Горячая линия Питера

На мой аккаунт сделали фейк,просьба не вестись. Первым подписчикам не пишу❗️

А вот одна из давних историй 🐟 Карпа скоро выйдет на экраны. 🏝Hotline posadka.Wrong contract

🐟 ДРУГ 2023 год. Я иду по разбитым дорогам окраины Мариуполя. Асфальт вскрыт, будто кто-то пытался узнать, что у города внутри. Под ногами хрустит стекло. Ветер гоняет по улице целлофановый пакет. Он цепляется за чёрный куст, дёргается, вырывается и летит дальше. Ему хотя бы известно направление. Солнце висит низко — огромное, красное, ненастоящее. Как декорация на заднем плане старой игры. Мир вокруг завис на одном кадре: серые дома, пустые окна, ржавые машины. Только где-то в голове играет синтезатор. Глухой ритм. Басовые удары совпадают с шагами. Шаг. Шаг. Шаг. И вдруг я вспоминаю сухарики. После школы мы с другом каждый день заходили в магазин. Покупали одну пачку на двоих и бутылку колы. Иногда кола была тёплой, иногда сухарики оказывались слишком солёными, но тогда это не имело значения. Мы выходили на улицу, передавали бутылку друг другу и шли домой самым длинным маршрутом. Нам казалось, что так день длится дольше. На обедах мы экономили. Не брали булочку, не брали чай. Деньги оседали в карманах мелочью, потом превращались в купюры, а купюры — в игры в Steam. Во время распродаж мы чувствовали себя богатыми. Могли позволить себе целые миры. Смешно. Мы голодали в настоящем, чтобы покупать вымышленные жизни. По дороге обсуждали будущее. Он хотел стать кем-то серьёзным. Кажется, программистом. Или архитектором. Иногда музыкантом. Я тоже каждый раз называл что-то новое. Профессии менялись в зависимости от настроения, погоды и последнего просмотренного фильма. Но главное оставалось неизменным: мы были уверены, что станем кем-то. Будущее представлялось большим городом, до которого нужно просто дойти. Теперь я иду по городу, который будто уже закончился. На стене дома след от взрыва похож на гигантскую чёрную ладонь. Подъезд распахнут. Внутри темно. Телефон в кармане молчит, но мне всё равно чудится звонок. Я достаю его. Экран разбит. Уведомлений нет. Я не знаю, что сейчас с тем другом. Не знаю, где он. Не знаю, сбылась ли хоть одна из его версий будущего. Может, он действительно пишет код в тихой комнате. Может, живёт в другой стране и покупает игры, не дожидаясь скидок. Может, иногда тоже вспоминает магазин после школы, дешёвую колу и вкус сухариков, который невозможно повторить. А может, не вспоминает. Слово «друг» вообще странное. Пока человек рядом, ты почти никогда не называешь его другом. У него есть имя, голос, дурацкие шутки, привычка забирать последние сухарики из пачки. «Другом» он становится потом — когда между вами появляются годы, города, границы и молчание. Друг — это не тот, кто идёт рядом. Друг — это тот, чьи шаги ты продолжаешь слышать, когда дорога давно пуста. Я пытаюсь вспомнить его лицо, но память портит изображение. Как старая видеокассета: полосы, помехи, провалы цвета. Отдельные детали ещё держатся. Рюкзак на одном плече. Крошки на куртке. Красная крышка от колы. Смех. Лица нет. Только силуэт под кислотно-оранжевым небом. Мы идём после школы и спорим, кем станем через десять лет. Ни один из нас не знает правильного ответа. Ни один не понимает, что через десять лет главным вопросом будет не «кем?», а «где?». Где ты? Дорога уходит между мёртвыми домами. Ветер становится сильнее. Пакет снова пролетает мимо, словно и он ходит здесь кругами. Музыка в голове обрывается. На несколько секунд наступает абсолютная тишина. И в этой тишине я понимаю: дружба — это маленькая совместная вечность, которую замечаешь только после её конца. Тогда нам казалось, что мы просто убиваем время. На самом деле время убивало нас — медленно, незаметно, по одному дню. Но где-то тот день всё ещё продолжается. Там не разрушены дороги. Там горят витрины. Там бутылка колы холодная, игры стоят копейки, а будущее ещё никого не предало. Мы идём домой самым длинным путём. Каждый день. Каждый день. Каждый день. 🏝Hotline posadka.Wrong contract

