Записки Сун Цы | Судебная медицина | Судебно-медицинская экспертиза | Жизнь

Мягче по 172-му, привычнее по 194-му, а пишем по памяти Продолжаем готовить душу к году практического применения 172-го. Переходный период (сентябрь 2025 — середина 2026) у нас, как всё переходное, не заканчивается. Наверху спорят про обратную силу, а мы уже пишем оба варианта сразу. Слева старый 194-й, справа новый 172-й. Две колонки растут на листе сами, как грибница. Особенно когда повреждение случилось до первого сентября, а экспертиза дозрела после. Выглядит как высшая форма добросовестности. На деле это капитуляция. Юристы твердят: для преступлений до первого сентября берите тот акт, который мягче. Значит, сравнивайте и указывайте оба. Мы и указываем. Весь смысл экспертизы в том, что человек со специальными познаниями отвечает на поставленный вопрос. Когда он вместо ответа выносит два блюда и предлагает выбрать, он перестаёт быть экспертом и становится официантом. Клиент в мантии чаевых не оставляет — он просто отменяет приговор. Никакой обязательной комиссионной экспертизы в этих случаях новый порядок не вводил. Комиссионность выросла сама, как плесень в холодильнике, который забыли разморозить. Она заползла на бланки и научилась ставить подписи. За переквалификацию с тяжкого на средний обязательно спросят. Подпись одного — подпись человека, а вот подпись троих — погодное явление. С ним не спорят. Его пережидают, натянув капюшон. Истина превратилась в консенсус, а за консенсус не сажают. Они не злодеи. Они просто пишут так, как писали семнадцать лет подряд. Рука помнит лучше головы. Шаблон 2008 года ложится под пальцы сам: закрытый перелом бедренной кости со смещением значит тяжкий, точка, подпись, печать. Заключение уходит в дело, дело в суд. Защита открывает действующий приказ и находит пять лет разницы в санкции. Дальше ходатайство, повторная и «Галя, у нас отмена». Заключение по старому приказу не становится ничтожным. Оно становится оспоримым. Разница примерно такая же, как между покойником и тяжёлым больным. Чувствовать её мы обязаны кожей. Эксперты региональных бюро с высокой текучкой продолжают скармливать старые шаблоны, с изумлением узнавая уже в суде, что приказы то уже поменялись. 172-й требует функционального мышления, а шаблоны циркулируют сами, как трупный запах в плохо проветриваемом морге. Судьи принимают экспертизы до первого сентября без ходатайств. Практика неоднозначна. Кто-то оценивает по закону на момент проведения, кто-то требует новых критериев уже в апелляции. Адвокаты, которые не подают ходатайства в делах с переломами, где переквалификация с 111-й на 112-ю лежит на поверхности. Для эксперта заключение по 194-му после первого сентября — ничтожное в части устаревших критериев. Суд может отмахнуться или потребовать пересмотра. Для следствия применение старого нарушает принцип благоприятного толкования. Для потерпевшего занижение степени может привести к отказу в возбуждении по 112-й. Степень вреда иногда сама выбирает, кем и с кем ей быть. Самое обидное когда заключение держится. Суд принимает, защита молчит, дело уходит в архив. Через пять лет адвокат открывает 172-й, сравнивает проценты и подаёт ходатайство. Виноват уже не эксперт, а суд. Эксперт сидит дома, пьёт чай и думает: «Я же по старому писал, как все». Чай остывает быстрее обычного. Заключение не умирает. Оно лежит в архиве, дышит тяжело и ждёт своего адвоката. Рано или поздно адвокат приходит с 172-м и спрашивает: а вы уверены, что здесь тридцать процентов? А когда архив дождётся всех адвокатов мы будем пересчитывать проценты или просто наденем капюшоны и подождём до 2031 года?

Калькулятор страданий Близится годовщина приказа № 172н. Юбилей арифметики, где человек — строка в таблице процентов стойкой утраты общей трудоспособности. Сначала был «тяжкий по новому», потом выяснилось: «по новому» — то же старое, только в процентах. Человека разобрали на запчасти и оценили по каждой, как снятую с производства машину. Вечером, когда домой ещё рано, а нарезать уже некого, листаю эти таблицы как каталог: вместо фар — глаза, вместо кардана — позвоночник, вместо подушек — чьи-то невозвратные функции «Большой, безымянный, указательный, средний и тебя не забуду, мизинчик, не ссы. Вам бы, пальчата, орден за вредность», а выдали процент. Разница между цифрами больше, чем кажется тому, у кого все пальцы на месте. Один глаз. Одно яичко, сморщенное, как изюм. Половина стопы, сросшаяся криво. Селезёнка идёт неожиданно дёшево: думал, орган с сюжетом, а она биологический бонус. Граница лежит на тридцати процентах. Выше — тяжкий, ниже — средний. Между восемью годами и тремя иногда лежит один палец. Судьбу обвиняемого решает маленький фрагмент плоти, улетевший в сторону. Раньше работал глазом и линейкой. Теперь — калькулятором. Живой взгляд заменили пластиковой коробочкой. Беда в том, что в неё нужно что-то вводить. Карт нет, данных о стойкой утрате не прислали, запрос потерялся. Процент глазами не видно. Его вычисляют из бумаг, которых нет. Юридический вред здоровью не наступает, а вызревает, как чирей на заднице. Средний вред — когда здоровье расстроилось больше чем на двадцать один день. Стойкая утрата — то, что не прошло. Я обязан ждать, пока «пройдёт», чтобы сказать, что не проходит. Всё это время дело лежит и портится, оставаясь одновременно тяжким и средним. Обычно до двадцать второго дня. Следователь звонит на четырнадцатый. Сопит сроками. Я начинаю про функциональный исход. На том конце нормативное презрение. Мы для них шаманы с калькулятором. Очередное дело: три рентгена, одна выписка и записка «прошу ускорить». Мягкие ткани, кожа, запах, боль, считаю углы, ставлю процент. Получается двадцать восемь. Средний. Если бы пришёл живой, возможно, нащупал бы контрактуру, которой на плёнке нет. Он не пришёл. Значит, контрактуры нет. Значит, бумага сильнее тела. Пункт 114 бюрократический буфет: умеренное ограничение в одном суставе — тридцать; умеренное в одном и значительное в другом — тридцать пять; значительное в обоих — сорок пять; с резким — пятьдесят; резкое в обоих — шестьдесят. Несросшийся перелом, ложный сустав — пункт 113, пятьдесят пять, почти VIP-зона. Как отличить умеренное от резкого, не видя человека? По фразе «движения ограничены»? Углы не измерены, походка не видна. Сидишь с бумажками и выбираешь между двадцатью пятью и шестьюдесятью, как в «Русском лото», только вместо бочонков чужие конечности. Достоверный процент требует живого осмотра. Но именно этот живой не приходит: запил, помирился, взял деньги, не хочет ещё раз идти по коридору, где пахнет болью. Не явившись, он облегчает свои юридические страдания: осматривать некого, процент не подтверждён, тяжкий не устанавливается. Тот, кто ломал ему бедро, переезжает из одной статьи в другую, даже не узнав, как ему повезло. Достаточно проспать приём. И всё больше похоже, что главный дефект системы в том, что живой человек в ней становится лишней деталью комплектации. Бумаги сходятся, проценты бьются, органы оцениваются, а носитель всего этого где-то пьёт, боится или просто пытается забыть. Система прекрасно работает без него. А если завтра все потерпевшие вдруг начнут являться — система выдержит или просто пересчитает их обратно в проценты?

