Закрыт ! . ꒷ 🍙 𝘗𝑒𝑟𝑠𝑖 . ᘎ ˙ 〰︎ 🐈‍⬛

Этот канал, к сожалению закрывается. Я очень устала и не могу уже писать. И вас заставлять ставить реакции.. Простите, но не смогла дотянуть этот канал надолго.

Я оставлю его как архив. Не буду удалять.

Channel name was changed to «Закрыт ! . ꒷ 🍙 𝘗𝑒𝑟𝑠𝑖 . ᘎ ˙ 〰︎ 🐈‍⬛»

Этот канал, к сожалению закрывается. Я очень устала и не могу уже писать. И вас заставлять ставить реакции.. Простите, но не смогла дотянуть этот канал надолго.

Всего один человек остался, чтобы добить 385🥹.

Финал был сладким, долгим, почти болезненным в своей остроте. Дазай выгнулся дугой, вскрикнув, и Чуя поймал его губы, заглушая этот крик собой, чувствуя, как дрожь пробегает по телу любимого, как его пальцы впиваются в его спину. А потом была тишина. Только…

Вот и обещанная зарисовка по боттомзаю 🫡.

Финал был сладким, долгим, почти болезненным в своей остроте. Дазай выгнулся дугой, вскрикнув, и Чуя поймал его губы, заглушая этот крик собой, чувствуя, как дрожь пробегает по телу любимого, как его пальцы впиваются в его спину. А потом была тишина. Только их сбитое дыхание и запах друг друга. Чуя, не выходя из объятий, перевернулся на бок, притягивая Дазая к себе, укрывая одеялом. Он гладил его по влажным волосам, целуя в темечко, и тихо, почти беззвучно, напевал какую-то колыбельную. Дазай прижался к его груди, обхватив руками, и прошептал в тепло его кожи: — Спасибо, Чуя. Я никогда… никогда не забуду этот день. Чуя фыркнул, но его руки только крепче сжали любимого. — Завтра будешь ныть, что всё болит, — проворчал он сонно. — Не буду, — поправил его сонный, счастливый голос Дазая. Чуя улыбнулся в темноту, прижался губами к его макушке и закрыл глаза. За окном занимался новый день, но они пока оставались в своём маленьком, тёплом мире, где нежность была громче любых слов. ⋆˚𝜗𝜚˚⋆ ;; #соукоку ;; #флафф ;; #слэш ;; #нц18

