Impro-Mommy

В старом квартале, где дома стояли так близко, что соседи могли перешептываться из окон, жили два мальчика — Антон и Арсений. Антон, с веснушками на носу и волосами цвета спелой пшеницы, был мечтателем. Он мог часами лежать во дворе, глядя на облака и придумывая истории про летающих котов и города из мармелада. Арсений, темноволосый и серьезный, всегда носил с собой карманный компас, доставшийся от деда, и верил, что у всего на свете есть свое точное направление. Их дружба началась в дождливый сентябрьский день, когда Арсений помог Антону собрать разлетевшиеся по луже рисунки. На одном из них был изображен дракон с крыльями из радуги. "Драконы не бывают радужными", — строго сказал тогда Арсений. "А у меня бывают", — улыбнулся Антон. С тех пор они стали неразлучны. Зимой строили в дворе крепость из снега, которая простояла до самого марта. Весной пускали по ручью бумажные кораблики с письмами для русалок. Летом, забравшись на старую яблоню у забора, делились мечтами. "Когда я вырасту, я построю дом на дереве", — говорил Антон, покачиваясь на толстой ветке. "И обязательно с лифтом на воздушном шаре". "А я найду самый северный город на Земле", — отвечал Арсений, сверяясь со своим компасом. "Но сначала мы с тобой исследуем все подвалы в нашем квартале". Их мир был маленьким и уютным — несколько дворов, аллея за гаражом, заброшенная столярная мастерская, которую они превратили в свой штаб. Там, среди запаха старого дерева и пыли, они хранили свои сокровища: перо сороки, билет на трамвай номер три, синий мрамор, похожий на планету, и засушенную веточку сирени. Всё изменилось, когда Арсений перестал приходить в их штаб. Сначала на день, потом на три, потом на целую неделю. Антон стучался к нему домой, но дверь открывала заплаканная мама Арсения. "Он не может играть, Антоша", — тихо говорила она, и дверь закрывалась. Однажды вечером Антон увидел Арсения у окна. Тот был бледный, с синяками под глазами, но улыбнулся и помахал рукой. А на следующее утро пришел сам, держа в руках свой компас. "Мне нужно уезжать", — сказал он, не поднимая глаз. "В другой город. На лечение". Они сидели на своей яблоне в последний раз. Был уже октябрь, и дерево сбросило почти все листья. "Ты вернешься?" — спросил Антон, чувствуя, как у него ком встает в горле. "Конечно", — Арсений кивнул. "Мы же не исследовали все подвалы. И я так и не нашел самый северный город". Он протянул Антону компас. "Храни его. Чтобы не сбиться с пути". Антон хотел что-то сказать, придумать историю про то, как они встретятся через год и построят дом на дереве с лифтом-воздушным шаром, но слова застряли где-то глубоко внутри. Через два дня Арсения не стало. Взрослые говорили тихими голосами о какой-то страшной болезни, которая действовала слишком быстро. Антон узнал об этом, только когда увидел в окне черную ленту. Он не плакал. Он просто взял компас и пошел в их штаб. Сидел там до самого вечера, поворачивая в руках стеклянную линзу, которая всегда указывала на север. Но ничто больше не указывало, где теперь искать его друга. Зима в тот год наступила рано. Антон больше не лепил снежных крепостей. Он просто сидел на голых ветках яблони, держа в руках компас, и смотрел, как стрелка неизменно возвращается в одно положение. Однажды, в особенно холодный декабрьский день, он принес в штаб коробку с их сокровищами. Аккуратно разложил перо, билет, мрамор и веточку сирени. Рядом положил компас. "Вот, — прошептал он. — Храните друг друга". Когда он вышел, то не закрыл дверь. Пусть ветер унесет всё это — перо к сорокам, билет на трамвайную линию, мрамор-планету в космос, а веточку сирени — туда, где всегда весна. А компас остался лежать на старом деревянном верстаке, его стрелка всё так же упрямо указывала на север. На тот самый северный город, который Арсений так и не нашел. И на ту точку в прошлом, где на ветке яблони еще сидели два мальчика и верили, что у их дружбы, как у всего на свете, есть своё точное, нерушимое направление. —————–———— Даря. —————–———— Всем привет!! Надеюсь, не успели заскучать 🙃

Они стояли, прижавшись друг к другу плечом, слушая, как снизу, из гостиной, доносится ровный, уверенный бой отреставрированных часов. Две вселенные — стремительная и неторопливая, внешняя и внутренняя — нашли свой общий ритм. И время для них потекло иначе: не секундами и минутами, а этими мгновениями, отлитыми в вечность. —————–———— Даря. —————–———— Канал утих,но сейчас буду пытаться как-то поднять актив :(. Но не обещаю,что сделаю это💔