Тяжкий по-новому Близится годовщина приказа № 172н, а я вспоминаю не сам день, а ощущение, будто кто-то тихо передвинул мебель в комнате, где ты жил семнадцать лет. Раньше закрытый перелом бедра, плеча или большеберцовой кости сам тянул тяжкий вред. Кость говорила, мы только переводили. Теперь по пункту 5.1.1.15 к тяжкому независимо от исхода относят только открытый перелом этих же костей. Закрытые без угрозы жизни и без стойкой утраты трудоспособности больше тридцати процентов остаются средней тяжестью. Теперь судит не кость, а текст о кости. Вся режиссура сместилась в тонкий слой описания, который пишут усталые руки в четыре утра. 04:20. Приёмный покой, начало сентября, мёртвый час. Мужчина тридцати четырёх лет лежит на каталке и вцепился в правое бедро обеими руками, будто оно сейчас отвалится. Бедро согнуто под углом, которого в учебниках нет. Под кожей на переднелатеральной поверхности что-то натянуто так сильно, что кожа побелела и почти готова лопнуть. Дежурный травматолог после двадцати двух часов и двоих из перевёрнутой «Гранты» смотрит ровно столько, сколько нужно, чтобы увидеть деформацию. Пишет одну строку: закрытый перелом средней трети диафиза правой бедренной кости со смещением. 8 сек. В эти восемь секунд человек, который бил, получает три года вместо восьми. Травматолог думает о черепно-мозговой, потерпевший о бедре, а тот, кто бил, спит и узнает всё через год в зале суда. Я вхожу в эту историю через семь месяцев, когда от неё остаётся стопка ксерокопий толщиной в палец. Вся ночь с кровью и запахом приёмного покоя ужимается до сорока страниц, из которых работают полторы. Семнадцать лет закрытый перелом бедра означал тяжкий вред. Кость решала за всех. Теперь закрытый перелом бедренной кости — средний вред. Тяжким он становится только если открытый, если была угроза жизни или если стойкая утрата трудоспособности перевалила за тридцать процентов. Кость молчит. Говорит только описание: раневая поверхность, края, дно, сообщение с областью перелома. Кожа всё-таки лопнула через сорок минут после осмотра, уже в травматологии, при перекладывании с каталки на койку. Отломок вышел на полтора сантиметра, вынеся жёлтую клетчатку и густую тёмную кровь из костномозгового канала. Медсестра отметила это в журнале перевязок одной фразой — без стороны, без уровня, без указания, что рана сообщается с переломом. Значит, этого не было. Я держу дело, в котором перелом стал открытым на глазах у четверых, а юридически остался закрытым. Разница между статьёй 111 и статьёй 112 проходит по слою эпидермиса толщиной в сотые доли миллиметра. И проводит эту черту не хирург, не следователь и не я, а чужая усталая рука в четыре двадцать утра, которой оставалось дописать три карты. Вот и вся новая режиссура: вред здоровью больше не возникает в теле. Он возникает в тексте о теле. Мы теперь живём внутри чужого описания. Если кто-то забудет упомянуть, что кожа разошлась, её, в сущности, и не было. Кость молчит. Кожа молчит. Говорит только бумага и ровно столько, сколько успели написать до конца смены. Интересно, а сколько ещё лет мы будем делать вид, что правосудие держится на костях, а не на том, успела ли медсестра дописать три карты до пересменки?

Вон что творится - тренд на ретриты обернулся для россиян психозами и суицидальными настроениями. Психотерапевты фиксируют рост числа пациентов, прошедших «природные духовные практики».

Channel photo updated

Channel photo removed

Проездом по Расчленинграду Сегодня вернулся с выезда, но не из гостей, а из второй столицы судебной медицины Расчленинграда, и до сих пор ощущаю стойкий букет мертвечины с нотками болотной тины. Сначала заехал на Екатерининский проспект в СПб ГБУЗ «Бюро судебно-медицинской экспертизы», где до сих пор пахнет так себе и страшно кое-куда наступать, вокруг ароматы старого жира и чего-то сладковато-гнилостного, что всегда остаётся после вскрытия даже в самых чистых залах, словно сама смерть решила оставить визитную карточку какое учреждение тут самое главное. Здесь до сих пор витает дух 09 апреля 1918 года, когда Комиссариат здравоохранения Петроградской Трудовой Коммуны слепил службу из остатков прежних полицейских врачей, назначив первым руководителем А. П. Прейна. Прейн продержался недолго, уже в апреле девятнадцатого его сменил Н. И. Ижевский, который и стал настоящим организатором всей этой советской мясорубки, а двадцать пятого марта того же года подотделу любезно передали национализированную химическую лабораторию К. Х. Купче, и сам бывший хозяин, из чувства глубокого патриотизма, согласился заведовать тем, что у него отобрали. Больше половины старых кадров остались работать при Советской власти, семьдесят лет они творили без собственного дома, пока наконец не достроили здание в конце восьмидесятых, а потом и немного подлатали. Оттуда переехал на улицу Шкапина, в областное бюро, которое юридически принадлежит Ленинградской области, а физически устроилось в Адмиралтейском районе. Здесь студенты с мечниковской кафедры могут прямо на месте наблюдать, как теория встречается с очередным неопознанным телом, у которого из уголков рта уже тянется зелёная сопля, а кожа на животе натянута, как барабан, и всё это под чутким руководством науки. Потом путь лежал на Суворовский проспект, в Военно-медицинскую академию, где кафедра развивает школу огнестрельной и взрывной травмы, хотя уже не так пылко, как в советские времена, когда ещё верили, что после выстрела обязательно останется что-то достойное описания. История здесь началась ещё в 1798 году, когда судебная медицина шла в связке с акушерством под названием повивальной и врачебной судной науки, будто роды и вскрытия изначально считались близкими родственниками, а С. А. Громов вёл эту странную пару до 1835 года, не находя в этом ничего странного. Дальше отправился на Пискарёвский проспект, в павильон двадцать шесть СЗГМУ, где при кафедре стоит крупнейший музей с сухими и влажными макропрепаратами, начатый ещё Ф. Я. Чистовичем. Я смотрел на эти уставшие банки, где куски печени и лёгких плавают в мутноватой жидкости, давно потеряв цвет живой ткани, эта линия тянется от 1916 года, когда Шуенинов организовал кафедру у Бехтерева на медицинском факультете Психоневрологического института, а дальше она только меняла вывески, сохраняя один и тот же дух. В конце добрался до улицы Льва Толстого, к кафедре Павловского университета, основанной в 1901 году в Женском медицинском институте. Здесь М. М. Солуновская защитила диссертацию об отличии прижизненных повреждений от посмертных и стала первой женщиной в России, получившей степень доктора медицины. Я представлял, как она тогда рассматривала края ран, ещё не зная, сколько таких краёв придётся увидеть другим и как мало это в итоге изменит. И пока ездил от адреса к адресу, всё время возвращался к мысли, что до 1918 года городского судебно-медицинского учреждения в Петербурге не существовало. Тела расходились по прозектурам, кафедрам и кладбищенским часовням, где запах тления смешивался с ладаном, а административно за этим следил Физикат, потом Врачебное управление, но сами вскрытия так и оставались разбросанными, пока большевики не решили собрать всё в одно место. Собственного дома ждали ещё долго, но таки дождались, а при царской власти на судебно-медицинскую экспертизу всем было плевать. А вы как думаете, дождёмся ли мы когда-нибудь настоящей федеральной централизации, когда депрессивные бюро по всей стране соберут под одну крышу Московского бюро судмедэкспертизы?