Дазай сглотнул. — В чём же? — В том, чтобы ты остался без моего внимания, — тихо сказал Чуя и впился в его губы поцелуем. Но это не был тот быстрый, короткий поцелуй, которым они обменивались утром. Это было глубокое, влажное, исследующее движение. Чуя целовал его так, будто хотел запомнить вкус этого дня навсегда. Дазай выдохнул в поцелуй, его пальцы сами собой вцепились в волосы Чуи, притягивая его ближе. Но Чуя не позволил ему взять инициативу. Он мягко, но настойчиво перехватил запястья Дазая и прижал их над его головой к подушке дивана. — Лежи смирно, — прошептал Чуя, опуская свои губы к его шее, к тому месту, где бешено бился пульс. — Я хочу сам. Сегодня всё для тебя. Значит, и тобой я займусь сам. Он целовал ключицы, покусывал кожу, оставляя лёгкие, алые следы, которые словно подписывали каждое прикосновение. Он стянул с плеч Дазая его рубашку, и та соскользнула вниз, обнажая бледную, покрытую мурашками кожу. — Чуя… — выдохнул Дазай, изгибаясь навстречу его ладоням. — Ты слишком медленный. — Я медленный? — усмехнулся Чуя, и его пальцы скользнули по внутренней стороне бедра Дазая, дразняще близко, но всё ещё недостаточно. — Я тебя весь день балую, так что уж позволь мне продлить это удовольствие. Он спустился губами по груди, задерживаясь на каждом ребре, на каждом изгибе. Его язык рисовал влажные дорожки, а пальцы расстёгивали пуговицы на брюках Дазая, медленно, почти в такт его участившемуся дыханию. Дазай выгибался, нервно сглатывал, его пальцы, свободные теперь, сжимали волосы Чуи, но он не пытался перехватить контроль. Он просто отдавался, позволяя Чуе вести этот танец. Чуя остановился, когда его губы оказались у самого низа живота Дазая. Он поднял голову и встретился с ним взглядом. Влажные, тёмные от желания глаза Дазая смотрели на него с такой открытой уязвимостью и доверием, что у Чуи перехватило дыхание. — Я люблю тебя, — выдохнул Чуя, и в его голосе не было и тени шутки. — Ты у меня самый избалованный, самый невыносимый, самый дорогой. И сегодня ты никуда не денешься от меня. Он поднялся и, подхватив Дазая на руки, понёс в спальню. Там, в полумраке, пахло их постелью, их домом. Чуя аккуратно опустил его на прохладные простыни, навис сверху, рассматривая каждую чёрточку его лица — от дрожащих ресниц до прикушенных губ. — Скажи мне, — прошептал Чуя, его руки двигались медленно, уверенно, снимая с Дазая остатки одежды и исследуя каждый сантиметр горячей кожи. — Скажи, что ты мой. — Я твой, — выдохнул Дазай, его голос сорвался на шёпот. — Всегда. Чуя… И тогда Чуя перестал сдерживаться. Он целовал его везде, куда мог дотянуться — шею, плечи, грудь, впадинку внизу живота, внутреннюю сторону колена. Он ласкал его с той же тщательностью и нежностью. Он был внимателен к каждому вздоху, к каждому движению бёдер Дазая, к тому, как он закусывал губу, когда Чуя находил особенно чувствительное место. Его собственное дыхание сбивалось, но он не позволял себе спешить. Каждое прикосновение было выверено, каждое движение — подарок. Когда они слились воедино, время словно остановилось. Чуя двигался медленно, глубоко, встречаясь с ним взглядом, и в этом молчаливом разговоре было больше смысла, чем в тысяче слов. Он прижимал его к себе, целовал слёзы, выступившие на ресницах Дазая от переполнявших чувств, шептал что-то бессвязное, но такое родное. — Хорошо? — выдохнул Чуя, вжимаясь лбом в его лоб. — Идеально, — выдохнул Дазай, обхватывая его ногами за талию, притягивая ближе, глубже. — Не останавливайся… И Чуя не останавливался. Он дарил ему себя всего — без остатка, без защиты, без привычных масок. Он позволил себе быть уязвимым в этой близости, позволил Дазаю видеть всё: и трепет, и страсть, и ту безграничную нежность, которую он прятал под слоем ворчания и притворного раздражения.