Часовой механизм В мире, где все спешили, Антон был мастером замедлять время. Вернее, он чинил его хранителей — старинные часы. Его мастерская была пещерой Али-Бабы, наполненной тиканьем, бойками, мерным ходом маятников. Пахло здесь маслом, пылью и терпением. Арсений же время не замедлял. Он его обгонял. Он был реставратором, но не часов, а зданий. В его наушниках бился драйвовый ритм, под который он, балансируя на лесах, возвращал к жизни лепнину на старинных фасадах. Он видел город как палимпсест — скрытые слои, истории под штукатуркой. Их миры столкнулись на тихой улочке, где Арсений работал над особняком XIX века, а Антон, по просьбе владельца, пришёл почистить и запустить каминный часовой механизм. Первый диалог был высечен искрами. — Осторожно! Там нежнее, — раздался голос сверху, когда Антон, задрав голову, рассматривал лепных херувимов. Антон смущённо отпрянул от стены. — Я не к херувимам, — пробормотал он. — К вам. Арсений спустился, смахнув белую пыль с ресниц. Он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то стремительное, как порыв ветра. Антон почувствовал, будто внутри его собственного отлаженного механизма что-то дрогнуло, сбило ритм. Работали они в тишине, нарушаемой только музыкой из наушников Арсения и тиканьем инструментов Антона. Но тишина эта была насыщенной. Антон ловил на себе взгляд — пристальный, изучающий. Арсений подносил ему кофе, «случайно» касаясь пальцами, оставляя на кружке мучной отпечаток. Однажды Антон задержался, чтобы проверить ход часов ночью. Он стоял в гостиной особняка, где ещё пахло свежей штукатуркой, и слушал мерный, уверенный бой. И вдруг увидел на подоконнике силуэт. Арсений сидел, смотрел на луну, освещавшую отреставрированный фасад. — Не спится часам? — спросил Арсений, не оборачиваясь. — Им положено бодрствовать. А вам? — Мне интереснее. Они разговорились. Антон рассказал о философии шестерёнок, о том, как одна, казалось бы, маленькая и сломанная деталь, может остановить целую вселенную. Арсений говорил о том, как читает стены, как по слоям краски может определить эпоху, трагедию, момент счастья. — Мы с тобой как параллельные вселенные, — усмехнулся Арсений. — Ты копаешь внутрь, в сердцевину. Я работаю с поверхностью, с оболочкой. — Может, мы просто реставрируем время, — тихо сказал Антон. — Ты — снаружи, я — изнутри. В этот момент часы начали бить полночь. Глухой, бархатный бой заполнил пространство. Двенадцать ударов. Арсений встал и подошёл к Антону. В его движениях не было привычной стремительности — только намеренность. Он взял руку Антона, испачканную в машинном масле, и внимательно рассмотрел её, как будто это был самый тонкий чертёж. — У тебя на суставе трещинка, — сказал он. — Тебе надо восстановить. — Это старая царапина от пружины. — Всё, что старое и ценное, требует реставрации. Их первый поцелуй случился под двенадцатый удар часов. В звуке меди, в облаке старой пыли, взметнувшейся от падения забытого на лесах холста. Это было не стремительно и не медленно. Это было вовремя. С тех пор всё стало иначе. Антон, чиня карманные часы, видел в их зеркальной задней крышке отражение — как Арсений, высоко на лесах, одним движением кисти выводил позолоту. Арсений, замешивая раствор, ловил себя на мысли, что считает в такт тиканью, доносящемуся из открытого окна мастерской. Они реставрировали друг друга. Арсений научил Антона смотреть на небо, а не только на циферблаты. Антон показал Арсению, что иногда, чтобы всё наладилось, нужно просто остановиться и прислушаться к тиканью собственного сердца. Однажды Антон подарил Арсению карманные часы. Не старинные, а новые, но собранные своими руками. На внутренней стороне крышки была гравировка: «Для того, кто дал мне время любить». А Арсений привёл его на крышу отреставрированного особняка. Среди чердачных стропил, в луче света из слухового окна, он показал свою работу: на самой старой балке он восстановил едва видимую столетнюю надпись «К. + В. навеки» и вывел рядом, свежей краской: «А + А. Начало».

Они обнялись. Долго. Молча. Гром гремел — но не доходил до сердца. Потому что там было тихо. Там всё уже решилось. *** Через год, в начале июля, на станции «Полевая» вышел парень с голубыми глазами. Чемодан, рюкзак, тонкая белая футболка. Он шёл по перрону, вглядываясь в лица. И вдруг — зелёные глаза. Такая же улыбка. Только взрослее. Только ближе. — Я думал, ты не приедешь, — сказал Антон. — Я и сам не верил, — ответил Арсений. — Но ты здесь. — Я здесь. И снова — та же тишина. Тишина, в которой можно жить. Любить. И молчать — громко, как гром. ———————————— Даря. ———————————— От автора Иногда лето приходит не с солнцем, а с чьими-то глазами. Голубыми, как северное небо. Или зелёными, как трава после грозы. Эта история — не о громких признаниях, не о борьбе с миром, не о драмах. Она — о тихом. О том, как любовь может спрятаться в шелесте травы, в тишине мостика, в чайной кружке с мятой. О том, как бывает страшно дотронуться до другого — не телом, а правдой. О тех, кто не должен был встретиться, но стал неизбежным друг для друга. Если вы когда-либо хранили чьё-то имя в груди, как тёплый камень — эта история для вас. С любовью, тот, кто тоже однажды ждал на перроне.