Проездом по Расчленинграду Сегодня вернулся с выезда, но не из гостей, а из второй столицы судебной медицины Расчленинграда, и до сих пор ощущаю стойкий букет мертвечины с нотками болотной тины. Сначала заехал на Екатерининский проспект в СПб ГБУЗ «Бюро судебно-медицинской экспертизы», где до сих пор пахнет так себе и страшно кое-куда наступать, вокруг ароматы старого жира и чего-то сладковато-гнилостного, что всегда остаётся после вскрытия даже в самых чистых залах, словно сама смерть решила оставить визитную карточку какое учреждение тут самое главное. Здесь до сих пор витает дух 09 апреля 1918 года, когда Комиссариат здравоохранения Петроградской Трудовой Коммуны слепил службу из остатков прежних полицейских врачей, назначив первым руководителем А. П. Прейна. Прейн продержался недолго, уже в апреле девятнадцатого его сменил Н. И. Ижевский, который и стал настоящим организатором всей этой советской мясорубки, а двадцать пятого марта того же года подотделу любезно передали национализированную химическую лабораторию К. Х. Купче, и сам бывший хозяин, из чувства глубокого патриотизма, согласился заведовать тем, что у него отобрали. Больше половины старых кадров остались работать при Советской власти, семьдесят лет они творили без собственного дома, пока наконец не достроили здание в конце восьмидесятых, а потом и немного подлатали. Оттуда переехал на улицу Шкапина, в областное бюро, которое юридически принадлежит Ленинградской области, а физически устроилось в Адмиралтейском районе. Здесь студенты с мечниковской кафедры могут прямо на месте наблюдать, как теория встречается с очередным неопознанным телом, у которого из уголков рта уже тянется зелёная сопля, а кожа на животе натянута, как барабан, и всё это под чутким руководством науки. Потом путь лежал на Суворовский проспект, в Военно-медицинскую академию, где кафедра развивает школу огнестрельной и взрывной травмы, хотя уже не так пылко, как в советские времена, когда ещё верили, что после выстрела обязательно останется что-то достойное описания. История здесь началась ещё в 1798 году, когда судебная медицина шла в связке с акушерством под названием повивальной и врачебной судной науки, будто роды и вскрытия изначально считались близкими родственниками, а С. А. Громов вёл эту странную пару до 1835 года, не находя в этом ничего странного. Дальше отправился на Пискарёвский проспект, в павильон двадцать шесть СЗГМУ, где при кафедре стоит крупнейший музей с сухими и влажными макропрепаратами, начатый ещё Ф. Я. Чистовичем. Я смотрел на эти уставшие банки, где куски печени и лёгких плавают в мутноватой жидкости, давно потеряв цвет живой ткани, эта линия тянется от 1916 года, когда Шуенинов организовал кафедру у Бехтерева на медицинском факультете Психоневрологического института, а дальше она только меняла вывески, сохраняя один и тот же дух. В конце добрался до улицы Льва Толстого, к кафедре Павловского университета, основанной в 1901 году в Женском медицинском институте. Здесь М. М. Солуновская защитила диссертацию об отличии прижизненных повреждений от посмертных и стала первой женщиной в России, получившей степень доктора медицины. Я представлял, как она тогда рассматривала края ран, ещё не зная, сколько таких краёв придётся увидеть другим и как мало это в итоге изменит. И пока ездил от адреса к адресу, всё время возвращался к мысли, что до 1918 года городского судебно-медицинского учреждения в Петербурге не существовало. Тела расходились по прозектурам, кафедрам и кладбищенским часовням, где запах тления смешивался с ладаном, а административно за этим следил Физикат, потом Врачебное управление, но сами вскрытия так и оставались разбросанными, пока большевики не решили собрать всё в одно место. Собственного дома ждали ещё долго, но таки дождались, а при царской власти на судебно-медицинскую экспертизу всем было плевать. А вы как думаете, дождёмся ли мы когда-нибудь настоящей федеральной централизации, когда депрессивные бюро по всей стране соберут под одну крышу Московского бюро судмедэкспертизы?

Астраханский ретрит с каракуртом в голове Только начал собираться в Астраханскую область на ретрит, где обещали тишину степи, отключение от вонючих моргов и изобилие рыбы, как в ленте мелькнула новость о нашествии каракуртов и мысль, до того дремавшая где-то на периферии, развернулась сама собой, липкая и подробная, как гной, который приходится вычищать из вскрытого чирия. Всё начинается с двух невидимых точек. Хелицеры, тонкие словно инсулиновые иглы, оставляют в коже раны на расстоянии в полмиллиметра, и человек даже не замечает момента, когда в него уже вошла струя горячего альфа-латротоксина. Он устраивается в пресинаптических мембранах так, будто всегда там был, открывает кальциевые каналы, и нейроны начинают блевать всем накопленным — ацетилхолин, норадреналин, глутамат, дофамин — густой химической жижей в синаптическую щель, как каловые массы хлещут из разрезанной кишки, когда нож наконец добирается до раздутой петли. Через четверть часа приходит боль. Грудь сдавливает, будто человека выдавливают как кетчуп, кишки сжимаются в тугой узел, во рту появляется привкус крови и желчи. Боль расползается от места укуса на живот, грудь, поясницу и конечности, потливость, расширение зрачков, бронхоспазм, психомоторное возбуждение, а потом свет гаснет. Сердце, четырёхкамерный мясной насос, который всю жизнь воображал себя центром вселенной, сначала колотится под двести, потом срывается в фибрилляцию. Катехоламиновый шторм жжёт кардиомиоциты, клетки набухают, мембраны лопаются с тихим влажным звуком, розовая жижа вытекает в интерстиций. На столе потом лежит дряблое, обрюзгшее нечто с очагами восковидного некроза и мелкими кровоизлияниями под эндокардом — ничего такого, за что можно было бы зацепиться взглядом, просто очередная тушка, сдохшая от собственного гормонального запоя и уже слегка благоухающая сладковатой гнилью. Лёгкие тяжелеют, диафрагма каменеет, гипоксия и ацидоз превращают ткани в кислое скользкое желе, из разреза которых тянется пенистая розовая жидкость с запахом сырого мяса и чем-то ещё, более сладким и мерзким. Мозг, полтора килограмма влажной розовой материи, гаснет каскадом: кора отходит первой, ствол ещё дергается, пока выброса глутамата не запускает эксайтотоксичность и при вскрытии черепа электропилой мозг расползается под пальцами, как плохо прожаренный фарш, а иногда вытекает густой массой, напоминающей очень густой йогурт. Печень бессмысленно крутит своими цитохромами. Почки бледнеют в коре до цвета старого сала и краснеют в мозговом слое, миоглобин полностью останавливает их работу. Кишечник твердеет, внутри уже бродят газы. Пот смешивается с кожным салом в липкую вонючую плёнку, пальцы синеют, мышцы рвутся в судорогах, миоглобин продолжает отравлять то, что ещё работает. Через три часа кровь останавливается, альвеолы схлопываются, нейроны ствола окончательно замолкают. Остаётся кусок остывающего мяса, который уже начинает подтекать сукровицей. А на вскрытии — две точки на коже. Без отёка, без некроза, без гиперемии. Мышцы тусклые, с серо-жёлтыми пропитываниями и запахом прелого. Лёгкие полнокровные, хлюпающие. Сердце дряблое. Почки с цилиндрами. Мозг отёчный и слегка расползающийся. И ничего специфического. Только обычная картина острой сердечно-сосудистой и дыхательной смерти. Причину приходится писать по обстоятельствам, потому что само тело отказывается что-либо рассказывать. Оно молчит так же официально и равнодушно, как молчит любой труп, которому уже всё равно. Человек, который ещё утром собирал вещи в рюкзак, становится набором неспецифических находок, а потом пылью, которую степной ветер разнесёт по той же астраханской земле. Паук к тому времени давно сидит в своей норке. Он просто укусил и ушёл. И в этом, пожалуй, вся судебная медицина: иногда смерть бывает настолько чистой и незаметной, что даже нож не находит, к чему придраться. И вот сижу я среди полусобранных вещей, смотрю на новость и понимаю, что именно такие мысли теперь повезу с собой в степь. А вы, друзья, когда в последний раз держали в руках труп, убитый чем-то столь же функционально чистым и морфологически немым?

