Бутин.

Вся история человечества завязана на хуях, или почему это не моя гиперфиксация. Замес начался давным-давно, в дикой прерии. На кормёжке, в час дня — непременно в час дня, потому что цифра "один" похожа на хуй — наш далёкий предок взял в руки деревянный хуй и огрел им соседа, который слишком громко чавкал антилопой. Что-то ёкнуло внутри нашего предка. Впервые он ощутил превосходство. Почувствовал, что фаллической формы деревянная хуёвина способна изменить иерархию власти, до того основанную на обыкновенных мясных хуях. Какое же разочарование его ждало. Уже через неделю все вокруг бегали с такими же деревянными хуями и молотили друг друга по макушкам. А самый находчивый из них вдруг придумал взять острый камешек и заточить хуй блядь! Придумал тыкать хуем в разные места, как по природе его! Придумал посылать свой хуй во врага прямо по воздуху! Чтобы получалась не какая-то несчастная шишка, а вполне конкретная кровавая дыра. Неслыханное новшество! И пошла гонка хуёв. Хуи становились длиннее, твёрже, острее. Хуи стали медными, затем бронзовыми, затем железными. Развивалась архитектура: с похожих на хуй зданий было удобно высматривать носителей хуёв с хуями в руках — башни росли ввысь по всей Земле. Рядом для понта строили зиккураты, колонны и обелиски. Развивалась религия: Шива, Приап, Дионис, Гунгнир. Были ещё спиралеёбы, кругососы и какие-нибудь чашефилы, но их всех перебили хуеносцы. В экстазе от своих свершений они поняли — если построить достаточно большой каменный хуй, можно дотянуться до небожителей и показать им свой самый важный и лучший на свете мясной хуй. Из-за этих мудаков нам пришлось придумать сотни названий для хуя на разных языках. Хуями научились стрелять, спуская их с тетивы. Затем научились стрелять уже из хуёв, выталкивая снаряды пороховыми газами. Шли годы. Пушки, сигары, трости. Винтовки, отвёртки, карандаши. Галстуки, небоскрёбы, телебашни. Огромные выхлопные трубы на огромных продолговатых тачках. Олимпийский факел, Бурдж-Халифа. Полицейская дубинка. И вот мы здесь. Прямо в центре хуемира. Мы ставим что-то высоко и вертикально, а потом гордимся этим. Мы строим графики и создаём сценарии жизни, где линия всегда должна быть в виде восходящего, стоячего хуя — иначе ты лох. Мы покорили космос верхом на здоровенном трёхступенчатом хуе. Из тысяч бело-красных хуёв в небо валит густой дым. От хуя к хую вдоль дорог тянутся провода. И на каждый большой город нацелены межконтинентальные баллистические ядерные пенисы. Хуй — это прогрессивная сила, это направление, это путь. Так-то всё нормально. Но может лучше хотя бы иногда — ну его в пизду?