Они гуляли по набережной, ели сахарную вату, которую Дазай умудрился размазать по носу, и Чуя, чертыхаясь, вытирал его салфеткой, но делал это так осторожно, словно стирал пыльцу с крыльев бабочки. — Хочу в парк аттракционов, — заявил Дазай, когда они проходили мимо сверкающих огней колеса обозрения. — Там же дети, — фыркнул Чуя. — Я тоже ребёнок! — ничуть не смутившись, парировал Дазай. — У меня сегодня день рождения, мне можно! И Чуя снова сдался. Они катались на чёртовом автодроме, где Дазай, забыв о своём росте и возрасте, визжал от восторга. Чуя лишь качал головой, но в уголках его губ пряталась улыбка. Он купил ему огромную игрушечного краба с бантиком, и Дазай носил её под мышкой до самого обеда, периодически наяривая, что это их будущий сын. Обед был в ресторане с видом на город. Дазай заказал всё самое дорогое, просто чтобы посмотреть, как Чуя бровью дёрнет. Но Чуя не дёргал. Он лишь спокойно кивал официанту и смотрел на Дазая с такой теплотой, что тот даже немного смутился. — Чего ты так смотришь? — спросил Дазай, ковыряясь в десерте «Наполеон». — Просто думаю, какой же ты у меня дурак, — беззлобно ответил Чуя, протягивая руку и убирая крошку с его губ. — Но дурак — мой. Вечером они сидели на крыше их квартиры, укутанные в пледы. Чуя зажёг свечи, которые расставил заранее, и поставил маленький, но невероятно красивый торт, который испёк сам, тайком от Дазая. — Загадывай желание, — сказал Чуя, пододвигая торт ближе. Дазай задумался, посмотрел на звёзды, потом перевёл взгляд на Чую — на его взлохмаченные волосы, на родинку под глазом, на то, как он волновался, ожидая, что загадает этот сумасброд. — Я хочу, — начал Дазай, и его голос стал вдруг тихим и серьёзным, — чтобы ты всегда был рядом. И чтобы ты никогда не переставал меня баловать. Чуя фыркнул, пряча смущение. — И так балую, как ненормальный. Дунь в свечи уже. Дазай дунул, но перед этим, прямо в момент, когда пламя дрогнуло, он чмокнул Чую в нос, перепачкав его в креме. Чуя ахнул, попытался вытереться, но Дазай уже хохотал, откинувшись на спину, глядя в вечернее небо. Чуя улыбнулся и, не вытирая крем, просто лёг рядом, переплёл их пальцы. *** Они вернулись домой, когда город за окном уже утонул в глубокой синеве ночи, усеянной редкими, робкими звёздами. Тишина квартиры показалась особенно тёплой после шумного дня. Дазай, всё ещё держа в руках игрушечного краба, прошлёпал босыми ногами в гостиную и упал на диван, вытянув длинные ноги и довольно прикрыв глаза. Он выглядел абсолютно счастливым — уставший, немного пьяный от прогулки и сладкого, и до неприличия расслабленный. Чуя остановился в проходе, скрестив руки на груди. Он смотрел на это зрелище: растрёпанный Дазай, его рубашка, застёгнутая на две пуговицы из десяти, темные волосы, разметавшиеся по подушке, и эта умиротворённая полуулыбка на бледных губах. Сердце Чуи пропустило удар, а затем забилось ровно и глубоко, наполняясь той тихой, щемящей нежностью, которую он так редко показывал при свете дня. — Не раздеваясь, решил завалиться? — голос Чуи прозвучал хрипловато, низко, и в нём не было привычной колкости. Было что-то другое — тягучее, зовущее. Дазай приоткрыл один глаз и томно проворковал: — Чиби, я устал. Иди сюда, побудь моей грелкой. Но Чуя не двинулся с места. Он медленно, почти лениво, расстегнул пуговицы на своём пальто и небрежно кинул его на спинку стула. За ним последовала жилетка, галстук он снял особым, отработанным движением, не сводя глаз с Дазая. Каждое его движение было неторопливым, почти гипнотическим. Дазай перестал улыбаться. Он сел, слегка приподняв брови. В его карих глазах мелькнула искра интереса. — Чуя? — спросил он, и в голосе проскользнула едва заметная хрипотца. Чуя подошёл к дивану и, прежде чем Дазай успел что-либо сказать, навис над ним, упёршись руками в спинку дивана по обе стороны от его головы. Он наклонился, заставляя Дазая откинуться назад, и глубоко, медленно вдохнул запах его парфюма, смешанный с сахарной ватой и ветром. — Ты знаешь, — выдохнул Чуя прямо в его губы, почти касаясь их, — что сегодня я могу тебе отказать только в одном?