Пазл из статей: как судебная медицина удивляет нас в 2026-м Наконец-то свершилось долгожданное чудо, и вот он, свежий номер нашего профильного журнала «Судебно-медицинская экспертиза», на который никто не подписался. Товарищи, ну что за дела, журнал выходит себе потихоньку, а читателей с гулькин хер, может, именно поэтому очередь на публикацию растягивается на год, а то и больше. Полюбуйтесь, что нынче в моде у судмедэкспертов, чем беспокоят себя умы стареющих учёных. Оригинальные статьи Макаров И. Ю. и соавторы. Судебно-медицинское сопровождение ликвидации последствий авиакатастрофы в Амурской области 24.07.2025. Опять собирали пазл из обломков тел и снова удивлялись, что при падении с высоты люди, как ни странно, умирают. Индиаминов С. И. и соавторы. Судебно-медицинская оценка повреждений субаксиальной части шейного отдела позвоночного столба. Шея ломается, когда её ломают. Вот такая новаторская мысль, достойная, видимо, целой статьи. Звягин В. Н., Гордеева Ж. Н. Оптимизированный подход к исследованию зубочелюстного аппарата при медико-криминалистической идентификации личности. Когда ДНК благополучно сгнило, а пальцы с отпечатками уже давно съели рыбы, зубы всё ещё тут, верные и надёжные. Гусаров А. А. и соавторы. Установление видовой принадлежности микрочастиц миокарда по IgGобщ человека. Теперь мы можем точно сказать: это человеческое сердце, а не котлетка из столовки. Прорыв в науке, от которого мурашки по коже. Литвинов Ю. Ю. Использование метода трехмерного сканирования при определении критериев сохранности биологического объекта. Сканируем гнилой объект в 3D, чтобы потом красиво показать в суде, насколько он, собственно, гнилой. Технолоджи, мать его, прогресс не стоит на месте. Приходько А. Н., Шигеев С. В. и соавторы. Судебно-химическое исследование лекарственных форм (таблетки), обнаруженных в ходе раскопок древнего погребения. Коллеги выкопали древнерусский «Найз» и теперь спорят, от чего лечили того бедолагу. Ставка, как всегда, от всего подряд, как и нынче. Чернова А. П. и соавторы. Химико-токсикологическое определение 4-метоксигидроксибензола. Очередной метаболит, который никто никогда не запрашивает, но зато теперь мы точно знаем, как его найти. Обзоры Корякина В. А. и соавторы. Экспертный анализ оказания медицинской помощи в акушерстве и гинекологии по материалам статей 2005–2024 гг., часть I. Двадцать лет акушерских экспертиз: врачи всё так же режут не то, что надо, а эксперты всё так же пишут «причинно-следственная связь не установлена». Классика жанра, вечная, как трупное окоченение. Вопросы образования Гусенцов А. О. и соавторы. Использование архивных объектов медико-криминалистической экспертизы (кожных лоскутов) в образовательных целях. Показываем студентам старые измочаленные кожные лоскуты. Вот оно, современное судебно-медицинское образование во всей красе. Из истории судебной медициныТимерзянов М. И. и соавторы. Основные исторические этапы развития и применения цифровой фотографии в судебной медицине. В 2026 году наконец-то осознали, что фотоаппарат всё-таки лучше акварели. Движемся семимильными шагами в будущее, не торопясь, как положено в нашем деле. Пермякова Н. В., Долгова О. Б. Предпосылки формирования методологии судебно-гинекологических экспертиз в Екатеринбургском уезде Пермской губернии (XIX – начало XX века). Бабушки в Екатеринбургском уезде, оказывается, знали про вагинальный микробиом раньше нас и экспертизу проводили, похоже, качественнее. Приятно осознавать, как мы прогрессируем. Юбилейные даты Сундуков Д. В. и соавторы. К 60-летию кафедры судебной медицины медицинского института РУДН. Шестьдесят лет выпускать экспертов — это уже не кафедра, а целая династия. Жаль только, что количество до сих пор так и не перешло в качество судебной практики, но кто мы такие, чтобы жаловаться. А в общем, листайте, наслаждайтесь. Или, может, всё-таки кто-нибудь наконец подпишется, чтобы в следующем номере было не так одиноко?

Посмертный контент Из Польши пришла история, которая, разумеется, никого особенно не удивила, потому что мы уже давно живём в мире, где даже смерть стала мелкой разменной монетой для тех, кому нечем заполнить собственную пустоту. В маленьком городке Щецинек сотрудник похоронного дома навёл камеру телефона на тело молодой женщины прямо в морге. Тело ещё хранило следы недавней жизни — смятую больничную рубашку, остатки макияжа на лице, тонкую руку с больничным браслетом. Он сфотографировал это и отправил снимки своей подруге. Та, не испытав ни малейшего отвращения, переслала их дальше знакомым, потому что в наше время даже чужая смерть годится для лёгкого вечернего трепета. Второй сотрудник тоже поучаствовал в пересылке. Когда история всплыла, в заведение пришла прокуратура. Оба немедленно уволились, показав ту редкую прыть, на которую способны только люди, у которых совесть давно уже не мешает инстинкту самосохранения. Теперь им предъявлено обвинение в распространении изображения тела умершего. До двух лет каждому. В Польше пока ещё считают, что смерть — это не контент. Похожие истории, только с более тяжёлыми последствиями, время от времени всплывают и в Америке. В Пенсильвании в двадцать втором году директорша похоронного бюро не просто снимала тела, а позировала с ними, причём с целью насолить бывшему партнёру и родственникам покойных. Суд дал ей десять лет условно. В Айове годом позже другая бывшая директорша рассылала фото и видео умерших. Лишили лицензии и выписали штраф. Смешно, конечно, но хоть какой-то намёк на то, что за чужую смерть иногда всё-таки приходится платить. У нас к таким вещам относятся проще. Мол, у нас всегда было принято жалеть «хороших ребят», которые немного перестарались с профессиональным любопытством. Мол, это же просто снимки. Мол, тело мертво. Мол, кому теперь от этого хуже. И вот тут возникает вопрос, который обычно стараются обойти. Всё чаще приходится слышать словосочетание «цифровые останки». Звучит почти научно, как будто речь идёт о новом виде архивного материала, требующего особой этики. На деле же за этим термином скрывается довольно простая и довольно неприглядная вещь: фотографии и видео, на которых запечатлено мёртвое человеческое тело. Тело, которое уже не может ни согласиться, ни возразить, ни защитить себя. А его изображение продолжает существовать — храниться на серверах, пересылаться в чатах, всплывать в рекомендациях, становиться частью чужой ленты. Физическое тело разлагается по известным законам природы. Цифровое — нет. Оно может оставаться неизменным десятилетиями, даже когда все, кто его знал при жизни, уже сами станут останками. В реальной работе с телами умерших существуют довольно жёсткие правила: процедуры, уважение к покойному, хотя бы формальное согласие родственников. В цифровом пространстве всё это рассыпается. Снимок, сделанный в морге без всякого разрешения, через несколько минут может оказаться в телефоне у совершенно посторонних людей. И уже никто не спросит, хотел ли этого сам умерший. Никто не спросит, как это отразится на тех, кто его любил. Потому что файл не имеет чувств. Самое циничное здесь даже не в самом факте съёмки. Самое циничное в том, как легко мы принимаем эту новую реальность. Мол, ну сфотографировали, ну переслали, тело-то уже не живое. А между тем именно потому, что тело не живое, оно особенно беззащитно. Оно не может ни отвернуться, ни закрыть лицо, ни попросить оставить его в покое. Оно полностью отдано на милость тех, у кого оказался телефон в руках, и тех, кто через годы этот снимок случайно или намеренно найдёт. Присоединяйтесь к чату канала. Что бы вы сделали, узнав, что снимки тела вашего близкого гуляют по чужим телефонам? И не поздно ли вообще задавать такие вопросы?