Лето началось не с грозы, не с ветра, не с первой клубники. Оно началось с приезда Антона Шастуна. Зеленоглазого. Шаст — так он представился, даже не оглянувшись, как будто и не сомневался, что этот псевдоним подходит ему больше, чем имя в паспорте. Он появился в деревне, словно с шумом сорвавшаяся с ветки яблоня — звонко, резко, а потом покатился, оставляя за собой вмятины и следы. Арсений Попов сидел у окна, лениво перелистывая книгу. «Сидел», впрочем, — громкое слово. Он скорее завис между страницами и звуками с улицы: жужжание шершней, лай собаки за забором, скрип бабкиной калитки — всё вплеталось в дневную симфонию забвения. Арсений был частью этой тишины, затерянной в старом доме, где пахло высохшими травами, сургучом и прошлым. — Новый кто-то приехал, — сообщила соседка Марфа, когда передала ведро с молоком через забор. — Пусть привыкает, — отмахнулся Попов. Но уже через день он встретил Шаста. В полдень, у моста. Арсений любил там лежать, глядя, как вода течёт, как будто у неё есть цель. Он лежал на досках, слушал треск кузнечиков, и не заметил, как рядом кто-то рухнул с громким выдохом. — Ну и жара, — сказал голос. — А ты кто? — Антон. Шаст. — Я — Попов. — Красиво. Как будто из повести про военное лето. Они замолчали. Мост скрипел, вода плескалась. И вдруг оба поняли: молчание — лучшее, что может быть между двумя, кто не знает, зачем встретились. *** Они стали появляться рядом — как будто случайно. Сначала на мосту, потом в деревенском магазине, потом на лугу с клубникой. Шаст был вездесущ и дерзок. Он подмигивал тёткам, спорил с дедом Фёдором, пил компот из банки, залезая на забор, как балерина — на пуанты. — Ты, кажется, всех достал уже, — сказал как-то Попов. — А ты нет. — Почему? — Потому что ты не пытаешься быть кем-то. Ты просто сидишь. — Я не сижу. Я думаю. — О чём? — Не скажу. — Ладно. Когда скажешь — я всё равно пойму. Он и правда понимал. Без слов. Видел, как Арсений на секунду задерживает взгляд на его пальцах. Как чуть дольше обычного проводит глазами по его лицу, когда тот смеётся. Они сидели у него на веранде. Дом был почти пуст — после смерти бабушки осталась только одна фоторамка, глиняный кот на подоконнике и шкатулка с засохшей лавандой. В этом доме Шаст впервые взял его за руку. Не как друзья. Не как просто случайные летние товарищи. — Ты не против? — спросил. — Поздно уже. Если бы был — не сидел бы рядом. *** Поцелуй случился в старом клубе. Они нашли старый кинопроектор — плёнка крутилась, на экране плясали чужие тени. Свадьба, смех, платье — всё будто из другого мира. — Ты хочешь — чтобы это тоже было нашим? — спросил Антон, проводя пальцем по его плечу. — Нет. Я не хочу, чтобы нас снимали. Я хочу, чтобы это осталось между нами. Поцелуй был неловкий, сбивчивый, почти испуганный. Но в нём было больше истины, чем в тысяче разговоров. Они прижались лбами. Молчали. Шаст трогал его лицо, как что-то впервые найденное. — У тебя глаза как ледяная вода. Но внутри — будто вулкан. — У тебя — зелёная трава после грозы. Мокрая. Живая. И они замолчали. Потому что тело продолжило говорить. *** На людях они были обычны. В деревне хватало бабьих глаз, пересудов, звонких «а кто этот паренёк, что с Поповым водится?». Они прятались. Не потому что стыд. Не потому что страх. Просто потому, что это было их. — Никому не говори, — сказал Антон однажды. — Я и тебе не говорил. — Ну вот и не начинай. Они лежали на лугу. Над ними кружили ласточки. Земля была тёплой, дышала. Арсений провёл пальцем по щеке Шаста. — Когда ты уедешь? — Через неделю. — Я буду скучать. — Не скучай. Приезжай. Он не ответил. Потому что внутри него что-то вздрагивало — как котёнок под дождём. Он знал: этот август будет не последний, но единственный. В последний вечер они сидели на мостике. Всё было как в первый раз, только ближе. Руки уже не боялись, дыхания совпадали. Гром гремел где-то на горизонте. — А если я всё забуду? — спросил Попов. — Не забудешь. У тебя память как у дуба. — А если ты забудешь? — Я не забуду. Но я не знаю, что с этим делать.