──────ೋღ 𝑀𝑦 𝑠𝑤𝑒𝑒𝑡 𝑙𝑜𝑣𝑒 ღೋ────── В полумраке спальни, залитой утренним серебром, Чуя уже не спал. Он лежал на боку, опершись на локоть, и смотрел на спутанную макушку, торчащую из-под одеяла. Дазай спал, раскинувшись звездой, занимая две трети кровати, и тихо, по-кошачьи, посапывал в подушку. Чуя усмехнулся. Четыре года назад он и представить не мог, что будет вот так, с утра до вечера, терпеть эту ходячую катастрофу. Но сегодня был не просто день. Сегодня был день, который Дазай, по задумке Чуи, должен был запомнить навсегда. План был идеален. Начинался он с самого сложного этапа — «Разбудить Дазая». Чуя наклонился и начал действовать методично, как сапер, обезвреживающий бомбу. Сначала — легкое касание губами виска. Потом — дорожка поцелуев по линии скулы, к уголку губ. Он целовал его нежно, почти благоговейно, чувствуя, как под его губами кожа Дазая начинает теплеть, а дыхание — сбиваться. — Ммм… — раздалось сонное, недовольное мычание. Дазай попытался зарыться носом в подушку глубже, натянув одеяло на голову. — Чиби… дай поспать. Ещё пять минут… Чуя фыркнул, отбросив одеяло в сторону. — Какой спать? — голос его звучал бодро и непреклонно. — У нас планы на весь день. Я, между прочим, взял нам обоим выходной. Вставать, сонная тетеря! Дазай жалобно проныл что-то про жестокость мира и несправедливость жизни, но всё же приоткрыл один глаз. Карий, сонный, с поволокой, он смотрел на Чую с такой преувеличенной обидой, будто тот только что отобрал у него последнюю конфету. — Ненавижу жаворонков, — пробубнил Дазай, но всё-таки сел, взлохмаченный, в растянутой футболке, и, шаркая ногами, поплелся в ванную. Пока оттуда доносился шум воды, Чуя спустился на кухню. Жаворонок — это про него. Он любил утро, любил тишину, в которой можно было приготовить идеальный завтрак. Сегодня он решил не мелочиться: яичница-глазунья с хрустящим беконом, тосты с авокадо и свежевыжатый апельсиновый сок. Всё, как любил этот привереда. Когда Дазай, наконец, вышел из ванной, благоухая гелем для душа и с мокрыми, зачесанными назад волосами, на столе уже дымился кофе. Чуя, стоявший у плиты, обернулся и, не говоря ни слова, шагнул к нему. Он нежно, но крепко поцеловал его в щеку, задержавшись на мгновение. — С днём рождения, Осаму, — тихо сказал он. Лицо Дазая, только что сонное и чуть капризное, озарилось улыбкой. Это была не его обычная, дежурная, лисья усмешка. Нет. Улыбка была искренней, теплой, немного счастливой. Он выглядел как огромный, довольный кот, который только что стащил со стола банку сметаны и облизнулся. — Ммм, — промурлыкал Дазай, прижимаясь к Чуе всем телом и утыкаясь носом в его шею. — А ты говорил, вставать. Оказывается, не зря. Чуя закатил глаза, но руки сами собой обвились вокруг талии Дазая. — Ещё бы я ошибался, — буркнул он, пряча улыбку в его волосах. — Садись есть, пока я не передумал и не съел всё сам. *** Чуя, конечно, был тем ещё ворчуном, но в день рождения мужа он превращался в самую настоящую фею-крестную с кошелёк-магией. Сегодня слово «нет» было под строжайшим запретом. После завтрака они выбрались в город. Чуя вёл Дазая за руку, как капризного ребёнка, но в его хватке чувствовалась такая бережность, будто он нёс хрустальную вазу. — Чиби, смотри! — Дазай ткнул пальцем в витрину антикварного магазина, где красовалась старинная чернильница с потёртой бронзовой крышкой в виде кота. — Она смотрит на меня. Она просится домой. Чуя вздохнул, уже представляя, что эта бесполезная вещь будет пылиться на полке, но, встретив умоляющий взгляд Дазая, сдался. — Только если ты не будешь потом жаловаться, что тебе некуда ставить книги, — проворчал он, но уже доставал бумажник. Дазай буквально засиял, прижимая покупку к груди, как сокровище. Вышли они из магазина уже с тремя пакетами: чернильница, винтажная запонка в виде черепа и какой-то нелепый шарф с оленями, который Дазай тут же намотал на шею Чуе, заявив, что тому идёт. Чуя позволил. Он позволял ему всё.

Она не слышала больше ничего. Ни ветра, ни шума улицы, ни птиц. Только его голос и струны. Лепестки кружились между ними, и Гин казалось, что она видит этот момент со стороны — себя в окне, его внизу, весну между ними. Когда он допел, она стояла неподвижно.…

В честь день рождения Дазая, я напишу зарисовку по боттомзаю.

Она не слышала больше ничего. Ни ветра, ни шума улицы, ни птиц. Только его голос и струны. Лепестки кружились между ними, и Гин казалось, что она видит этот момент со стороны — себя в окне, его внизу, весну между ними. Когда он допел, она стояла неподвижно.…

Ме.. Почему выходят, когда я отправляю зарисовки 😭.