Обыкновенные люди и липкий яд заботы Сегодня были в гостях, но как в гостях на месте происшествия – дедушка слишком увлёкся приватным общением с онлифэнщицами, что даже смерть не прервала его диалог с экраном. Он не просто умер, а качественно замумифицировался на своём диване. Тело высохло, как старый пергамент, кожа обтянула кости туго, запах — застарелая моча, пот и сладковатая гниль от медленного разложения в закрытой квартире. Черви поработали в складках, глаза ввалились, рот приоткрыт в последнем усилии, телефон рядом, уже не работает, но наверняка с уведомлениями от виртуальных подруг. Человек ушёл от собственной одержимости, которая съела его постепенно, пока соседи учуяли запах. Здесь всё буднично и скромно в своей бытовой мерзости. Толи дело в Америке, когда это делают под флагом уважения и заботы как с Лейси Флетчер . Тридцать шесть лет, аутизм и когнитивный упадок после двадцати четырёх, она осталась на кожаном диване в гостиной на двенадцать лет, пока родители решили «уважать её выбор» и не вмешиваться. Забрали из школы после травли, дома обучили, а потом просто оставили полежать, на двенадцать лет. Решили, что «дочь сама выбрала» больше никуда не вставать. Когда заходишь в такую квартиру, сразу понимаешь: здесь давно перестали жить. Воздух тяжёлый от гнилостного запаха, вокруг дивана геология многолетнего пренебрежения. Слои засохшей мочи, кала и гноя наложились друг на друга, мебель начала гнить изнутри. Запечатанные памперсы покрыты пылью, а рядом переполненные, протекающие, с засохшим содержимым, которое вытекало и засыхало снова, распространяя зловоние. Тело застыло в вынужденной позе, конечности скручены контрактурами и вросло в подушку дивана, продавило её до глубокой вмятины, кожа срослась с тканью. Пролежни до кости; черви и личинки в волосах и язвах; всё покрыто экскрементами, а она, пытаясь приподняться от боли, размазывала это по себе руками. Под ногтями кал и волокна дивана; в желудке — то же самое, потому что в отчаянии она ела окружающее. Дом вокруг оставался аккуратным, а на диване — медленное разложение живого человека. Они уезжали на выходные, оставляя её без еды и воды, а потом возвращались и делали вид, что всё в порядке. Соседи видели, как мать заслоняла дверь, когда спрашивали о дочери. Но надо отдать должное, дочурка была крепка здоровьем, 12 лет лежания и хоть бы хны, никакого тебе орви и даже ковидлы. Третьего января двадцать второго года родители позвонили спасателям, всё мол, дочь заплохела, не дышит. Тело уже остыло, а когда пытались оторвать от дивана, кожа осталась на ткани кусками. Эксперт написал: убийство от медицинского пренебрежения, хроническое голодание, истощение, остеомиелит, сепсис. Сначала вторая степень, потом сделка — сорок лет с отсрочкой. «Мы просто уважали её выбор», — заявили родители с видом праведников. Вот настоящая сатира на человеческую природу, где забота оборачивается самым липким ядом, а удобство в алиби. Меня в этом деле больше всего зацепило не тело, вросшее в мебель, а эта тихая бытовая механика: как легко превратить «я не хочу вставать» в приговор, а собственное удобство в алиби. Система дала им возможность торговаться о сроке, вместо того чтобы назвать вещи своими именами. Интересно, бывает ли такое у нас? Я хожу по местам происшествий, в надежде наткнуться на что-то по-настоящему из ряда вон, а всё никак. Иногда ловлю себя на мысли, что уже не жду настоящего ужаса. Эта тихая домашняя гниль — будь то дедушка, ушедший в виртуальный мир, или девушка, которую «уважали» до состояния живого трупа кажется почти обыденной. Грань между плохим уходом и тихим убийством стирается незаметно, и мы привыкаем ко всему, даже к тому, как человек медленно исчезает рядом с нами, пока мы делаем вид, что ничего не происходит. А может, просто человеческий запас отвращения не безграничен, и это пугает куда больше. Присоединяйтесь к чату, там, может, и обсудим, где проходит грань между «уважением к выбору» и обыкновенным, липким, домашним убийством.

Когда ожирение становится убийством Как всегда, пребывал в благостном расположении духа, развалившись в своём малюсеньком кабинете в нашем камерном морге, пил кофе и читал новости в телефоне, и заголовок был обычный для таких историй: родители, второй степени, морбидное ожирение, дилатационная кардиомиопатия, но семь лет, сто шестнадцать кило. Я уже собирался пролистнуть, но вдруг что-то внутри дёрнулось, даже подумал икнул, и я провалился. Не в текст, а в то, как это выглядело на самом деле, сначала в их доме, а потом сразу на секционном столе в морге, где запах ударил первым, густой, сладковато-гнилостный, смесь несвежего пота, мочи, прогорклого жира и лёгкой сладости разложения. Ребёнок лежал на кровати, которая давно превратилась во вмятину в матрасе, пропитанную его весом. Живот растекался тяжёлыми складками, которые натирали кожу на ляжках и под могучими грудями до крови, а потом до гноя. В этих складках красные, мокнущие полосы с белым налётом дрожжей и зелёными островками инфекции покрытыми коричневыми отслаивающимися корочками. Он не мог перевернуться, каждый вдох выходил хрипом, как из дырявого меха. Здесь уже проявлялся синдром Пиквика — ожирение-гиповентиляция: жир механически сдавливал грудную клетку и диафрагму, вентиляция падала, углекислый газ накапливался, кислород падал. Мозг работал в тумане, сердце билось чаще, но слабее, пытаясь компенсировать гипоксию и лёгочную гипертензию. Лёгкие были двумя тяжёлыми, пропитанными жидкостью мешками, кислорода не хватало даже для ясности сознания. А потом я уже стоял в морге. Тело на столе занимало всё пространство и свисало по краям сальными лоскутами, с которых капал жир на пол. Я провёл разрез, и скальпель утонул в подкожном жире, который вытекал желтоватой липкой жижей с запахом старого масла. Сердце вынималось с трудом, камеры расширены до безобразия, стенки тонкие, как мокрые тряпки, миокард на разрезе пёстрый, дряблый, волокна заменены рубцами и жиром в виде прослоек, клапаны не смыкались, в полостях густая тёмная кровь. Лёгкие хлюпали при разрезе, выпуская пенистую кровавую жижу, типичная картина застойной недостаточности на фоне хронической гиповентиляции. Печень огромная, желтоватая, при надавливании из неё тек жир, как топлёное сало, смешанное с кровью. Патогенез липотоксичности здесь проявлялся тезисно: избыток свободных жирных кислот проникал в кардиомиоциты и гепатоциты; митохондрии перегружались, росла продукция активных форм кислорода и окислительный стресс; накапливались церамиды и диацилглицерол, активируя протеинкиназу С и запуская апоптоз; эндоплазматический ретикулум старался через силу; в итоге — воспаление, фиброз, потеря сократительной способности и клеточная гибель. Клетки гибли одна за другой, воспаление шло постоянно, токсины разносились, добивая то, что ещё пыталось работать. Почки были сморщенные, в толстенной жировой муфте. Кожа на спине и ягодицах с пролежнями. Я стоял над столом и думал, как это происходило на самом деле. Ребёнок лежал неподвижно месяцами, складки гнили, дыхание останавливалось по ночам, сердце колотилось вхолостую. Родители были рядом и не видели, не водили к врачам, когда ноги отказали, когда одышка стала постоянной. А теперь их обвиняют в убийстве второй степени. Меня это поразило сильнее, чем вид дряблого сердца, выскальзывающего из рук, будто медуза. Причинно-следственная связь здесь это годы пренебрежения, когда можно было заметить, как дыхание тяжелеет, как сердце уже не вывозит. Ожирение стало орудием, ведь оно вызвало кардиомиопатию, сердечную недостаточность и декомпенсацию, условия и отсутствие помощи сделали это неизбежным. То есть это медленное, тихое, тошнотворное убийство собственным телом, которое они помогли вырастить. Интересно, мог бы такой поворот случиться в российской юридической практике? Где, по-вашему, проходит грань между «плохим родительством» и уголовным преступлением — когда систематическое бездействие годами превращает тело ребёнка в его собственную могилу? Присоединяйтесь к чату канала для жарких дискуссий и ярких эмоций по теме.