Арсений берёт его лицо в свои ладони, заглядывая в глаза. Зелёные, красивые. Изученные вдоль и поперёк, но всё такие же притягательные. — У нас с тобой ещё вся жизнь и целая вечность. — улыбается мужчина, замечая, как такие, уже много лет, родные глаза напротив слегка краснеют, готовые вот-вот выпустить слёзы. — А на море я тебя ещё свожу кучу раз. Не переживай. И обнимает. Прижимает к себе, но нет, не крепко, не лишая возможности дышать, не до чувства, что кости вот-вот сломаются. А нежно. Так нежно, как сам он только способен. Потому что Антон нежный. Антон ранимый, невозможно чувствительный, совсем как маленький ребёнок, безумно требующий ласки, словно котёнок. Да, он взрослый мужчина. Да, он курит, выпивает, часто материться, да и давно уже самостоятелен. И нет, он не требует к себе бесконечного внимания. Но каким бы взрослым он не был, он всегда будет заслуживать самой искренней и большой нежности, на которую способны люди, окружающие его. Потому что все этого заслуживают. И огромное счастье — найти человека, который безвозмездно дарит тебе эти чувства и ощущения, потому что сам хочет. Потому что любит. Таких людей стоит ценить и неимоверно любить. И Антон ценит. Антон любит. Любит так, как умеет, но всегда старается и отдаётся на все сто. Вкладывается весь с головой. Арсений — его самая большая ставка, самый лучший джекпот, который только можно было выиграть в жизни. Да, Антон бы был готов отдать всё и всех, что у него есть сейчас за этого мужчину. Потому что Арсений — удивительный. Арсений — это целый мир. Целая Вселенная. Шастун прикрывает глаза и тянется обнять мужчину, как вдруг его приподнимают и шумные волны чувствуются ближе, а в следующее мгновение и вовсе обволакивают их целиком. Антон теряется и в быстро стучащее сердце даже закрадывается тревога, но тёплые губы, сразу же мягко прикоснувшиеся к его собственным, тут же дарят чувство защищённости. Шастун всё же хватается за шею брюнета, когда тот поднимается из вод, и они вместе выныривают. — Не смешно, Арс. — откашливаясь, бормочет мужчина, всё ещё цепляясь за Попова. — Ну прости, просто думал, что ты вот-вот слёзы пустишь. — мило и одновременно с этим виновато улыбаясь, ответил брюнет, зачёсывая сырые волосы назад. — И что? — Хочу видеть тебя лишь счастливым. Не готов видеть твоих слёз, это всегда слишком.. — мужчина замолчал, стараясь подобрать слово, которое честно опишет его чувства. — слишком тяжело и больно. На самом деле. — он проводит по щеке шатена, смахивая солёные капли. — Я же говорил, что готов сделать всё, лишь бы ты был счастлив и никогда с твоих глаз не катились слёзы. — Готов бросить меня в море? — ошеломлено восклицает Антон, ставя руки в боки. — Я же нырнул вместе с тобой, я не бросал! — парирует Попов. — Козёл ты, Попов. — со слабой улыбкой вздыхает Шастун, рукой растрёпывая свои вьющиеся волосы, разбрызгивая в разные стороны капли. — Как ты меня назвал? — спрашивает Арсений, намереваясь вновь схватить мужчину и тут же делает выпад вперёд, но Антон, с весёлым выкриком, уворачивается и тут же бежит в сторону, звонко смеясь, пока брюнет, шлёпая руками по воде, старается догнать его. И в этом кроется само счастье. Ощущать себя живым, любимым и счастливым. Спокойствие на душе собственной и своего возлюбленного. Радость в глазах. Любовь в сердце. Рука в руке. Искренние объятия. Нежные поцелуи. Спокойствие. Дружба. Любовь. Счастье. ———————————————— Счастье любит тишину. [🫂] •ℛ𝒾𝓎𝒶• Рия