Ну или вот допустим кусочек лора. Прикол, если таки допишу? Дома, загоны. Тлеет сухой навоз, стена дыма по ветру. В центре — большие звери пяти метров в высоту. Широкие клювы, чёрные глаза, сверкает в них Каменное Солнце. Армированные ресницы защищают от булыжников. Мозолистые лапы колотят грунт. В стороне — яичная фабрика. Трудятся птицы, извергают кальциевые сферы. Всё на пропитание Отчизны. Птицы — патриоты. Клюют зерно подходами по десять. Наши товарищи. Кормилец идет статный. Подняв голову гордо, широкими взмахами осыпает зерном. Щедро. Солнце с зенита палит, чертит изгибы плеч. Страусы насытились. Встали в линию — нале-во! Разворот — синхронно. Двинулись в жилище. Десять тысяч яиц — выполнить план. Нельзя не выполнить. Бежит тень по степи — страусиная гонка. Телу служат инстинкты, рефлексы, магистральное направление — Воля. С Нами Труд. Бьётся сердце — делать, делать, делать. Мы слов не знаем, которыми они говорят друг с другом. Знаем, что говорят по делу, иначе зачем говорить? За рекой-каналом начинается каменный лес. Угловатые кристаллы — косая рать. В метановом тумане тонут леса, причуды кристаллической решётки. Не сдвинуть лес — указание Вычислительного Центра. Нет санкции от НИИ, и не будет. Вечные деревья — до Нас были. Им свет — по расписанию. Тучи к ним сгоняют специальные ветровые установки. На гребнях гор стоят — и там работники. В небе своё подразделение Ловцов Метеоритов, особое, по пять работников на сектор заместо трёх — оберегать лес. Такой приказ Наш. Гонит шквал от леса кристальную пыль. У ней свой ГОСТ, свои правила вдыхания. Увидеть Лес — увидеть одно на всю планету. Нигде больше нет лесов. Греет нас каменное Солнце, греют Звёздные Инженеры. Бессменны Инженеры. Сидят там, головы склонивши, во лбу — пылающая медь. Бездействуют, покуда нет нужды обслуживать Солнце. Любому покажется — отсутствуют. Что-то решают их умы, там кипит работа. Так долго кипит — что решают?

Эта картинка будет актуальна всегда.

#этюд Были такие: Глубин и Губин. Маялись. У Глубина холодильник. У Губина пальто. Глубину шумит без конца. Причём то ёкает и ойкает, то бибикает, то скрежещет. И не поймёт – почему шумит. И почему – то ёкает и ойкает, то бибикает, то скрежещет. И почему иногда откроет дверцу – шумит так же, а иногда – по-другому. И почему – скрежещет порой в понедельник, порой во вторник. Почему в четверг ёкает и ойкает, и почему иногда вообще не в четверг, а одно – ёк да ойк. А иногда понедельник – и бибик. Никакого порядка – белиберда. Маялся Глубин. Недоумевал. Губину пальто то мало, то велико. Пуговицы блестят то чересчур по-хулигански, то невмоготу элегантно. И вообще – слишком много их, пуговиц. А порой кажется, что и мало совсем. А порой пальто будто и не то вовсе. В ателье носил пальто. Не раз. Каждый раз – в разное. А то вдруг подумают что-то. Подшили плечи – в талии стало не так. В другой раз талию сделают, как надо – в плечах беда. Портные, должно быть, дел друг друга не понимают. Так Губин рапортовал. Потом зубы стиснул, сносил дважды к одному. Плечи подшить бы, говорит. Рукава не те стали. Талию урезонить бы, говорит. Шлица не туда топорщиться стала. Хана пальту – но нравится ведь! Носил дальше. Маялся Губин. Капризы гнал по душе. Купили Глубину новый холодильник. Купили Губину новое пальто. Выяснилось – Глубин без ок–ёк не Глубин. Выяснилось – совсем Губин не Губин без неловкости в плечах. Фамилии в том государстве менять нельзя. Хорошо, что в нашем дозволено.