Частное «Бюро» больше не нужно: будущее постучало не в ту дверь Сижу в нашем маленьком уютном морге, в этом камерном пространстве, где можно наконец расслабиться душой, темно уже давно, наливаю себе на два пальца и чувствую, как напряжение дня медленно отпускает, оставляя только лёгкую усталость и желание подумать в тишине. С возрастом память становится странной — не то, чтобы хуже, просто выбирает сама, что оставить. Вскрытия плывут мимо, а вот вся эта бумажная сторона, все эти процедуры и мелкие нестыковки, они сидят внутри крепко. И сегодня вот вылез один суд, из региона, про разбитую губу, мелочь вроде бы, но именно мелочь и показывает, куда всё катится. Провинциальный человек взял фотографию своей побитой женщины и попросил у Перплексити (недоумение, растерянность, замешательство, смущение) медицинское заключение с источниками. Модель ответила честно, как умела: воспаление, возможно герпес, возможно кандидоз, повреждений не вижу. Суд это приобщил и вынес приговор. Четыре месяца условно, апелляция засилила. Смешно, если остановиться на этом месте. Но если не останавливаться, становится уже не так весело. Проблема не в этом человеке. Он просто сделал то, что мог, и получилось глупо, но глупо по-человечески. Опасность в другом. В том, кто возьмёт уже готовое заключение — не просить диагноз по снимку, а именно готовое, с подписью и печатью и начнёт разбирать его по буквам. Не потому, что злой или хочет денег (а денег хотят все), а потому что может. Просто загрузит текст и попросит проверить на соответствие всему, что положено. И найдёт. Потому что всегда есть что найти. Где-то выводы чуть шире, чем позволяет исследованная часть. Где-то методика только названа, а что именно делали с объектом не понять даже при большом желании. Где-то подпись стоит, а отметки о том, что эксперт предупреждён об ответственности за заведомо ложное заключение, нет. Где-то заключение сделано по копиям, хотя должны были быть оригиналы. Где-то осторожное «может быть», потому что твёрдый вывод это всегда ответственность. А всё это теперь можно сверить с Порядком проведения судебно-медицинской экспертизы, который детально прописывает, какие подвиды существуют, какие сроки, какие требования к исследованию и оформлению заключения, а также с Порядком определения степени тяжести вреда, причинённого здоровью человека, который как раз и регулирует сейчас оценку телесных повреждений вроде той разбитой губы. Раньше такими вещами занимались люди, целые отделы, которые получали за это зарплату и имели щедро оплаченное время для комфортного существования. Теперь это может сделать кто угодно, не вставая из-за стола. И не просто указать на несоответствие, а сразу подсказать, как из этого сделать претензию, в каком порядке излагать, на какие нормы давить. Всё разложено по полочкам, без эмоций и без задержек. А те самые частные так называемые «бюро», которые только и делают, что высасывают блох и мелкие огрехи из мощных государственных экспертиз, чтобы потом ходатайствовать о назначении дополнительной или повторной, — они скоро окажутся вовсе не нужны, как и так называемые медицинские юристы. Машина сама, безо всякого гонорара и без желания «выжать» ещё одну работу, пробежит текст по 73-ФЗ, 491н и 172н, найдёт реальные нарушения или честно скажет, что их нет, и на этом разговор закончится. Никакого паразитирования на мелких шероховатостях, никакого театра с рецензиями, которые пишутся не для истины, а чтобы дело пошло по второму кругу. История с губой смешная, пока не начинаешь думать, что это не отдельный случай, а первая трещина. Скоро проверять будут не коллеги и не надзор, а то, чему на твой стаж, твои корочки и твою усталость совершенно наплевать. И может быть, это даже заставит писать иначе, а не так, чтобы формально прошло, а так, чтобы при желании можно было прочитать и понять, что именно имелось в виду. Не знаю, хорошо это или нет. Иногда кажется, что хорошо. Иногда, что уже поздно. Дайте машине последний акт, который подписали вчера. Что она скажет? Присоединяйтесь к чату канала для жарких дискуссий и ярких эмоций по теме.

Морфологические признаки хронического табакокурения при судебно-медицинском исследовании трупа В обсуждении вреда курения я как-то участвовал и, сколько ни пытался, не смог выудить из памяти по-настоящему железное исследование, которое бы чётко и напрямую связывало привычку с каким-то одним страшным исходом. Всё больше статистика, корреляции, а не причинность, которую хочется увидеть. В практике судмедэксперта-танатолога вопрос о длительном курении чаще всего не решает основной диагноз, но морфологически мы всё равно умеем его подтверждать. Эти изменения хорошо изучены, воспроизводимы и, что особенно удобно, могут оставаться заметными даже через годы после того, как человек бросил дымить. Главный ориентир — так называемые «макрофаги курильщика» в компании с респираторным бронхиолитом. В просветах респираторных бронхиол, прилежащих альвеолах и интерстиции скапливаются альвеолярные макрофаги с грубой буро-золотистой пигментацией цитоплазмы — смесь продуктов табачного дыма и угольной пыли. Эта бронхиолоцентрическая картина выглядит классически и надёжно. Степень пигментации довольно неплохо коррелирует с «пачко-годами». Респираторный бронхиолит почти всегда (до 98 % в сериях) связан с курением и может держаться десятилетиями после отказа. Без пигментированных макрофагов его диагностическая ценность уже вызывает сомнения, поэтому лучше фиксировать их вместе. На этом фоне часто добавляется более заметная интерстициальная реакция: перибронхиолярный и альвеолосептальный фиброз, хроническое воспаление, мелкоочаговая эмфизема. Всё это укладывается в группу курение-ассоциированных интерстициальных поражений — RB-ILD, десквамативная интерстициальная пневмония, отдельные формы фиброза. Комплекс из пигментированных макрофагов, фиброза и эмфиземы позволяет патологоанатому уверенно привязать находки именно к табаку. В мелких бронхах типичен хронический бронхит курильщика: гиперплазия слизистых желез, утолщение стенок за счёт фиброза и воспаления, выраженная гиперплазия бокаловидных клеток. Эпителий бронхов, трахеи и гортани часто показывает очаговую или диффузную плоскоклеточную метаплазию и дисплазию это «поле канцерогенеза», которое создаёт фон, хотя и не гарантирует рак. В гортани, особенно в голосовом отделе, встречается хронический гиперпластический ларингит с теми же изменениями — классический предраковый ландшафт, но возможностей для него в жизни хватает и без сигарет. Внешние признаки носят вспомогательный характер. Желтовато-бурое прокрашивание ногтей и усов, «ноготь бросающего» с резкой границей после отказа, потемнение кончиков пальцев, пигментация дёсен, «чёрный волосатый язык» — всё это добавляет веса общему впечатлению, но никогда не заменит лёгочной морфологии. Самый убедительный набор: бронхиолоцентрическое скопление пигментированных макрофагов, респираторный бронхиолит, хронический бронхит, эмфизема и метапластические изменения эпителия дыхательных путей. Формулировка для заключения может звучать примерно так: «Выявленный комплекс морфологических изменений органов дыхания, включающий бронхиолоцентрическое скопление пигментированных альвеолярных макрофагов, респираторный бронхиолит, хронический бронхит, эмфизему и метапластические изменения эпителия гортани, трахеи и бронхов, является типичным для длительного табакокурения и свидетельствует о хроническом прижизненном курении при отсутствии иных значимых ингаляционных экспозиций». И да, тех самых чёрных «лёгких курильщика», которыми пугают в народе, в реальной морфологии обычно не бывает. Это страшилка для впечатлительных. При микроскопическом исследовании (окраска гематоксилином и эозином, большое увеличение) в просветах альвеол и респираторных бронхиол выявляются пигментированные макрофаги, сопутствующие признаки эмфиземы, а также гипертрофия гладкомышечной ткани бронхиол. Присоединяйтесь к чату канала для жарких дискуссий и ярких эмоций по теме.