Никольское. Угледар. Первый раз, оказавшись в Никольском, я был потрясен, потому что заезжал я ночью, и не было видно ничего кроме ям на дорогах, дыр от снарядов. Слышалось жужжание где-то вдалеке. И все это сопровождалось сильным чувством тревожности, от которого не получалось избавиться. Нас привезли к дому, который должен был стать моим местом жительства на ближайшее время. Войдя, я увидел пацанов, З. и В. Они успокоили меня тем, что теперь я со своими, и предложили чай. Я, понятное дело, не отказался. Попили чаю, посидели, покурили, поговорили обо всем, о чем могут говорить три солдата. Они сказали, что пойду я «на ноги» (поднос на позиции еды, бк и прочая такелажка — примечание). Ну на ноги, так на ноги, я в принципе был готов ко всему, лишь бы не штурмовать. Легли спать, ночью что-то бахало, гремело, я этому не придавал значение. Утром мы проснулись, встали, попили чайку, обычная утренняя рутина. Стали ждать тех, кто меня будет встречать. Пришли двое: К. и Ч., они завалились, сняли с себя снарягу. Сели к нам: «Че, мужики, кофейку?». Выпили кофе, поели, выкурили по сигаретке и двинули. А на улице-то конец января, было дико снежно, крепкий морозец. И пацаны говорят: «Щас нужно будет пробежать, собрать синие огурцы». Я удивился, что такое синие огурцы? Это оказались кабачки. Соответственно первым шел Ч., за ним К. сказали держаться недалеко от них, в пределах видимости. Первое, что я увидел, зайдя за угол здания — это Храм. Огромный Храм, с золотыми куполами, который нес на себе небольшие следы прилетов, но выглядел он еще очень цело, по сравнению с тем, каким он стал в дальнейшем. Мы пробежали первый участок, я слышу громкий «бух», говорю: — О, прикольный выход, недалеко от нас. — Ага, только это прилет.  Мы начинаем перемещаться от дома к дому, я вижу разрушенные дома, разбитые машины и технику. Бежали просто по камням, которые раньше были заборами, домами. Двигались мы на пределе возможностей, стараясь как можно быстрее преодолеть открытые пространства, прячась от хохлятских птиц. До точки мы добежали запыхавшиеся. У К. была фишка — он любил по разбитым домам находить хрусталь: чашки, пепельницы. Дома он пил из них чай, и пепел скидывал. Мы добегаем до дома, уже в нем К. тормозит Ч. и поднимает с пола небольшую хрустальную пепельницу. — Да ты заебал мне всякую хуйню класть, — выругался на него Ч. — Да ладно, это сувениры, — успокоил его К. Уже в конце бежали прям по очень тонкому льду, через небольшую речку, чтоб срезать путь и не идти по мосту, который потом хохлы взорвали. Уже добравшись обратно домой, до пацанов, я выдохнул и понял... Я на своем месте. Мне это нравится.

Когда нибудь и это закончится... 🏝Hotline posadka.Wrong contract

Вспомните, о чем вы говорили с друзьями, собравшись в кальянной, дома или на улице до 2022 года... Вот и я не помню... А это теперь и не важно

🏝Hotline posadka.Wrong contract

Актуально

Бетонная пыль забила рот. Осколки застучали вокруг. Я лежал и чувствовал, как становлюсь легче. Кровь уходила из меня спокойно, почти лениво. Прилетел второй. Настроение окончательно стало говно. Где-то снаружи раздался крик нашего пацана. Я ответил. Из последних сил. Даже не голосом — каким-то хрипом, который случайно оказался громче смерти. Он услышал. Залез ко мне и сказал: — Выходим. Пошли. А я уже отключался. Мир мигал красным и чёрным. Где-то далеко играла музыка, которой на самом деле не было. Я сказал: — Иди. Я посплю. Утром сам приду. Он не стал спорить. Вытащил меня из плит. Взвалил на себя, как рюкзак, и понёс через всю территорию. Над нами продолжали жужжать дроны. Со всех сторон выбегали наши, держали небо, прикрывали, смотрели вверх. Каждый шаг мог стать последним — его, моим, любого из них. Но он тащил. Шаг.  Ещё шаг.  Ещё. До гаража. Там меня сняли с него. Стянули снаряжение. Кто-то говорил со мной, но слова уже распадались на шум. Носилок не было. Меня положили в ванну для цемента и понесли в подвал. Лампы над головой вспыхивали и гасли одна за другой. Белая. Красная. Снова белая. Я закрыл глаза. Двенадцать километров. Мы прошли их, чтобы попасть в овраг.  Я выполз из оврага, чтобы попасть под дрон.  Пережил дрон, чтобы истечь кровью под плитами.  И уснул в чёртовой ванне для цемента. Утром я всё-таки пришёл. Просто немного ... не туда. . .