#этюд В нашем городе аллеи, как кишки. Ненавижу это. Я каждый день хожу на работу через аллею. Деревья рассажены по линейке, с чётким ритмом. Ровную мощёную тропу отделяет почти идеальный бордюр с чёткими стыками. Не атом к атому конечно, но для этого мира – неплохо. Бордюр обозначает однозначную границу для стриженой травы – какое счастье, что её приструнили! А вот деревья – рассаженные по линейке с чётким ритмом! – никто и не думал приводить в равновесность. Они растут уже много лет, и их дурацкие бошки раздались вкривь и навстречу, и едва не целуются друг с другом, но врозь, врозь! Ладно бы целовались, образуя арку, но они стыдливо избегают друг друга, избегают до уродливой трещины!  Я делаю шаг, два, три – это интервал между деревьями. Это ритуал. Нет, это условие. Я отсчитываю бордюрины. Их поровну с обеих сторон, я это знаю. Я считаю одну сторону, когда иду на работу, считаю другую, когда возвращаюсь с неё. Здесь всё держится на мне. Трава для меня лес ощетинившихся пик. Пусть травинки стоят хаотично, но если размыть взгляд, строй шедеврально однородный, без предательских островков грунта. Это как всякие штуки по Гауссу. Я не разбираюсь в местной математике, но мне нравится этот Гаусс. Он меня вообще не бесит. Разброс точек меня вообще не заботит. Он случайный, но подчинён условиям. Вы меня понимаете? Мне кто-то сообщил, вроде та, зовущая себя моей мамой (иногда хочется порвать на ровные квадраты). Она сообщила, что мне нужно сходить к кому-то куда-то. Там я объяснил им всё: и про траву, и про деревья, и про бордюры, и про мой настоящий дом. Мне дали пилюли. Пилюли глупой вытянутой формы. Не стал есть глупые пилюли. Я люблю форму сфер, на которых летают мои друзья. Это для них мой ровный чёрный пробор и ровная чёрная чёлка. Я выравниваю чёлку каждые десять минут – время отсчитываю в голове. Иногда я сбиваюсь, и поэтому мне нужно три раза постучать указательным пальцем по левому карману пиджака. Для симметрии – по правому карману тоже. Они всегда так идеально выбирают момент! Не могу порой спать: ночь, двор, фонарь, мотыльки, забор дощатый у дома (ненастоящего), никого нет, тишина, секундность стрелки – и прилетают. Бесшумно приземляется белая сфера, лица – чёрные. Потом улетают строго вверх, до размеров звёздочки. Я так хочу с ними! Мне всё надоело. Руки по швам – вою и плачу про себя. Можно как с ними, только строго вниз, с моста... Так, мне нужно обстучать каблук с трёх сторон на левой ноге. На правой тоже, в противоположном порядке... Строго вниз – идеально. И всё рассыпется, рассыпется! Исчезнет, и наконец – ровное, чёрное! И никаких кишок!

#этюд Я – Чжун Мао, торговец вяленой рыбой из солнечной Борзи, а ты козёл. Утереть нос местным коптильщикам рыбы будучи вяльщиком – задача нетривиальная. Все вокруг любят копчёную рыбу. Ну и пусть любят. Я изучил их всех, и точно знаю, как заставить каждого променять любовь на корысть и лень. Та, с красной рожей, в фиолетовом платке, каждые два дня берёт палёную чекушку для своей синей компании в ларьке у автовокзала. Я приладил к тележке большие крепкие колёса от мотоцикла Минск и вожу рыбу туда. Красной Роже не надо делать крюк к рынку, Красная Рожа довольно надувает пузырь в ноздре. Красная Рожа ещё не уловила закономерностей в моих появлениях. Я Жёлтый Дракон, Жёлтая Хитрость. Раз в месяц из степи приезжает молодой чабан в чёрной кудрявой шапке и идёт на рынок за продуктами. Его посылают старые чабаны. У него молодой норовистый конь с чёрной кудрявой гривой. Когда чабан проводит коня мимо кафе Алтан, где режут салат из морковки и яблок, конь, собака, тянется мордой к кафе – чует. У Жёлтого Дракона есть то, чего хочет конь. Жёлтый Дракон идёт там, где идёт конь. Конь тянется к карману Жёлтого Дракона. И тогда слова Жёлтого Дракона тянутся к ушам чабана. "Старые чабаны скучают по рыбке: пускай берут самую стойкую и едят все две недели!" — говорю ему. Доход получается – килограмм вяленых барабулек минус яблоко. Глупые коптильщики уходят с рынка до заката. Чжун Мао бдит. Сначала далёкий гул, потом жёлтый свет из-за поворота, потом – бас. Они приезжают на чёрных, вишнёвых, белых, серых от пыли, ржавых... задницей едва не по земле. Выходят из салона – раз, два, три, четыре... много выходят. Глазами, перстаками сверкают, губёшки растопыривают. Зуба нет, раз, два... много нет. Что к концу дня остаётся, они покупают. Барабулькам не нужно много зубов. Четвёртый помер позавчера, не буду про него рассказывать. А ты козёл, потому что не берёшь мою вяленую рыбу!