Дорогой Цы, расскажи о будущем Сижу я в своём камерном морге, размышляю о прожитых годах, рефлексирую, и тут поступает показавшимся скучным вопрос из зала: «Дорогой Цы, а расскажи-ка нам о будущем судебной медицины и перспективах». Сейчас же начинается приёмная кампания в ординатуры. «— Какие направления судебной медицины сегодня требуют от эксперта постоянного повышения квалификации и почему?» «Знаете, особенно остро это касается экспертизы отравлений. Новые синтетические вещества появляются так быстро, что без регулярного обновления знаний можно просто не распознать истинную картину. Не меньше внимания требует современная травматология, особенно огнестрельная, взрывная и связанная с техногенными катастрофами. И, разумеется, экспертиза дефектов оказания медицинской помощи: здесь тесно сплетаются право, этика и клинические реалии, а неполная документация часто становится камнем преткновения. Мир ускоряется, и от нас ждут точных обоснованных выводов, иначе легко отстать.» «— Какие случаи сегодня считаются самыми сложными для судебно-медицинской экспертизы и почему?» «Самыми сложными я бы назвал комплексные экспертизы по делам о «врачебных ошибках». Тут копаешься в неполных записях, противоречивых данных и попытках прикрыться формальностями, одновременно ориентируясь в массе клинических рекомендаций. Тяжело с идентификацией скелетированных останков, особенно в давних событиях или массовых катастрофах. Но самые коварные — те, где морфологического субстрата почти нет: негативная аутопсия, функциональные смерти, каналопатии, SUDEP, внезапная младенческая смерть. Цена ошибки здесь особенно высока.» «— Есть ли в судебной медицине задачи, которые до сих пор остаются практически неразрешимыми?» «Конечно, есть. Точное определение давности наступления смерти в поздние сроки во многом остаётся вероятностным, даже с калием стекловидного тела и танатомикробиомом. Полностью исключить посторонние вмешательства в некоторых отравлениях тоже не всегда удаётся. Датировка кровоподтёков и переломов носит приблизительный характер. Природа пока хитрее наших методов, но в этом есть и хорошая сторона — материала для серьёзных научных работ ещё надолго хватит. Признавать пределы возможностей нормально и честно.» «— Какой прорыв в медицине или диагностике за последние годы больше всего расширил возможности судебно-медицинского эксперта?» «Для меня это молекулярно-генетические методы, ДНК-профилирование, виртопсия и посмертная компьютерная томография. Они позволяют идентифицировать личность по минимальным следам и выявлять скрытые патологии. Масс-спектрометрия высокого разрешения в токсикологии превратила «не обнаружено» в точное распознавание новых соединений. Искусственный интеллект помогает с изображениями, а молекулярная аутопсия подняла диагностику на новый уровень. Именно генетика и современная токсикология лучше всего соединили классическую морфологию с точной наукой.» «— Каким вы видите судебно-медицинского эксперта будущего через 10–15 лет?» «Через десять-пятнадцать лет эксперт, мне кажется, будет похож на дирижёра большого оркестра. Он сохранит клиническое мышление и личную ответственность, но будет уверенно работать с ИИ, 3D-реконструкциями и молекулярной диагностикой. Виртопсия войдёт в норму, работа чаще станет междисциплинарной. Классическое вскрытие частично отойдёт на второй план. Главное — не утратить человеческого взгляда на каждую трагедию за протоколом. Учиться надо так, будто под заключением уже стоит чья-то судьба. Потому что однажды она там точно будет.» Ординатура по судебной медицине является отличным выбором для лучших. Особого внимания заслуживает кафедра судебной медицины ведущего учреждения в области постдипломной подготовки — Российской медицинской академии непрерывного профессионального образования. Друзья, давайте фантазировать —судебная медицина через двадцать лет: цифровизация и трио-WGS или всё те же весы и линейка? А есть среди нас те, кто метит в ординатуру на кафедру судебной медицины? Задавайте вопросы, про это я знаю всё. Присоединяйтесь к чату канала для жарких дискуссий и ярких эмоций по теме.

Судебная медицина: за последней чертой, во всём её мрачном многообразии Судебная медицина в этой большой судебно-экспертной семье отвечает за последнюю черту — за тот момент, когда организм уже сдался, но всё ещё хранит в себе последние, самые честные ответы. Она, конечно, поёт самую мрачную партию, и, честно говоря, с особым цинизмом: мы собираем по кусочкам механизмы смерти, превращая хаос травмы, болезни и насилия в сухое, структурированное заключение, отделяем убийство от несчастного случая, самоубийство от инсценировки, клиническую ошибку от банальной жестокости обстоятельств. А многообразие её просто пугает и завораживает одновременно — от детального изучения трупных явлений, когда газы, цвета и запахи становятся безмолвными свидетелями, до гистологических срезов, где под микроскопом раскрываются тайны митохондриальных болезней, следов отравлений, которые обычный взгляд никогда не заметит. Мы копаемся в осложнениях после операций, в статистических ловушках младенческой смертности, в патологии ожирения и инфекциях, где одна неучтённая деталь может перевернуть дело и отправить невиновного за решётку или, наоборот, отпустить настоящего виновника. Честно сказать, я не очень ощущаю себя членом большого судебно-экспертного сообщества. Судебная медицина для меня — это что-то глубоко самостоятельное, индивидуальное и самобытное, заслуживающее именно своего профессионального праздника. В её истории есть вполне чёткие вехи, из которых можно было бы выбрать дату. Шестнадцатого ноября тысяча семьсот пятнадцатого года Пётр I утвердил окончательную редакцию Артикула воинского, который положил начало нормативному регулированию судебно-медицинской экспертизы в России и фактически задал принцип обязательного участия врача в оценке повреждений и причин смерти по уголовным делам. Седьмого марта тысяча девятьсот тридцать первого года приказом Наркомздрава РСФСР № 137 был создан Научно-исследовательский институт судебной медицины на базе Центральной судебно-медицинской лаборатории и кафедр судебной медицины московских мединститутов — это учреждение стало головным научным и методическим центром по нашей специальности в СССР и позже трансформировалось в Российский центр судебно-медицинской экспертизы. А с конца XVIII века начинается систематическое университетское преподавание судебной медицины, когда из простых практиков мы постепенно превращались в специалистов с формальной подготовкой. Можно было бы условно закрепить, например, первое сентября тысяча семьсот девяносто восьмого как символ начала этого университетского пути или найти точную дату учреждения первой кафедры. А вам какая дата по душе для Дня судмедэксперта? Присоединяйтесь к чату канала для жарких дискуссий и ярких эмоций по теме.