Счастье. Мужчина стоит на берегу моря, чувствуя под стопами ещё тёплый песок. Волны, каждая, накатывают с новой силой. Закатное солнце уже почти спряталось за горизонт, но небо ещё сохраняет розоватый оттенок. Пролетающие мимо чайки изредка издают звуки, напоминая, что они тоже здесь, перебивая бесконечный шум моря. Антон всю жизнь искал себя. Искал то, чем ему хотелось бы заниматься, где ему хотелось бы жить, как жить и с кем. И сейчас он полностью уверен, что нашёл это. А значит, он счастлив. Сейчас, на берегу не какого-то зарубежного моря, которое мечтает посетить каждый, а всего-то Геленджика. Города, где, как оказалось, никому нет дела до остальных, но каждый всегда готов помочь. Города, где отовсюду слышится море. Города, где ты чувствуешь себя спокойнее, чем где бы то ни было. Морская пена напоминает пенку теплёного молока. А вода такая же тёплая, как и с утра. Как и вчера, и позавчера, и неделю назад. И единственное, что хочется сейчас — это просто оставаться на этом берегу и дальше глядеть на море, пока голова абсолютна пустая, а душа открыта настолько, что тело даже сковывает непонятный озноб, но никакой тревожности не появляется. Море. Бесконечное, глубокое, прекрасное. Где-то там, вдалеке, оно впадает в ещё более огромный и почти неизученный океан, где становится вечным. На талию вдруг опускаются тёплые ладони, захватывая шатена в кольцо сильных рук и прижимая к себе. На плечо опускается голова Арсения и мужчина чувствует собственной спиной, с каким искреннем и нежным трепетом вздымается грудь брюнета. Так он дышит лишь рядом с Антоном. Наедине. Один на один. И от этого становится ещё спокойнее. Антон окончательно расслабляется в руках мужчины, вздыхая. — Ночевать тут собираешься? — тихо, почти шёпотом усмехается Арсений, слегка щекоча тёплым выдохом шею Шастуна. — У нас осталось всего три дня. Даже два. — подаёт голос шатен, поворачиваясь к старшему. Две недели назад мужчины вместе отправились на отдых, который планировали около полугода. И хотя всё это время они собирались отправиться в Вену, за три дня до отправления Антон позвонил Арсению со словами: " — Знаешь, мне сегодня приснилось море. Там были мы. Немного помолчав, он продолжил. — Мне показалось, что в этом сне я чувствовал себя таким счастливым. Я скучаю, Арс." И Арсений услышал. Арсений отменил Вену, отель, экскурсию, наплевав, что где-то даже денег не вернули и начал искать море. Тихий, спокойный городок, где Антону было бы комфортно. Потому что состояние Шастуна всё чаще скакало. Бесконечная работа, новые проекты, поддержка друзьям — всё это забирало огромное количество сил. И вдруг Арсений понимает, что он не хочет ничего планировать. Не хочет чего-то такого, от чего у Антона бы был приятный шок, как планировалось с Веной. Хочется чего-то обычного. Чтобы Антон и вправду почувствовал уют и спокойствие. И тут Арсений вспоминает, как Антон рассказывал про поездку в Анапу с мамой. Как ему нравилось купаться в Чёрном море, как классно было в аквапарке. И план в голове строится сама собой. Более того, Арсений сам решает их туда отвезти. И вот, они уже едут, сначала до Воронежа, чтобы Антон мог повидаться с родными, ведь давно уже планировал, но никак не хватало времени, а после уже в сам Геленджик, пока в багажнике покоются чемоданы с летними вещами, а внутри — предвкушение. Ведь Антон до самого конца и огромного стенда с надписью «Я люблю Геленджик» не знал, куда они едут. И первым делом Арсений решил привезти их к самому морю. Мужчина припарковался возле кафе у низа Набережной и, чуть пройдя вниз по каменному берегу, они оба оказались у плескающихся прозрачных волн. По-началу Антон показался растерянным, но уже в следующее мгновение он повернул голову к брюнету и тот, заглянув в зелёные глаза, безошибочно понял, что попал. В самое сердце, в самую душу. И эти почти две недели казались по истине прекрасными. Будто и в самом деле затянувшийся сон. Невероятно красивый и интересный незнакомый обоим город, манящее бесконечностью море и любовь, что оба несли в сердцах, во взгляде, в каждом жесте и прикосновении.

Интерактив от «Файлы Шастуна» С вас: •подписка на данный тгк без дальнейшей отписки •ропост в свой канал •юз и ава своего тгк в коменты •реакция на пост С меня •кто вы из импровизаторов •какое вы украшение •какой вы цветок •какой вы котик Места: 4/10 Доп. 0/5

кот))

Антон встал. Подошёл к окну, открыл его. В комнату ворвался свежий утренний воздух. Город просыпался. Машины проезжали реже. Голоса людей звучали глухо, издалека. Было ощущение начала — тихого, неяркого, но настоящего. — Тогда останься. Не обещай ничего. Не говори громких слов. Просто… останься. Арсений встал. Подошёл к нему. Они стояли рядом, и этого касания было достаточно, чтобы всё внутри дрогнуло. Антон повернулся к нему. И впервые за девять лет позволил себе то, что не мог забыть: положить ладонь на его щеку, скользнуть взглядом по знакомым чертам лица. Осторожно. Словно учился вновь. — Я не прощаю тебя, Арсений. Не сейчас. И не знаю, смогу ли. Но я устал быть без тебя. — Тогда я начну с этого, — тихо сказал Арсений. — С быть. Просто быть. Каждый день. Они стояли в утреннем свете. За окном мир жил своей жизнью, не подозревая, что где-то, в одной из сотен квартир, двое людей наконец-то нашли дорогу обратно. Через годы. Через молчание. Через боль. Не с нуля — но с чистого листа. Не как раньше — но, может быть, ещё ближе. ——————————— #зарисовка Даря. —————— Когда я писала эту историю, мне хотелось передать не драму потери, а тишину, которая наступает после. Ту особую тишину, где каждое слово весит много, а каждое молчание — ещё больше. Это рассказ о двух людях, которые взрослеют не вместе, но всё равно несут друг друга сквозь годы. Мне было важно показать, что возвращение — это не финал, не триумф, а хрупкий выбор: остаться рядом, даже если между вами осталась боль. И что иногда — этого достаточно.