🐓«Двенадцать километров», знакомство с "Егерем". Двенадцать километров. На карте — тонкая линия.  В жизни — дорога, которая пытается тебя сожрать. С самого начала всё шло не так. Воздух был густой, липкий. Небо висело низко, будто собиралось рухнуть нам на головы. По пути встретился сгоревший союзник — чёрный остов среди серой земли. Первая вывеска от этого места: ДАЛЬШЕ БУДЕТ ХУЖЕ. У крайней открытки стоял сгоревший квадрик. Рядом лежали человек пятнадцать. Когда-то они были воинами России. Теперь — неподвижные силуэты, разбросанные по земле, как фигуры после проигранной партии. Мы пошли дальше. Перед самым открытым участком заметили сидящего ждуна. Решили не лезть. И почти сразу начались прилёты. Первый — далеко.  Второй — ближе.  Третий — совсем рядом. По скорости снаряда стало понятно: по нам работает танк. Он бил методично. Без нервов. Будто кто-то медленно водил прицелом и выбирал, кому из нас сегодня перестать существовать. Потом танк замолчал. На несколько секунд стало тихо. А затем небо зажужжало. Сначала один FPV. Потом второй. Потом весь воздух превратился в рой. Оптика, радио — всё летело и врезалось в тот проклятый овраг, где мы пытались стать частью земли. Нас было пятеро. Двое сорвались и побежали.  Трое остались. Я лежал под ветками. Мой второй номер — возле дерева. Между нами лежал сапёр смежников. Каждый подлетавший дрон будто видел именно меня. Подвисал, заглядывал под ветки и спрашивал: «Ну что, ты следующий?» Жужжание заползало под каску. Оно было уже не снаружи — оно звучало внутри черепа. Потом я услышал другой звук. «Яга». Поднял голову и увидел эту тварь. Она висела над оврагом — огромная, чёрная, спокойная. Будто хозяйка бойни прилетела проверить, все ли ещё живы. Сброс. Белая вспышка. Ни звука. Ни света. Только провал. Когда сознание вернулось, мир выглядел так, будто его плохо собрали обратно. Я начал звать сапёра. — Смежник! Смежник! Тишина. Второй номер заорал: — Ногу сломало! Я повернул голову к сапёру. Он уже горел. «Яга» отошла, сделала ещё два сброса и снова вернулась. Ей было мало. Этому месту всегда было мало. Ещё сброс. Второй номер подал голос. Значит, живой. Я выждал несколько секунд, отполз и вышел по радио на своих. — Что делать? Ответ пришёл короткий: — Действуйте как лучше для вас. Прекрасный приказ. Особенно когда небо пытается превратить тебя в красное пятно на серой земле. Я сказал второму номеру не вставать. Сказал, что за ним придут. Не знаю, поверил ли он.  Не знаю, поверил ли я сам. Откатился к ближайшим союзникам. Там встретил одного из смежников — того, кто успел выбраться из оврага. Перемотались. Подобрали трофейный автомат. Решили двигаться к бетонному укрытию. Впереди шли трое союзников. Мы приготовились к рывку. Рывок получился знатный — со скоростью беременной улитки, у которой прострелены все амбиции. Смежник пересёк поле и ушёл вперёд. Я доковылял до забора и пополз вдоль него. Тогда впереди снова запело небо. Камикадзе. Сил уже не осталось. Я просто шёл. А он летал вокруг меня — в полутора метрах, может, ближе. Разглядывал. Играл. Ждал красивого момента. В голове крутилась одна мысль: «Да убей ты уже, долбоёб». Он пошёл в пике. Тело сработало раньше головы. Я сделал шаг в сторону. Взрыв. Снова белый экран.  Снова беззвучный мир.  Снова кто-то нажал кнопку CONTINUE . Очнулся. Посмотрел вниз. Ноги на месте. «Ну, — думаю, — заебись. Ещё повоюем». Сделал два шага и упал. Попытался подняться — тело не согласилось. Я ещё не понимал, что именно сломано. Только чувствовал, как силы вытекают куда-то в землю. Доковылял до бетонной тумбы. Вышел на командование. — Мне пиздец. Командир заорал, что за мной уже вышел парень из нашего подразделения. Я прошёл ещё метров пятьдесят. Увидел бетонные плиты. Подумал: «Залезу — заебись. Не залезу — хуже уже не будет». Залез. Только успел убрать внутрь вторую ногу, как в плиты влетел первый FPV. Удар.