28 июня: от имперского кабинета к единой экспертной семье День судебного эксперта — это тот редкий момент в календаре, когда система вдруг вспоминает, что истина в деле рождается не в шумном зале суда с его театральными эмоциями, а в тихих комнатах с кафелем на стенах и холодным светом приборов, где мы в халатах разговариваем с фактами вместо пафосных речей. Двадцать восьмого июня тысяча девятьсот двенадцатого Госдума и Государственный совет приняли закон об учреждении кабинета научно-судебной экспертизы. Инициатива, как водится в таких делах, исходила от Министерства юстиции при министре И. Г. Щегловитове; ключевую роль в продвижении проекта и организации самого учреждения сыграл старший юрисконсульт того же министерства С. Н. Трегубов. Открылся первый кабинет девятого декабря того же года при прокуроре Санкт-Петербургской судебной палаты, в здании окружного суда на Литейном, заменив собой старую судебно-фотографическую лабораторию, которая существовала с тысяча восемьсот девяносто второго. С этого момента у государства появился официальный научный собеседник для всех спорных вопросов — от крови на полу до подписи в завещании. Через больше чем век этому собеседнику наконец выделили отдельную клеточку в календаре под номером 28 в июне, дав название: «День судебного эксперта» — знак признания для всей нашей экспертной стаи. Всё это вместе и составляет ту самую единую семью судебной экспертизы, которая ежедневно переводит язык пота, крови, чернил и байтов на скучный, но необходимый язык процессуальных доказательств. В этот день нам шлют одинаково пафосные письма про независимость эксперта и его ключевую роль в правосудии. Тексты особенно трогательно читаются где-нибудь между вскрытием очередного неопознанного. И вот тут День судебного эксперта становится идеальной иллюстрацией нашего положения — зажатые между законом биологии, законами физики и Уголовным кодексом, мы вынуждены объяснять миру то, что всем остальным очень не хочется слышать. Собственно, для этого этот день и существует. Чтобы хотя бы раз в году признать очевидное: без всей этой разношерстной экспертной братии правосудие мгновенно превращается в жанр художественной литературы. Без судебного медика труп легко объявить несчастным случаем, без криминалиста — потерять настоящего стрелка, без психолога — проглядеть ложные показания. Мы все те, кто каждый день заглядывает за фасад человеческой истории. С Днём судебного эксперта нас всех. В мире, где все делают вид, что истина рождается в судебных прениях, именно наша экспертная семья принимает эти роды в лабораториях, кабинетах, секционных — без свидетелей и оваций. Пусть наши выводы остаются честнее приговоров, сомнения не закапывают в архив, а у смерти и человеческой глупости будет как можно меньше поводов обращаться к нам по рабочим вопросам. Хотя бы до следующего двадцать восьмого июня. А мы, судмедэксперты, ощущаем себя частью этого большого судебно-экспертного сообщества или судебная медицина является чем-то самостоятельным, почти индивидуальным, где каждый ведёт свой тихий диалог с тем, что осталось от человека? Присоединяйтесь к чату канала для жарких дискуссий и ярких эмоций по теме.

26 июня в морге: сегодня особенно воняет иллюзиями Сижу я в своем уютном маленьком камерном морге, а на дворе двадцать шестое июня, Международный день борьбы со злоупотреблением наркотическими средствами и их незаконным оборотом. Внутри сразу начинает ворчать привычный желчный голос, который насмотрелся на такие истории здесь, где они заканчиваются не лозунгами, а холодным металлом стола под яркой лампой. Эта дата каждый раз вытаскивает на поверхность воспоминания о том, как в Штатах всё покатилось в пропасть ещё в середине девяностых. Компания Purdue Pharma и семейство Саклеров запустили OxyContin, пролонгированный оксикодон, который продавали как безопасное спасение от любой боли. Рецепты раздавали направо и налево, врачи искренне верили в сказки про минимальную зависимость, и вот уже первая волна передозировок от рецептурных опиоидов захлестнула страну. Таблетки, которые должны были облегчать жизнь, превращали людей в дрожащие, покрытые потом оболочки, чьи вены лопались от инъекций, а лёгкие заполнялись жидкостью, оставляя после себя только посиневшие тела с пустыми глазами. Когда контроль слегка закрутили, рынок мгновенно заполнился героином, и началась вторая волна. Героин в структуре частых отравлений занимает одно из первых мест: он вызывает быстрое угнетение дыхания, кому и смерть в лужах собственной блевоты. Те, кто подсел на безобидные с виду таблетки, перешли на уличную дрянь, потому что она была дешевле и доступнее. А дальше пришла настоящая мерзость, синтетические опиоиды, в первую очередь фентанил. Эта гадость в десятки раз сильнее героина, её подмешивают в любые вещества, прессуют в поддельные таблетки, и человек даже не понимает, что проглотил смерть. Метадон тоже регулярно появляется в структуре частых отравлений: накопление в организме приводит к тяжёлым аритмиям, остановке сердца и таким же отёкам лёгких, только с более длительным и мучительным умиранием. Когда делаешь первый разрез по холодной, серой коже, пропитанной потом и гноем, в нос сразу ударяет густой, сладковато-гнилостный смрад больного тела, смешанный с химической вонью яда, от которого мгновенно начинает першить в горле и подкатывает тошнота. Из полостей вытекает тёмная, липкая кровь, хлюпает под скальпелем, а лёгкие при нажатии издают влажный, чавкающий звук и выделяют розоватую пену с резким металлическим привкусом. Мышцы дряблые, словно гнилая тряпка, печень бугристая и жирная на ощупь, мозг размягчённый, расползается под пальцами, как теплая каша с кровавыми прожилками. Запах въедается в ноздри, в волосы, в поры кожи, и даже после душа он ещё долго преследует, вызывая спазмы в желудке. Эти ощущения намертво отпечатываются в памяти и превращают любое упоминание о наркотиках в волну животного отвращения и липкого страха неизбежного, медленного конца. Многие из тех, кто приходил к нам в судебную медицину с пагубными пристрастиями, быстро отучались. Наша ежедневная работа делает это лучше любых лекций. День за днём перед глазами проходят эти тошнотворные разборы, и желание просто попробовать или расслабиться исчезает само собой. Весь этот опиоидный кризис стал закономерным итогом жадности, наивности и отчаянного желания жить без боли в мире, где боль встроена в саму конструкцию человека. У нас в России такого масштаба, слава богу, нет, но отдельные случаи с привозным фентанилом и метадоном всё равно доходят. Каждый раз, когда вскрываешь такого бедолагу, думаешь: вот она, иллюзия облегчения, которая заканчивается вот так, в вонючей, разлагающейся луже блевоты и равнодушных строках протокола. Закрываю ленту, допиваю кофе. А внутри всё равно бурчит: мы повторяем старые ошибки в новой упаковке, только трупов от этого меньше не становится. И в такие дни, как сегодня, особенно остро понимаешь, зачем нужна эта борьба, хотя бы для того, чтобы хоть кто-то успел остановиться до того, как попадёт на железный холодный стол. Присоединяйтесь к чату канала для жарких дискуссий и ярких эмоций по теме.

С Днём медицинского работника, товарищи! Нас редко поздравляют по-настоящему. Стандартное спасибо за спасённые жизни пролетает мимо: мы заходим туда, где медицина уже сказала своё последнее слово, и начинаем там, где остальные закончили. Наш пациент чаще молчит, но именно он, как давно замечено, свидетель, который никогда не лжёт. Надо только уметь слушать. А слушаем мы по-разному, потому что нас много и мы разные. Кто-то стоит у секционного стола. Кто-то работает с живыми, с теми, кому повезло дойти до эксперта своими ногами. Кто-то не выходит из лабораторий: гистология, биология и генетика, химия и токсикология, медицинская криминалистика. А кто-то держит всё это на плаву вовсе без софитов: лаборанты, санитары, регистраторы, без которых ни одно заключение не доходит до подписи. Профилей много, дело одно. Старая латынь над прозекторскими разных стран говорит прямо: здесь то место, где смерть рада послужить живым. Mortui vivos docent, мёртвые учат живых. В этом и весь смысл ремесла. Мы не спасаем, мы устанавливаем истину, а из неё уже живые делают выводы: следствие, клиника, родные, иногда вся система здравоохранения сразу. Мы добываем её там, где она нужнее всего, и отдаём тем, кто будет жить дальше. Так что без сантиментов и по делу: точных рук, обоснованных заключений, исправной техники и крепких нервов. И пусть оппоненты в суде всегда будут готовы хуже, чем вы. Здоровья всем, кто каждый день стоит на страже истины, чаще всего в тишине и без аплодисментов. С праздником! Служба, как обычно, на посту. Присоединяйтесь к чату канала для жарких дискуссий и ярких эмоций по теме.