Гражданин Деревянный

Кто? Мы .

@anndlessnine нарисовала для нашей группы и я немного помог .

Демиург жока и бока

это был легендарный праздник! хочу поблагодарить каждого, кто пришёл поздравить. до сих пор не верится, что собрала вокруг себя такое большое количество удивительных людей! спасибо всем за добрые слова, подарки и море цветов. очень благодарна моим друзьям и команде Кручёных за организацию. спасибо диджеям Африка, WIZIR, мэтью бабкин за охуенные сеты. очень порадовала лайв импровизация Саши Гальянова, Каси Фулёвой, Димы Бабаева и Андрея. это потрясный сюрприз и подарок. я закрыла глаза, погрузилась в музыку, от которой мурашки по коже. именно в этот момент отпустила контроль, перестала волноваться, расслабилась. было сильно. как и обещала, всех пофоткала. ещё давала свою камеру другим людям, получилась большая коллективная репортажка, которую вы скоро увидите!

Когда реальность перестала бить в лицо: почему мы тонем в тишине Мы перестали чувствовать сопротивление мира. Еда есть, тепло есть, опасность - в экране. Но почему тогда внутри - пустота, которую не берут ни йога, ни бег, ни советы «возьми себя в руки»? 👇

Музыка: @yourneckscide – Закольцованный город

Катализатор духа: как великие превращали хаос в созидание Хаос — это не ресурс. Это испытание. Великие не черпали из него энергию, как из колодца. Они проходили сквозь него, теряя здоровье, рассудок, надежду, но сохраняя волю к форме. Боль не рождает гениальность, но она — катализатор. Она ускоряет реакцию, если внутри уже есть вещество духа. Поиграем ? Бетховен. Глухота и отчуждение от общества, сорванная помолвка. Исторически он не разводил руки для улавливания частот — это красивая легенда. Но он физически прижимался к роялю, а позже использовал палочку, зажатую в зубах, чтобы чувствовать вибрацию через кости черепа. Именно в этом состоянии он создаёт «Лунную сонату» и совершает переворот в фортепианной игре: его музыка становится экспрессивнее, мощнее, насыщеннее. Для своего времени это было настоящей революцией. Микеланджело. Работая годами в сырости и пыли на лесах Сикстинской капеллы, он искривил себе позвоночник, почти ослеп и нажил хронические артриты. Он писал в письмах, что тело согнуто, как у сирийского лука, и что боль стала его постоянным спутником. Но именно из этого физического уничтожения родились фрески, которые потрясают человечество уже пять столетий. Шуберт, создавая Ave Maria, был уже тяжело болен сифилисом, буквально сходил с ума от болезни. Лечение ртутью, практиковавшееся тогда, лишь усугубляло его физическое и психическое состояние. Достоевский пережил инсценировку казни — не «чуть не сошёл с ума», а пережил экзистенциальный шок, который сломал его прежние иллюзии. Этот ужас он преобразовал в «Записки из Мёртвого дома» и поздние романы, где исследовал глубины человеческой природы. Ницше, страдавший от невыносимых головных болей, вызывавших тошноту и ухудшение зрения, постоянно менял места обитания. Не имея возможности писать в помещениях, он часами гулял на открытом воздухе, размышлял и фиксировал свои умозаключения. Стивен Хокинг — особый случай. Он не стал гениальным физиком из-за болезни. Он стал им несмотря на неё. Болезнь двигателя Шарко не дала ему сверхспособностей к математике, но она лишила его всего, кроме разума. И этот разум, лишённый отвлечений, он направил в изучение чёрных дыр и происхождения Вселенной. Болезнь была не причиной, а фоном, на котором его дух проявился с максимальной яркостью. Все эти и многие другие выдающиеся личности на протяжении истории не боялись бросать вызов судьбе ради достижения избранной цели. Они извлекали из небытия, хаоса, трансцендентного и вечного то, что становилось ещё одним кирпичом в несущей стене дома человеческого. Они всматривались в бездну не для того, чтобы получить силу. Они всматривались, потому что другого пути не было. И бездна не поглотила их — потому что они несли в себе свет. Не от света, а вопреки тьме. В этом доме не прячутся от жизни, а проживают её осознанно — чтобы продолжать расширять границы свободы духа. Только свободный дух способен создавать настоящее. Природа изощрена, но не злонамеренна: она испытывает, но не издевается.