Сдохнуть легко, а ты попробуй выжить 🩸

💊Хорошего вечера 🏝Hotline posadka.Wrong contract

🩸Свинья встрою, подкоптился но не сломлен 🐷

🦉Они приходят за теми, кто не вернулся. Слышите? Приходят. Туда, где небо уже вынесло приговор, где металл вошёл в землю, где лес сомкнулся над обломками, где море стирает следы быстрее, чем человек успевает крикнуть: «Я здесь». Их называют спасателями. Слово короткое. Почти спокойное. Но за ним — винт вертолёта, разрывающий тишину, трос, уходящий в темноту, парашют, раскрытый над неизвестностью, и чьё-то сердце, которому приказано не останавливаться. Они не спрашивают у гор, можно ли войти. Не договариваются с метелью. Не ждут, пока море станет добрее. У них нет времени на вежливость со стихией. Где-то погас сигнал. Где-то экипаж не вышел на связь. Где-то человек лежит среди снега и слушает, как холод медленно произносит его имя. А спасатель уже собирает снаряжение. Автомат. Аптечка. Рация. Нож. И тишина внутри, которую он застёгивает вместе с бронежилетом. Ему говорят: лес. Координаты неточные. Погода ухудшается. Возможен огонь. Возможны обломки. Возможно всё. Кроме одного — оставить. Он спускается с вертолёта, и трос дрожит, будто тоже боится. Но руки не имеют права бояться. Руки должны держать. Руки должны остановить кровь. Наложить шину. Проверить дыхание. Поднять. Пристегнуть. Вернуть. Вернуть человека семье, имени, дому. К тем, кто ещё не знает, что можно снова дышать. Кто учит их этому? Кто учит прыгать в ночь, когда под ногами нет ничего, кроме ветра? Кто объясняет, как войти в горящий металл и не услышать собственный страх? Кто говорит: «Иди», когда всё вокруг кричит: «Поздно»? Наверное, никто. Просто однажды чужая жизнь становится тяжелее собственной осторожности. Они умеют выживать в тайге. Умеют читать следы на снегу. Умеют работать на воде, в горах, в дыму, на высоте. Но главное их умение — не верить слову «невозможно». Плохая погода? Лететь. Ночь? Искать. Огонь? Входить. Человек жив? Спасать. Неизвестно? Значит, жив, пока не доказано обратное. О них редко говорят громко. Их лица не всегда попадают в кадр. Их имена не пишут на борту спасённого самолёта. Они остаются за кадром — между сиреной и тишиной, между падением и возвращением, между словом «пропал» и словом «найден». Лётчик поднимается в небо и знает: если крыло не выдержит, если двигатель замолчит, если земля бросится навстречу, его будут искать. Не до заката. Не до границы карты. Не пока удобно. До конца. За ним придут через лес, через воду, через снег, через страх. Придут, потому что там, среди огня и обломков, лежит не цель, не номер, не единица экипажа. Там человек. Авиационный спасатель — это не тот, кто не боится. Это тот, кто слышит страх, но громче него — сигнал бедствия. Тот, кто шагает в пустоту, потому что внизу кто-то ждёт. Тот, кто протягивает руку между небом и землёй и говорит: «Держись. Я здесь. Теперь ты не один». 🏝Hotline posadka.Wrong contract

Он не был там.  Слышите?  Не был. Но кисть его лезет в окоп, как вор,  в чужую глину, в чужую копоть,  в чужое «мама», застрявшее в горле,  и он называет это — цвет. Он стоит в мастерской,  где тепло,  где кофе остывает красиво,  где лампа висит, как домашнее солнце,  а на холсте —  разорванный горизонт,  пепел, каски, лица без имен. И кто дал ему право?  Кто вложил ему в руку этот нож из щетины?  Кто сказал:  «Пиши, художник,  пока настоящие свидетели молчат  или не могут говорить»? Он слышит их сапоги в батарее.  Нет, это трубы.  Нет, это марш.  Нет, это сердце стучит по стене  и требует подписи под картиной. Он пишет войну —  но война не знает его адреса.  Она не выбивала ему окна,  не ела с ним холодных крыс,  не засыпала рядом в грязи,  не будила словом: «Вставай». Он видел ее в новостях,  в чужих глазах,  в дрожащем видео,  в музейной тишине,  в разговорах, где все становятся храбрыми  после второго бокала. И вот он красный —  слишком яркий.  Черный —  слишком честный.  Белый —  слишком чистый для бинтов. Картина получается громкой.  В ней все эффектно:  дым — как занавес,  страдание — как композиция,  смерть — как акцент в левом углу. А где стыд?  Где маленький, серый, безрамный стыд,  который должен стоять рядом  и шептать:  «Не присваивай.  Не украшай.  Не делай из боли витрину». Он не был там.  Повторяет, как приговор.  Не был.  Не мерз.  Не ждал.  Не хоронил.  Не возвращался другим человеком  в ту же самую комнату. А значит, если пишет —  должен писать не войну,  а расстояние до нее.  Не подвиг —  а свою слепоту.  Не кровь —  а руку, которая тянется к красной краске  и останавливается. Пусть его холст будет не полем боя,  а судом над ним.  Пусть в каждом мазке скрипит вопрос:  «Ты свидетель  или турист в чужом аду?» Он художник.  Он может придумать пламя,  но не имеет права  называть его памятью тех,  кто горел. Поэтому он гасит свет.  Ставит кисть в стакан.  Смотрит на пустое полотно. И впервые  оно похоже  на правду. 🏝Hotline posadka.Wrong contract