Она не слышала больше ничего. Ни ветра, ни шума улицы, ни птиц. Только его голос и струны. Лепестки кружились между ними, и Гин казалось, что она видит этот момент со стороны — себя в окне, его внизу, весну между ними. Когда он допел, она стояла неподвижно. Сердце стучало где-то в горле. Тачихара смотрел на неё снизу, и в его глазах был вопрос. Тот самый, на который она должна была ответить. И Гин ответила. Она не стала писать записок. Не стала махать руками. Она просто сорвалась с места. Вылетела из класса — через коридор, по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. В груди горело, ноги не слушались, но она бежала. Мимо удивлённых первоклашек, мимо учительской, мимо раздевалки. Она не помнила, как оказалась на улице. Просто вдруг поняла — она уже там, на школьном дворе, и воздух пахнет весной и его одеколоном. Тачихара всё ещё стоял там же. Гитара висела на ремне, пальцы замерли на струнах. Он увидел, как она выбегает из дверей, и его глаза расширились — от удивления, от надежды, от страха. Гин подбежала к нему. Остановилась в двух шагах. Дышала тяжело, сбивчиво, и волосы растрепались от ветра. — Это взаимно! — выпалила она. Тачихара моргнул. — Глупый, — добавила она и стукнула его кулаком в плечо. Не сильно, а так — по-своему, по-гиновски. — Ты вообще идиот. Песни мне петь под окном. А если бы я не поняла? Он смотрел на неё и улыбался. Широко, глупо, счастливо. — Поняла же, — сказал он тихо. — Поняла, — выдохнула Гин. И вдруг почувствовала, что слёзы снова подступают к глазам. — Но ты мог просто сказать! — А так красивее, — ответил он и провёл пальцем по струне. Гитара тихо звякнула, будто согласилась. Гин закатила глаза. А потом шагнула вперёд и обняла его. Прямо так — на школьном дворе, под цветущей яблоней, прижимаясь щекой к его плечу. От него пахло деревом и весной. И гитара мягко упёрлась ей в бок, но она не обращала внимания. — Взаимно, — повторила она шёпотом. — Слышишь? Тачихара обнял её в ответ. Осторожно, будто боялся разбить. Одна рука легла ей на спину, другая всё ещё держала гриф гитары. — Слышу, — сказал он в её волосы. А сверху всё падали и падали лепестки. Белые, розовые, лёгкие. Они кружились над ними, как сотни маленьких зрителей, которые видели всё и молчали. Гин отстранилась первой. Посмотрела на него — растерянного, счастливого, с гитарой, которая стала свидетелем их первого «взаимно». — Идём, — сказала она и взяла его за руку. — Ты мне теперь должен песню нормальную. Без всей этой тоски. Тачихара рассмеялся — звонко, по-мальчишески. — Хорошо, — кивнул он, сжимая её ладонь. — Для тебя — любую. Они пошли по аллее, и гитара болталась у него за спиной, и ветер путал их волосы. Гин шла и улыбалась. Она не знала, что будет завтра. Но знала точно: весна наконец-то пришла. По-настоящему. 🌾;; #гинтачи ;; #любовь ;; #гетеро

