипломаты и картографы. Её искали казаки, миссионеры, воеводы, этнографы и советские экспедиции. Не нашёл никто. Самое раннее свидетельство о золотом идоле Севера содержится, по всей вероятности, в скандинавской «Саге об Олаве Святом», лучше всего сохранившейся в своде Снорри Стурлусона «Круг Земной» (XIII век). Весной 1026 года норвежские викинги во главе с Ториром Собакой совершили поход в Биармию — землю в низовьях Северной Двины. По саге, они добрались до святилища, где стояло изваяние божества Йомали с драгоценной чашей на коленях и богатым ожерельем, разграбили его и бежали. Это первый в европейской письменности рассказ о богатом идоле на дальнем севере, и с него принято вести историю Золотой Бабы. В русских источниках идол появляется в связи с крещением Севера. Житийная и летописная традиция, рассказывая о проповеди Стефана Пермского в конце XIV века, поминает поклонение «золотой бабе» среди прочих языческих обычаев зырян. Ярче всего описание в Сибирской летописи, повествующей о походе казаков Ермака. Там рассказано, что о золотом идоле казакам сообщил перебежчик при осаде татарского городища, и приведено описание: древняя богиня, нагая, сидящая на стуле с сыном, принимающая дары от своих почитателей и дающая им удачу в промысле; того, кто не принесёт обещанного, она мучит, а того, кто принесёт с жалостью, поражает насмерть. Услышав про золото, казаки взяли городище штурмом — но идол ускользнул у них из-под носа. Основной массив сведений дали иностранцы XVI–XVII веков. Австрийский барон Сигизмунд фон Герберштейн в «Записках о Московии» (1549) сообщил о местоположении идола; в первом издании книги Золотая Баба изображена в виде античной Минервы с копьём. Английский дипломат Энтони Дженкинсон в пояснении к «Карте Руссии, Московии и Тартарии» 1562 года писал, что Золотой Старухе поклоняются обдорцы и югра. На картах рядом с изображением стоит надпись кириллицей «Золотая Баба» и латинское пояснение: золотая старуха, идол, которого почитают жители этих мест. Позже об идоле писали Александр Гваньини и швед Пётр Петрей. Нидерландский учёный Николаас Витсен во втором издании «Северной и Восточной Тартарии» (1705) — первом европейском труде по истории и этнографии Сибири — со ссылкой на Дженкинсона, Гваньини и некоего знатного русского господина сообщал, что у подножия горы в Обдории стоит высеченная статуя Золотой Бабы в виде женщины. В одних описаниях это статуя в виде старухи, в утробе которой находится сын, а рядом виден ещё один ребёнок — внук. В других — скала, имеющая вид женщины в лохмотьях с ребёнком на руках. В третьих — позолоченное, выдолбленное изнутри полое изваяние старухи, способное издавать трубные звуки и, подобно Дельфийскому оракулу, предсказывать будущее. Мотив звучащего идола повторяется устойчиво — о трубных звуках писали Герберштейн, Гваньини и Петрей, а в позднейших записях говорится, что баба громко кричала. Скорее всего, за этим стоит реальное устройство: полая фигура с трубами, звучащая на ветру или при действиях жреца. Большинство исследователей связывает Золотую Бабу с обско-угорским пантеоном. Ещё в 1906 году лингвист и будущий евразиец Н. С. Трубецкой отождествил её с Калтащ-эквой — женой верховного бога Нуми-Торума, покровительницей всего живого, помогающей при родах и определяющей судьбу каждого человека при рождении. Другие видят в ней Сорни-экву, Золотую женщину, того же круга божество. Обе трактовки указывают на одно: это богиня-мать, ведающая рождением и долей, — центральная женская фигура северного пантеона. Отсюда и устройство описанной фигуры: не просто женщина, а мать с потомством, сын в утробе и внук рядом. Изображена преемственность рождений, поколенческая цепь. Золотую Бабу сопоставляли и с гораздо более далёкими фигурами: с египетской Исидой, с индийской Ситой, с шумерской Сидури. В якутском эпосе есть медная статуя, у алтайцев — золотая богиня Алтын-Арыг. Писатель Александр Асов возводил к тому же образу уральских персонажей — богатырку Азовку и Хозяйку Медной горы из сказов Бажова. В этом ряду Золотую Бабу читают как местное воплощение общего для Евразии культа прародительницы. Легенды Предания рисуют идол не предметом, а действующим лицом. Рассказывали, что при переходе через Каменный пояс — Уральские горы — местная шаманка попыталась задержать её, считая себя здешней хозяйкой. Тогда идол закричал страшным голосом, от которого на много вёрст погибло всё живое, а дерзкая шаманка упала навзничь и обратилась в камень. Манси-оленеводы верили, что когда-то богиня была живой, а покрылась золотом уже после ссоры с шаманкой. С приходом христианства идол прятали — переносили с места на место, укрывали в тайных святилищах. Часть исследователей полагает, что идолов было несколько, отсюда и противоречия в описаниях, и «перемещение» с Вятки на Обь. Не исключено, что фигура была не золотой, а серебряной, позолоченной или деревянной с металлической обшивкой — молва легко превращает такое в чистое золото. Показателен ответ, записанный собирателем в XX веке от местного жителя: искать бесполезно, старики её куда-то унесли, а потом убили себя. Образ не забылся. В 1986 году на советские экраны вышел художественный фильм о поиске, обретении и утрате Золотой Бабы; действие начинается с того, как в 1234 году вогулы — предки манси — собрали свои драгоценности и попросили кузнеца отлить им Калтась-экву. Золотая Баба остаётся одним из главных сюжетов северного фольклора и кладоискательства — и одной из немногих фигур, чьё существование подтверждают источники нескольких народов и языков, но которую никто из искавших так и не увидел. Пять столетий письменных свидетельств, четыре языка в названиях, десятки описаний — и ни одной находки. За легендой стоит реальное почитание богини-матери у хантов и манси, засвидетельствованное этнографией; за золотом — вероятно, богатое святилище, разграбленное ещё викингами Торира Собаки в 1026 году и с тех пор укрываемое от чужаков. Мать с сыном и внуком, говорящая голосом оракула и распоряжающаяся судьбой новорождённых, — самая устойчивая женская фигура, которую европейская письменность знает на Русском Севере. #Север #ВеликаяМать #символизм