Арсений прошёл внутрь неуверенно, как будто боялся, что его выгонят. Что всё исчезнет, как сон. — Всё так же, — сказал он, скользя взглядом по комнате. — Даже запах. — Это, наверное, старая плитка. Или пыль. Или просто воспоминания. — Я думал, ты всё выкинешь. Всё, что хоть как-то напоминало обо мне. Антон молча пожал плечами. Поставил чайник. Открыл бутылку красного вина — то самое, которое когда-то пили по выходным, споря, какой фильм лучше: «До встречи с тобой» или «Престиж». — Садись, — сказал он, указывая на диван. — Или на подоконник. Ты раньше любил сидеть у окна. Арсений выбрал подоконник. Сел, подтянув колени, обхватив их руками. Смотрел в окно, на мерцающие фонари, на редкие огоньки в чужих квартирах. Словно искал в них ответ на вопрос, который не решался задать. — Когда ты ушёл, — тихо начал Антон, не глядя на него, — я не спал ночами. Искал тебя везде. Писал. Пытался дозвониться. Потом… устал. Перестал. Но не потому, что отпустил. Просто… всё внутри онемело. — Я знаю, — прошептал Арсений. — Я видел, как ты удалил меня из всех сетей. Но не заблокировал. Значит, ждал. Хоть немного. — Каждый день. Каждый чёртов день. Наступила тишина. Вино в бокале колыхнулось от еле заметной дрожи в руках Арсения. — Я не жил там, — произнёс он. — В новом городе. Я притворялся. Ходил на работу, встречался с людьми, смеялся в компании. А внутри — тишина. Пустота. Ты был в каждом дне. В каждом сне. — Тогда почему не вернулся? — Потому что вернуться — это признать, что всё, что я построил там, — не жизнь. Что всё, что я говорил себе, — ложь. А главное — я боялся, что ты не простишь. Антон долго молчал. Потом встал, подошёл ближе. Сел рядом на подоконник. Они сидели плечом к плечу, как когда-то, будто не было этих десяти лет. Будто снова двадцать три. Весна. И надежда. — Я не простил, — сказал Антон честно. — Но знаешь, я понял одну вещь. Удерживать в себе злость столько лет — всё равно что держать во рту гвоздь. Он притупляется, но ранит каждый раз, когда ты хочешь говорить. А мне устало быть раненым. Арсений закрыл глаза. Глубоко вдохнул. — Тогда давай просто… помолчим рядом. Немного. Без прошлого. Без вины. Без слов. Антон кивнул. И они замолчали. Вместе. Рядом. Тишина между ними больше не давила. Она становилась мягкой. Почти ласковой. Ночь шла своим чередом. За окном дрожали огоньки города. А внутри — двое людей, которые слишком рано потеряли друг друга, слишком долго молчали, но всё ещё помнили. И может, с этого молчания что-то начиналось. Осторожное. Хрупкое. Новое. Но настоящее. Было уже под утро, когда Арсений проснулся. Он не помнил, как задремал — просто в какой-то момент его взгляд на город за окном стал расплываться, и плечо Антона, на которое он опирался, стало таким тёплым, надёжным, что сон подкрался сам. Антон всё ещё сидел рядом. Не шевелился. Только смотрел куда-то вперёд — на улицы, на пробуждающийся день, на что-то, что было важнее слов. Его профиль в бледном свете рассвета казался почти неземным. Чуть уставшим, чуть старше — но всё тем же. — Я думал, ты уйдёшь, — прошептал Арсений. — Я думал, ты проснёшься и исчезнешь снова, — ответил Антон. — Нет. Не в этот раз. Они сидели ещё немного в этой зыбкой тишине, которая принадлежит только утру и тем, кто осмелился остаться. — Помнишь, как мы однажды ушли с вечеринки пешком и всю ночь бродили по городу, потому что не хотели прощаться? — спросил Антон. — Помню. Мы говорили тогда, что когда-нибудь уедем вместе. В другой город. Начнём всё с нуля. Только вдвоём. — А потом ты уехал один. Арсений опустил взгляд. — Я уехал не за жизнью. Я уехал от себя. От страха. От нас. Антон кивнул. Он больше не хотел спрашивать "почему". Всё уже было сказано. Осталось только "что теперь". — Ты останешься? — произнёс он, впервые за ночь напрямую. Арсений поднял на него взгляд. И в этом взгляде было всё: израненная нежность, осторожная вера, виноватая любовь. — Да. Если позволишь. Я не знаю, с чего начать, но… хочу быть рядом. Даже если сначала — просто как тот, кто когда-то ушёл, но всё понял слишком поздно.