Она вздрогнула. Тачихара стоял у её стола, как всегда — немного наклонив голову, словно прислушивался к чему-то внутри себя. В его руках была мятая бумажка. Не письмо, не записка — просто клочок, вырванный из тетради по алгебре. Но за спиной у него висел чехол. Чёрный, потёртый, с отстёгнутым ремешком — тот самый, в котором он всегда носил гитару. Гин видела его сто раз, но почему-то именно сейчас он показался ей важным, как флаг перед боем. — Посмотри в окно, — сказал он. — Ровно в четыре. Она хотела спросить «зачем?», но почему-то не спросила. Может, из-за того, как он смотрел — серьёзно, чуть тревожно, как смотрят на часы перед экзаменом. Или из-за того, как свет падал на его плечи, делая волосы золотыми. Или из-за гитары. Определённо из-за гитары. Гин вдруг поняла, что внутри неё что-то ёкнуло — негромко, но отчётливо, как первая нота перед песней. — Хорошо, — ответила она и удивилась собственному голосу — тихому, почти шёпотному. Тачихара кивнул и вышел. А Гин осталась сидеть, чувствуя, как в груди разрастается что-то странное, похожее на тот самый сироп, которым пахла весна. Она смотрела на дверь, за которой он исчез, и думала только об одном: гитара. Он взял её с собой. Он никогда не брал гитару просто так. Весь день она ловила себя на мысли, что поглядывает на часы. На математике — два раза. На литературе — три. В столовой, когда ела рисовый шарик, ей показалось, что стрелка застыла намертво. Она даже потрогала циферблат — нет, идёт, просто очень медленно. Но в голове уже играла мелодия. Какая-то незнакомая, но настойчивая — она её сочиняла сама, нервно и сбивчиво, как пульс. В три сорок пять она уже стояла у того же окна. Сердце колотилось где-то в горле. Она не знала, что увидит. Может, он что-то напишет мелом на асфальте? Или принесёт воздушного змея? Гин чувствовала себя глупо, но не могла уйти. За спиной у неё всё ещё висел в воздухе образ чёрного чехла. Она знала, что Тачихара играет — слышала разговоры, видела, как он иногда перебирал струны в пустом классе после уроков. Но чтобы он играл для неё? Эта мысль казалась нереальной и одновременно единственно возможной. В три пятьдесят пять она приоткрыла створку. Ветер ворвался в класс, принёс запах цветущей сакуры — за школой как раз росла старая, растрёпанная, но упрямая яблоня, похожая на неё, Гин. Белые лепестки закружились в воздухе, и один упал прямо на её тетрадь, на тот самый рисунок ветки. Гин не стала его смахивать. Пусть лежит. Как знак. И ровно в четыре — она видела это по секундной стрелке — внизу, на школьном дворе, появился Тачихара. Он стоял прямо под её окном, задирая голову, и в руках у него была гитара. Чёрная, поцарапанная на корпусе — она знала эту царапину, он рассказывал, что уронил инструмент, когда бежал на первый урок в седьмом классе. Теперь эта царапина казалась ей самой красивой деталью на свете. Пальцы Тачихары дрожали, когда он поправлял ремень. Гин видела, как он глубоко вдохнул — и провёл ладонью по струнам. А потом он запел. Голос его был низким, хрипловатым, и гитара не заглушала его — она дышала вместе с ним, выдыхая каждое слово наружу. И слова эти были не про сакуру и не про ветер. Они были про неё. Про Гин. «Каждый сантиметр, каждый край души и тела — Всё, что пожелаешь, выбирай, всё, что ты хотела...» Он смотрел прямо в её окно, и струны под его пальцами звучали то отчаянно, то нежно. Гин чувствовала, как земля уходит из-под ног, как внутри всё переворачивается. Она не разбирала смысл каждой строчки. Она вообще не пыталась понять, о чём именно он поёт. Ей было всё равно. Потому что главное она поняла сразу, с первых аккордов, с первого взгляда, который он бросил на её окно: Тачихара признавался ей в любви. Вот так. Открыто. На весь школьный двор. Глядя снизу вверх, с гитарой в руках, под лепестками сакуры. Он пел не о чём-то абстрактном — он пел о том, как она для него важна. И Гин не нужны были словари и толкования. Она просто слушала его голос и знала: этот мальчик любит её. «Ты так красива, невыносимо Рядом с тобою быть нелюбимым...»

⊹ ⊱ ˙ 𝘚𝑐ℎ𝑜𝑜𝑙 𝑙𝑜𝑣𝑒 ꔛ . ও Писала зарисовку под песню: ты так красива - QUEST PISTOLS SHOW. ───────────────────── Весна ворвалась в город неожиданно — за одну ночь. Ещё вчера ветки за окном кабинета биологии стояли голыми, похожими на мокрые спицы, а сегодня на них лопнули почки, и мир стал зеленовато-лимонным, как старый сироп. Пахло сырой землёй, первой травой и чем-то сладким, от чего кружилась голова. Гин сидела за последней партой у окна и рисовала в тетради. Не урок, не конспект — просто ветку, которая тянулась к стеклу, будто хотела войти. Ей нравилось это время: четвёртый урок, когда солнце уже высоко, но не жжёт, а только гладит по плечу. Тишина в коридорах, запах мела, чьи-то голоса из спортзала. Весна делала даже школьные парты чуть менее ненавистными. — Гин, — раздалось совсем рядом.

Вернулся Фёдор — без стука, как всегда. Увидел Чую на кухне, подошёл, тронул его за подбородок. — Ты бледный. Ложись. — Я не хочу, — сказал Чуя. Фёдор легко, почти ласково, хлопнул его по щеке. Не больно. Скорее оскорбительно. — Я сказал — ложись. Чуя…

Эта песня дала мне идею. Обожаю её.