А мне теперь всё можно. 03.08.2023 -------------------------------------------------------- Заветренный кусок мяса плюхнулся в масло. Жадно заскворчало, воздух над сковородой зашевелился от жара, брызги ёжиком покатились по рукам. Пепел грохнулся с сигареты на подоконник. Должен был слететь на пол, но неосторожно размазан пальцем в значок фирмы Найк. Дым заполонил лёгкие. Телефон зажужжал, тут же взлетел с подоконника — прямо к глазам. Третье мая, на часах шестнадцать часов восемнадцать минут, газ шипит, кусок мяса на раскалённой сковороде тихонько покрывается коркой копоти, сквозь зрачок Некто проникает прямо в голову, оттуда через пищевод проскальзывает к задымлённым лёгким и начинает ритмично давить на педаль, будто изо всех сил стараясь накачать тревогой старый матрац. Педалью оказывается сердце, а Некто — страшной новостью. Новость распухает, всё заполоняет собой. Её дряблая синявая туша сидит в грудной клетке, вываливается жирными складками через просветы рёбер. Ни вдохнуть, ни выдохнуть. В голове — тихая мелодия из прошлого неопознанной вылетает наружу вместе со сквозняком. Треск — один из монолитов, которые хозяином головы почитались вечными и даже предвечными, с грохотом обрушивается куда-то вниз, оставляя вместо себя омут с тусклыми воспоминаниями. Их непросто выхватить оттуда. Берега скользкие, а вода — мутная, но у нас достаточно времени. ...Пригорок колючий от востреца, багряный от каёмочки солнца: прячется за холмами по ту сторону долины. В долине — узенькая речушка. Самая чистая вода в ней — он говорил. Самая вкусная трава — он говорил. Потому и кони там пасутся. У него спина в клеточку, чёрные цифры на руке и старый армейский ремень. ...Зимой отливал в печке свинцовые пули, промороженными валенками громыхал и курил жёлтую балканку на крыльце. Летом чинил статную Волгу, вёдрами с комбикормом громыхал и курил жёлтую балканку на крыльце. Круглый год шумно и с чувством бранился на власть, на соседа и вообще на всех, кто поступает не по совести. Круглый год трудился, нюхал внучьи макушки и жене любовно стопы наминал. Курил жёлтую балканку на крыльце. Так годы шли. ...В последнюю встречу мы впервые в жизни поссорились, и никакой вечной драмы — в тот же день помирились. Он закашлялся уже привычно, и первым протянул мизинец. В его дублёных трудовых руках памяти закрома — дом семейный, Целина, километры земли возделанной и гурты‌ скота взращённого, пыльные амбары и тифозные бараки: это жизнь простая и великая, прожитая с пользой миру. Так говорили его руки. Из тёплой картинки настоящее выжимает ядовитую чёрную жижу. Она стекает по горлу вниз, к лёгким, к туше. Смазавшись этой жижей, туша проваливается вниз под собственным весом, в конце жутко ухает. Там, куда она упала, теперь всегда что-то ноет. От обугленного мяса воняет гарью. Телефон погас. Затяжечка, ещё затяжечка. До фильтра. И ещё сигаретка. И ещё затяжечка...