Антон заметил Арсения, как только тот появился у входа. Словно в фильмах — замедленное движение, шум вокруг гаснет, и только один человек становится центром всего. Арсений стоял, неуверенно переминаясь с ноги на ногу, в чёрном пальто, которое висело на нём чуть свободнее, чем должно было. Волосы стали немного короче, взгляд — чуть жёстче. Но это всё ещё был он. Прошло девять лет. Почти десять, если быть точным. Десять лет, с тех пор как однажды Арсений просто исчез. Без скандала, без письма, без объяснений. Исчез, оставив после себя незаконченный разговор, мятую записку с каким-то адресом, который потом оказался неактуален, и глухую, тупую пустоту. Антон остался. В том же городе, в той же квартире, с теми же улицами, по которым они раньше бродили ночами, обсуждая жизнь, кино и глупые мечты. Он остался, потому что тогда верил, что всё ещё может быть. Что Арсений вернётся. Объяснит. Извинится. Или хотя бы скажет, что уходит навсегда. Они встретились взглядами. И больше не было сил отводить глаза. Похороны были утомительными. Слишком много лиц, слишком много слов, которые казались ненужными. Они стояли поодаль, не проронив ни слова. Вокруг звучали чужие воспоминания, траурные вздохи, невнятные молитвы. А между ними — напряжённая, обжигающая тишина. — Я ненавидел тебя за то, что ты исчез, — произнёс Антон наконец. Тихо, почти шёпотом, но достаточно громко, чтобы тот услышал. Арсений чуть кивнул. Его лицо не дрогнуло, только губы сжались тонкой линией. Он смотрел на Антона, не отводя взгляда. Словно ждал. — Я каждый день думал: вернуться или позволить тебе забыть, — ответил он. Тишина повисла между ними ещё более тяжело. Люди начали расходиться. Антон стоял с руками в карманах, как будто это могло удержать внутри всё, что рвалось наружу. — Ты же знал, что я не забуду. — Я боялся, что если приду — всё рухнет. Что ты уже другой. Что я слишком многое разрушил. — Разрушил, — спокойно подтвердил Антон. — И всё равно… я хотел тебя видеть. Слышать. Хотел, чтобы ты хотя бы был. Даже на расстоянии. Арсений опустил глаза. Он не умел плакать — ни тогда, ни сейчас. Но в его взгляде было всё: сожаление, боль, вина, любовь. Она не ушла. Не выветрилась со временем. — Я уехал, потому что не знал, как остаться. Появилась работа, другие города, другой ритм жизни. Я думал: если исчезну резко — тебе будет проще. Не будет привязанности. — Привязанность? — Антон усмехнулся, сухо и горько. — Это была не привязанность. Это было чувство. Настоящее, живое. Мы могли бы… — Могли бы, — перебил Арсений. — Я знал. Но я был трусом. Антон кивнул. И этого было достаточно. В их мире всё часто происходило без лишних слов. Даже предательство. Даже прощение. Они вышли с кладбища вместе. Шли молча, плечом к плечу, в непривычной близости, которая обжигала. — Ты вернёшься надолго? — спросил Антон, не глядя на него. — Пока не знаю. Но если ты захочешь — я останусь. — А если я не захочу? — Тогда я просто побуду рядом. Столько, сколько позволишь. Антон остановился. Посмотрел в глаза Арсению — в те самые, знакомые до боли. В них всё ещё светилось то, что когда-то согревало его долгими зимами, что было смыслом каждодневного ожидания. — Поехали ко мне, — сказал он. — Чаю попьём. Или вина. Посидим. Арсений кивнул. И в этот момент в его взгляде мелькнуло нечто похожее на надежду. На то, что время не всё разрушило. Что ещё можно начать — иначе. Медленно. Осторожно. Но по-настоящему. Они шли по улице, как двое чужих, которые всё ещё помнят, какими были когда-то друг для друга. И в каждом шаге было: «Я не забыл». И в каждом взгляде: «Я всё ещё здесь». Антон открыл дверь своей квартиры так, будто не делал этого сто лет. Хотя заходил сюда каждый день. Но сейчас — впервые за все эти годы — он впускал в этот знакомый, уютный хаос Арсения. Того самого, с которым когда-то они вместе перекрашивали стены на кухне, выбирали лампу в прихожую, спорили из-за дивана, который в итоге так и не поменяли. Всё осталось. Мебель. Цвет стен. Даже старая кружка с отколотым краем стояла на полке, словно ждала.