Мой микрорепортаж. Минус уши, хули вы хотели от видеорегистратора?

Разговор с самим собой как обращение к трансцендентному Когда человек обращается к себе — он на самом деле хочет обратиться к Богу. Но Бог не приходит напрямую. Он приходит через зазоры. В этом диалоге всегда трое: я, моё тело и другой человек. Я — это опыт и генетика. Тело — это фильтр, который искажает или усиливает любой зов. Другой — это зеркало. И в нём два лица. Другой даёт опору. Он прошёл через то же — и показывает выход. Он дарит свободу, снимает груз одиночества. В этом смысле он почти Бог. Но там же, где он даёт свободу, он может её отнять. Он подавляет, навязывает, использует помощь как инструмент своего эго. Круг замыкается: альтруизм превращается в паразитирование. Так кто же из них — Бог? Никто. Бог проявляется в напряжении между ними. В том, что заставляет нас искать, сомневаться и снова возвращаться к себе. Мы не получим ответа. Но само желание искать — единственное, что остаётся с нами, когда молчат и тело, и другие, и разум. Человек, Бог и Другой Человек, обращаясь к себе, хочет обратиться к Богу. Свою личность он формирует благодаря опыту и эволюционным механизмам, в то же время являясь для себя «вещью в себе», которую может только наблюдать и корректировать — опять же через опыт и генетику. Обращение к Богу — это интимный ритуал, уход в мир разума: идей, метафизики, трансцендентного. Именно таким и является наш собственный разум — непознанным и не опознанным до конца. Но есть ли в этом диалоге третья сторона? Тело. Оно через физику, через химию нейромедиаторов и гормонов влияет на восприятие себя и окружающего мира. Мы не можем отделить молитву от сердцебиения, а страх перед Богом — от выброса адреналина. Тело — это фильтр, через который проходит любое обращение ввысь. Оно не говорит, но искажает или усиливает голос. Однако самый сложный участник этой встречи — другой человек. Я вижу его двойственно: это и костыль, и палач. Костыль — потому что другой даёт опору. Размножаясь как вид, мы неизбежно упрощаемся, подстраивая мир под человеческую меру. Эмоционально нам легче, когда кто-то прошёл через ту же боль: он показывает возможные выходы, освещает альтернативы. В этом смысле ближний становится почти Богом — он дарует нам свободу выбора, снимает груз одиночества. Но ровно там же, где он даёт свободу, он может её и отнять. В обмен на освобождение от проблем — со здоровьем, верой, комфортом, смыслом — ближний оказывается палачом нашей воли. Он подавляет, навязывает, использует взаимопомощь как инструмент своего эго. Круг замыкается: альтруизм вырождается в гедонизм, а поддержка — в паразитирование. Так что же в итоге? Бог — это предел нашего одиночества. Тело — это граница нашего восприятия. Другой — это зеркало, которое может и отразить свет, и ослепить. Мы не можем выбрать только одну из этих сторон. Настоящий диалог — всегда треугольник: я, моя телесность, другой — и всё это одновременно обращено к тому, что выше, глубже или вне. Ответа на вопрос «кто из них Бог?» нет, потому что Бог не замещает ни тело, ни другого. Он проявляется в зазоре между ними — в том напряжении, которое заставляет нас искать, сомневаться и снова обращаться к себе. А обращаясь к себе, мы всё равно хотим обратиться к Богу. И это желание — единственное, что остаётся с нами, когда и тело, и другие, и сам разум уже не дают ответов.