Я каждый день учусь писать, и делаю это по-разному: действительно пишу, сомневаюсь в том, что уже написал, думаю над тем, как буду писать в будущем. Вся вышеизложенная поебень в полустихах — тоже часть процесса, и в этих промежутках я бежал так быстро, что успевалось только урывками хватать взглядом суть и маниакально писать небольшие заметки. Я посмотрел вширь и вглубь, а затем уебался с горы на полной скорости. Я валяюсь у подножия, переломанный и будто парализованный. Вокруг злорадно скачут белки. Стрекозы, суки, летают. Даже деревья стоят, а я лежу. Лежу и тягаю мыслишки из архива. Люди ходят интуитивно, механически. Как только ноги ребёнка становятся достаточно крепкими, он учится этому в кратчайшие сроки, повторяя за старшими и руководствуясь врождённой программой. Кто-то владеет ногами лучше, кто-то хуже, кто-то прирождённый танцор, а кто-то нехуёво бегает, даже не задумываясь, как это происходит. Это, в самом деле, чревато, если вовремя не уебаться с горы на полной скорости. ...Солнце, блядь, припекает, да и пить уже хочется. Можешь не можешь, а надо вставать. У Виталия Бетонова взял немного Воли. Я же сам ему её дал. Ну и поволок себя потихоньку к ручью, который видел, пока бежал по горе. Интуитивный до сего момента процесс движения теперь стал результатом согласованной работы мышц, и каждую пришлось заставлять сокращаться отдельно от других. Я полз на разодранном брюхе, потом смог опереться ладонями и коленями. По дороге встретилась очень крепкая и ровная палка — помогла подняться на ноги. Добрёл с ней до ручья. Воды напился, посидел немного и сейчас неспеша двигаюсь дальше. Думаю: когда снова смогу бегать, подамся в профессиональный спорт и очень быстро в нём преуспею — данные-то есть!

...Не было ещё ни Судьбы, ни Причин, ничего почти не было — только шёпот Её, и Тени неизвестные, никем не виданные, не от мира сего. Только Теням ведомо было, где будет Здесь и где будет Сейчас. В месте, где Тени сгустились, настало Здесь, и тогда ясно стало, где будет теперь Там. Когда сгустились Тени, впервые случилось Сейчас, и тогда ясно стало, где будет теперь Потом. Раньше же нигде ещё не было. Прошло время, и тогда Тени узнали, где было Раньше. Застыли недвижимо, подражая тому, что было, и тогда удалось Теням породить Форму. В Форме всё было совершенство, из совершенства родился Идеал, и Тени не стали больше ничего делать, ведь полюбили Его. Но тогда исчезло Потом, ведь Идеал — там, где уже ничего не случается. Это было чуждо Теням, ведь они были не от мира сего, никем не виданные, никому неизвестные. Взбеленились Тени, заплясали, разгоняя скуку, но от того исказилась Форма, вытянулась и согнулась бессчётно во всех местах, и тогда Идеал исчез, а как вернуть Его, Тени уже не знали. И Тени в скорби обратились к Форме — ведь наверняка она знала своё совершенство. Но не было у Теней того, чем можно