Всегда прикосновения между работниками этой смены были такими. Неловкие, аккуратные, боязливые... Брюнет кивнул после чего отвел глаза в сторону... ________ #стах_сближает ________ 2/? ________ Станя. Простите что долго. Готовлю еще кое что)

К тому же, мужчина испытывает некую симпатию к своему коллеге. Попов всегда для Антона казался довольно серьезным но и милым на работе, а вне работы веселым и харизматичным. Со вздохом шатен прикрыл глаза... *** После ночной смены Шастун всегда отключался как только его тело касалось кровати, но не сегодня. То что произошло ночью не давало ему покоя. Либо им пора осветить помещение, либо Арсений и в правду уже заработался. Конечно же, Антон не хотел что бы его напарник сходил с ума, но и мысль о том что придется работать без него заставляет слегка огорчиться. Антон для Арсения не начальство, так что если брюнет и пойдет в отпуст, ему просто придется около недели проработать одному. Пока мысли в голове водят хороводы и появляются новые развития событий, глаза медленно закрываются. Руки заключают в объятья подушку... Оставшийся день пролетел где то мимо Антона, базовые бытовые дела... *** Шастун открывает тяжелую стальную дверь. Он опоздал на пол часа из-за проклятой Московской пробки. Такое ощущение, что они длятся вечность. Зайдя в помещение он увидел Попова. Тот сидел с опустошенным взглядом и не реагировал на коллегу. Подойдя ближе шатен провел рукой перед глазами парня. Голубые глаза быстро повернулись на Антона. — прости. Задумался... Положив телефон на стол зеленоглазый посмотрел на пустую каталку, либо брюнет еще не начинал, либо работы нету. — ты выглядишь каким то потерянным. Что стряслось? Шаст впервые видел такое выражение лица у Арса. — да так. Сегодня дневной смене привезли парня, суицидник.... Сторонников самоубийства к ним привозили не часто, но случаи были. Как то даже привезли "парный" Случай, как раз ночью.... Мужчина уселся на стул, внимательно слушая Попова. — вены вскрыл. Предсмертная записка была в кармане, решился из-за того, что родители банально даже не спрашивали его никогда хотя бы о самочувствии, в школе обходили стороной непонятно из-за чего, били... Парень вздохнул прокручивая кольцо на пальце. — базовые вещи нынешних семей в общем... И мне вот интересно, что приводит людей к тому, что нужно так относиться к человеку?... С чего они делают выводы что вот "его мы будем чмырить"?... Глаза смотрели куда то в стенку. Кольцо на пальце крутилось все быстрее. Антон поджал губы. В школьные годы Шастун и сам задирал некоторых ребят. И в правду, почему? — знаешь. У всех свои тараканы в голове. Дети в школе это всегда злые существа, но если такие "тараканы" У родителей по отношению к ребенку, это уже звоночек... Шатен пожал плечами. Попов все так же вис, но заговорил. — просто, что нужно делать с подростком, что бы он решился... Голубые глаза вновь смотрели на Антона. Тусклый свет от лампы давал увидеть синяки под глазами на бледной коже. Они казались черными дырами. Видимо, мужчине и в правду нужен отдых. За всю ночную смену оба работника не заметили ничего станного, разве что шаги где то в коридоре, но Антон что бы брюнета не хватила паническая атака, уверил его в том что это просто охранник. Когда настенные часы показывали 5 часов утра Антон уже складывал использованные инструменты в контейнер для дальнейшей дезинфекции. Вид такого растроенного коллеги заставлял появляться странное чувство. Переживание и жалость смешались в одно месиво. Тихо вздыхая Шастун направился к брюнету стоящему около небольшого окошка. Он смотрел куда то на дверь, но перевел взгляд на парня что стоял уже рядом. Теплая ладонь осторожно похлопала плечо приминая белый халат. — тебе стоит хорошенько отдохнуть и расслабиться Арсений, тогда все будет нормально... Попов облизал высохшие губы параллельно разглядывая черты лица коллеги. — может мне взять отпуск на неделю? Антон понимал что работа без этого человека будет ну уж очень непривычная, он уже привык к шуточкам, к всегда осторожной работе, к коррекции его ошибок в словах.... Ко всем этим мелочам он привык. — если тебе согласятся его дать, то думаю стоит. Большой палец аккуратно поглаживал плечо, как будто боясь сделать что-то не то.

Пост↓

ловите вот видос из лк)

Игра ———————————————————— обычный школьный день. абсолютно ничего не предвещало абсолютно ничего (надеюсь понятно)). Арсений заходит в школу и видит компашку людей, столпившихся в одном месте. парень подходит туда и видит... Шастуна? да, это тот самый парень с обложки журнала) да ладно, шучу конечно (ну или нет). короче, Антон это самый молодой и самый успешный бизнесмен в стране. его деньги работают и с этого Шастун получает довольно много прибыли, почти ничего не делая. итак, Арсений подходит к Антону П- чё тут забыл? Ш- я теперь здесь учусь) Арсений посмотрел на парня сверху вниз — ясно — и ушёл "он пиздец классный!))" — мысленно восхитился Попов Антон ещё пару минут пофоткался с людьми и пошёл в класс. Арсений сидит за своей партой в телефоне Преп(препод)- доброе утро) Ш- доброе Преп- Антон, садись к Арсению, у него свободно, а остальные парты заняты Ш- хорошо) Шастун сел к Арсу Ш-привет)) ———————————————————— 1/? -ну что? как вам?) сойдёт? проду надо?