донести Знание, и не было у Формы того, чем можно услышать. Тогда то, что Тени знали, стало Словом. Снова исказили Форму — и обрела Форма уши, услышала шёпот Её, и тусклые голоса вопрошавших Теней: каков твой Идеал, Форма? Как вернуть Его? Но не было у Формы того, чем можно ответить. Тогда исказили Форму сильнее прежнего — и Она отворила уста, и снова вопросили Тени: каков твой Идеал, Форма? Как вернуть Его? И Форма ответила: того не ведаю, ведь не ведаю ничего — знание мне не дано, ведь не знаю, что было Раньше. Тогда снова исказили Форму, и тем дали Форме глаза, чтобы видеть, и сказали: смотри. Так появилась Судьба, и Причины, Её составляющие. Но кроме Формы ничего не было вокруг, а саму себя она не видела, и неоткуда ей было брать знание. И тогда Тени сказали: говори Слово – Слово твоё обратится правдой, и увидишь. И тогда разверзла Форма уста, и сказала: теперь не Форма я, но Творец, всем известный, всем виданный и от мира сего. И стало так. Затем сказал Творец: пусть будут годы и звёзды. И зажглись. И стал Творец смотреть, как было по Судьбе Его. И триста лет прошло. Томились Тени, ждали, что скажет им Творец. Но Творцу до Теней не было более дела. Он разверз уста и сказал: пусть будут пыль и твердь, пусть будут истоки и русла, корни и ветви, границы всему, всему начало и всему конец; и всему несовершенство по подобию Моему, и даже звёздам, которые Я полюбил. И расцвёл мир, меняясь неустанно, в радостях и горестях двигаясь к концу своему, но взбушевались Тени, ведь не того хотели — а чего в точности хотели, решить не могли. Разгневались Они — и вновь исказили Творца, сомкнув навсегда уста Его, и у левого глаза Его сгустились, а правый оставили вовсе, и сказали: Глаза твои ныне Судьи мира — один в страшной тьме, и один под нестерпимым светом. Смотри и суди ими, неспособный вмешаться — это Судьба твоя. Ты, несовершенный, Слова наши Делами своими сделал несовершенными, несовершенство размножил, Идеал отдалил пуще прежнего; так не будешь теперь способен видеть, как есть, но лишь сквозь тьму и свет. Горю твоему Наше горе будет мерой, ведь Она шептала нам, но не дано нам было знания, о чём шептала. Так и ты, строптивец, будешь видеть мир, но не будешь знать, каков он на самом деле. И заплясали радостно Тени, ведь боль свою разделили. Только того и хотели, хоть о том и не знали — несчастные, одному Творцу известные, одним Творцом виданные, бывшие не от мира сего. Не знали они, что всё случилось по чужому плану и чужому разумению. Не нуждалось разумение это в знаниях, Словах, в глазах, ушах — только шёпотом повелевало. И поныне шёпот сводит с ума тех, кто к нему прислушивается, и шёпот этот приведёт мир к Концу так же, как привёл к Началу. Она останется, и никто не поймёт Её, но все сделают, как Она шепчет, ведь без Неё ничего бы не было, только ничего бы и было. Маниакальность (4/3) – ПУСТОТА

Поучаствовал в литературной премии "История будущего", посвящённой теме "Мир 22 века и вызовы для человечества". Недавно выкатили шорт-лист, в котором меня не оказалось. Нашёл две причины: 1. Писать надо было в жанре "научная фантастика". У меня довольно приземлённая история про марсианских колонистов с участием искусственного интеллекта и упором на драматургию — наносаблям и ректальным сверхсветовым двигателям места не нашлось. Мой косяк. 2. При этом, слишком строго следовал формальностям и не навалил старого доброго постмодерна, что сковало фантазию и размах. Камерно и о простом получилось. Впрочем, появление ядерной космической жопы в истории комитет по отбору тоже не оценил бы. Зато теперь могу выложить рассказ в открытый доступ и дальше заниматься своими делами. Немного жалко. Хотелось лям. Ссылка на рассказец: https://author.today/work/495131

А это вам одна из моих новых картин, чтобы не расслаблялись. "Космическая жопа пердит на Землю ядерным огнём". 22.09.2025 Материалы: звёздная пыль, кваркглюонная плазма, ткань мироздания.

Всё, что ты увидишь, распадётся на слова. Ты увидишь реку, закованную в зелень, с мерцающими бликами, с непроглядным провалом воды. Ты увидишь огромную городскую площадь, всю белую, как кость, пустую, и дома белые, минареты, белое жаркое солнце: только тени будут черны. Ты увидишь шею дикого быка с холмами и долинами мышц под блестящей шкурой, вал хребта: увидишь, сколько в нём силы, древней, как земля под пыльными копытами. Увидишь тяжёлую морду, белую корону, мух, оводов, длинные ресницы, и увидишь безымянный блеск в глазах – обойди. Ты увидишь девушку, тонкую, гибкую, как золочёный вензель, её танец, её натянутые струны, музыку её бёдер, поймёшь, что даже в конце сентября она начало августа, и что вы уже давно знакомы – нужно только назвать своё имя. Ты увидишь юношу в синем мундире, с армейской выправкой, но с блестящими глазами и рыхлой полоской усиков. Губы оттопырены капризно, но это не в характере, просто они такие. Ты увидишь, как в мраморе проявится женское лицо, сверкая лазурью из под навеса бровей, наливной жемчужиной на мочке уха, на миг, всего на миг увидишь три этих звёздочки, залитых волнами кудрей – и снова мрамор. Ты увидишь, как бабуля доброту взгляда сменит на строгость, пылая снизу вверх, вполоборота, увидишь, что это теперь и не бабуля вовсе, а русская княгиня, Афина совоокая, и что библиотечный формуляр можно и заполнить. А затем ты поймёшь, что всё это и о тебе тоже, и что нет разницы между личным и тем, что вокруг, что всё это богатство уже почти твоё, и что индустриальные царства стяжающих труд не так уж и далеки от грустной птички с подбитым крылом на твоём подоконнике. Нужно только всё это запомнить и бережно записать – бережно, чтобы ей не было больно. Маниакальность (3/3) — ВСЁ, ЧТО ТЕБЕ НУЖНО ЗАПОМНИТЬ

Обычный в целом, не туманный. Не без изъянов. Такой, нормальный, мысль — донесена. практичный, монотонный, саркастичный, индифферентно модный, с пепельным душком... фу запятые ехидный, острый, ироничный, рукой из ржавого металла яду протянул в стакане, никчёмному, ненужному тебе. попей, не захлебнись. Громадный. Важный. Шагом. Раз! В атаку! Вместе! Ярость! Степь гремит! Напор! Ряды стальные! Ухнем, рыкнем — победим! И го-о-оловы сво-о-и се-едые по-о-лю отдади-и-м... Данный текст выполняет функцию донесения информации посредством преобразования буквенных символов с отсутствующей функцией воздействия на головной мозг в продукт мыслительной деятельности Автора, использующий буквенные символы, как элементы конструкции. В случае удовлетворительного исполнения продукт провоцирует в процессе мышления Пользователя психическую девиацию, искажающую и впоследствии видоизменяющую его. Это впечатление, трактуемое в культуре, как диалог трансцендентного и экзистенциального. Иными словами — духовное. ПРОВОКАТИВНЫЙ, ЭПАТАЖНЫЙ. ВЗРЫВАЮСЬ, ПУЧУСЬ, ЗАЯВЛЯЮ, МОЙ МИР СТЕНОЙ ПЕРЕД ТВОИМ ЕБАЛОМ, ОБЫВАЛА, ЧЕМ ГРОМЧЕ КРИК, ТЕМ ДОЛЬШЕ ЭХО В ГОЛОВЕ Смеркалось. И снизил обороты ритм. На палых от дождя ветвях берёзы листья закачались, и капли с них тихонько падали в кусты. Но вот рассвет! Вскипело и запело, спело, звонко, смело, буйно, жизнь, пестрит водоворот! И стихло. Север. Ветер-лёд. Сереет небо, зелень стынет. Противно. Тяжко. Одиноко. ОТ ТЕЛА ОТОРВАЛСЯ РИТМ. А вдруг же над землёй восстанет Железный Голем. Упираясь головою в купол неба, Он вскинет сотни дланей-текстов В танце, Из них фонтанами — слова, Закружится, метая сталь — слова! Об мысли высекая искры, Уничтожая представленья, Кругом смотрящих челюсти сжимая До страшной боли, Но спасая тех из них, Кто сил собрал Смотреть ему в глаза СМОТРЕТЬ ЕМУ В ГЛАЗА! Тщеславное желанье править им — Тиски. Тоска. Бежит строка. Заря. Прибой. Его и наш контекст. Мы – текст. Мир-текст. Мир – текст ------БЕГУЩАЯ СТРОКА------БЕГУЩАЯ СТРОКА------БЕГУ пока. Пока Пока! Маниакальность (2/3) — ТЕКСТ

Автор — Бог своего мира. Читатель — всегда прав. Оба — долбоёбы (и это к делу не относится). Автор — мышь гадская. Читателю позволили прикоснуться к прекрасному, пусть радуется. У творения единственный смысл. Разгадай. Не разгадывай, придумай свой и искази, как угодно. Намерение автора не перечёркивает возможность интерпретации. Интерпретируя, читатель не перечёркивает намерение автора. Я так считаю. Единовременно. 1.1 Автора нужно уважить подбором ключей, ведь он, отворяя душу, проделал ту же работу. Или не проделал. Какой же он тогда автор? 1.2 Автор с высокой трибуны вещал. Закончил, вышел. Трубы, валторны. И у него единственно верный смысл? Хуйня какая-то. Пошёл он нахуй. 2.1 Переживание автора живёт в тексте и всегда доступно ему в первозданном и неизменном виде. Но на тексте печать — ОПУБЛИКОВАНО, и теперь он принадлежит читателю. Наслаждайся детищем, автор, но не мешай теперь. 2.2 Автор не задаёт смысла, прячет искренность. Отлично! Это теперь моё. 3. Мы с автором заодно. Я смеюсь над формой, но диалог искренен. Иронизирую, но в глубине души переживаю. Он это понимает и говорит: "Вот моя правда, вот моё чувство. А что чувствуешь ты?". Я верю ему, потому что понимаю его, и потому что в глазах смешинка. Я уже не наивен, но открываюсь в ответ — значит, открываюсь сознательно. Иногда — не раз. Иногда — раз и навсегда. Маниакальность (1/3) — ОПТИКА ПРОЧТЕНИЯ.

А это вам для полного осознания величия подарка. Любой гость дома моего будет задаваться этим вопросом при посещении.

За лучшие подарки на день рождения высшая благодарность Юлии Михайловне

Бывает, настает пора, Когда почти-почти, Когда едва-едва. Ебучая пора. Не суетливая, И не застойная, А именно ебучая. Какая-то мура. Работы нет, и денег нет, Работа есть, а денег нет! Сырой у жизни трут. И не стоят дела Они бегут! Но, сука, не туда... Ебучая пора! Когда погода вся не та И люди достают. Когда в квартире Пыль растёт И губы сами В потолок плюют, Когда второй носок Не стянешь Лёжа на диване И бабы не дают. Пора летит, ебучая, Клубится злыми тучами, Скребками доставучими Скрежещет там и тут. Эта пора меня Ещё настигнет Но лишь тогда Когда придёт пора И потому Я говорю сейчас: Как хорошо, Что не сейчас Она)))

СТИХ 3: От момента, Когда истёрлась в атомную пыль Великая Слабость... Содрогнулось сущее. Ведь сущее не сносило того, Что без Слабости. Миры трепетали от Воли их, Ветра поднимались, крушащие время, Звёзды гасли, небосвод рвался на части, И сокрушило Вселенную, Волей осенённую. И призвали сыны Камня себя к ответу, Ведь была в них Воля править собой. И тогда указали они Воле путь, И дали они приказ, и установили закон, Императивом наречённый. Гласил Императив: "К великой Воле непреложна свобода, Слабость — свобода, и свобода — слабость. Наделённый Волей, беги от свободы, Воля свободная — вседозволенность, Путь Воле порядком выстлан. К порядку Трудом иди, куй и жни, И Труд делай жизнью, И жизни без Труда не мысли".

СТИХ 2: От момента, Когда калёный металл И рокочущие механизмы Воздвигли мир, достойный своих обитателей... Сыны Камня Удар за ударом Крушили Великую Слабость. Плавилась Слабость в огненном чреве, Крошилась Слабость под ударами молотов, Сминалась Слабость под тяжёлыми стопами, И ковали Волю, покуда сосуд её не наполнился, И ковали дальше, и полилась Воля через края сосуда, И впиталась Воля в камень, и стала Воля Камнем. И вышла Воля в сущее, и дрогнула Слабость, И в пыль обратилась, И растаяла тень её.