Театральный смотритель

Вообще не про театр, но, пожалуй, про зрителей, писателей и читателей.

В этом году переходящая дата смены театрального сезона пришлась на 6 августа. Ну, пусть будет просто классически по-летнему, а не бурно или печально.

«Не знаю, кто как, но, увидев на афише имя Генрика Ибсена, я точно не побегу в театр». Самоцитата, но за прошедший месяц ничего не изменилось. Следующим Ибсеном стала «Дикая утка» в версии Вениамина Скальника в его «Скальник театре». Очень может быть, что режиссёр если не разделяет, то понимает зрительскую настороженность по отношению к драматургу. Хотя разубеждать скептиков лучше заранее – раз уж зрители пришли в зал, то до антракта скорее всего никуда не денутся. Тем не менее, для этой птицы пьесы был найден особый рецепт смешивающий все, часто противоречивые, способы приготовления. Не все ингредиенты оказываются тем, чем кажутся, от некоторых самых острых приправ хочется отмахнуться и только что слёзы не текут, но наблюдать, как всё это складывается в более-менее целостную картину, любопытно. Всё начинается с того, что артисты собираются на сцене, всем своим видом демонстрируя, что пришли на работу, не всегда любимую, можно было бы провести время и поинтереснее. Режиссёр сразу заявляет, что пьеса Ибсена слишком многословна и тяжеловесна, поэтому лишние слова он сократит, указания драматурга на оформление сцены проигнорирует, обойдясь подручными материалами, и без лишних исполнителей для многонаселённой пьесы обойдётся – те, кто в наличии, вполне могут произнести несколько необходимых слов за неглавных героев. «Бедный театр» – большие амбиции: очевидно, хотелось поставить Ибсена, а для этих странных зрителей надо сделать «как они любят», то есть по возможности превратить всё это в комедию, чтоб не скучали. (Тут можно оговориться, что не все зрители жаждут комедии, да и не все комедии – нескучные, но это и так понятно, а режиссёр всё-таки не так прост.) С одной стороны, пусть это будет максимально не «по-ибсеновски», то есть без грусти-тоски-печали. С другой стороны, добавить побольше чего-нибудь норвежского – язык («стоп, мы ж договорились, что играем по-русски!», но тост skål! останется), аквавит (ещё и подискутировать, что в Норвегии – akevitt), способ приготовления рыбы главракс (он же гравлакс), женские костюмы с национальным норвежским уклоном. Более-менее нормальных обыкновенных людей, у которых многое прячется внутри, буквально вывернуть наружу, превратив в хара́ктерных героев, почти клоунов. Николай Ковбас (старший Верле), Валентин Самохин (Старик Экдал), Денис Яковлев (Ялмар), Павел Сборщиков (Реллинг) отрабатывают своих героев на максимально включённой яркости. Это про мужчин – женщинам не до капризов: они, даже играя решающую роль, заметны по-своему, но как раз «по-ибсеновски» задвигаются на второй план, кипя и сгорая внутри. Гина (Анастасия Немоляева) и фру Берта Сербю (Ольга Соколовская) среди окружающих их мужчин выглядят героинями какого-то другого спектакля, но Хедвиг (Таисия Дунаева) – совершенно замечательный 14-летний подросток, у которого по определению эмоциональный диапазон раскачивается в максимальном диапазоне, в данном случае – от скрытных женщин до буйных мужчин. Условно положительного героя Грегерса (Сергей Гузеев) удалось сделать таким, чтоб ни с кем не перепутать – о нём, как о человеческом типе, зрителям надо будет потом подумать. Чтобы разбавить словесный поток действием придуманы эффектные вставные номера – одна воображаемая трапеза по принесённому в дом меню чего стоит. (Бонус – желающие могут попробовать разобрать героев по психотипам – интересно и наглядно получается.) Про зрителей не забыли – им же тоже хочется поиграть. Пусть будут курами или кроликами, поотвечают на вопросики, подержат на ручках и вообще почувствуют себя настоящими участниками спектакля (даже если кто-то – жертвами искусства). Вплоть до того, что кто-то по доброй воле покрякает за дикую утку в пятом ряду. За работу можно дать им выпить (настоящей водки) и закусить (морковкой и огурчиком, то есть всё-таки скорее кролики). Для кого-то конец будет неожиданным, если они смогут его заметить и оценить. Не зря же всё это было. Казалось бы, сплошные минусы по отдельности (извините), но, перемножаясь, дают плюс. Редко, но случается.

Посмотрев два хороших антрепризных спектакля агентства Entracte – «Острые предметы» и «Повод остаться» - подумала, почему надо сказать и что хорошие, и что антрепризные, причём второе определение в данном случае обязательно. Вот, для «Чайки» или «Митиной любви» того же агентства «антреприза» всё-таки только организационная форма - спектакли перед пришедшими на «антрепризу» зрителей приходится даже оправдывать и как-то их дополнительно комментировать (что, безусловно, не делает их хуже – эти работы одни из лучших в сезоне по театральному счёту, что, опять же, для антрепризных спектаклей не очень характерно).  Вот что придумалось, точнее, наконец-то сформулировалось. Какая функция у «антрепризы» не как формы, а как жанра – можно же, наверное, говорить и об отдельном жанре? Не только принесение смеха и радости, не только звёзды на сцене – то и другое почти, но не абсолютно обязательно. Важнейшее свойство настоящих «антрепризных» спектаклей – быть понятными. Помнить, что зрители – тоже люди, а не глубоко продвинутые специалисты, разбирающиеся в тонкостях и желающие докапываться, что ты им такое важное сказал. Хотя большинство нормальных зрителей, разумеется, уверены, что им всё известно и понятно, что они самые умные, образованные и культурные, в глубине души, даже наверняка не признаваясь себе в этом, они понимают, что не всякий спектакль доставит им удовольствие. И чем выше уровень ожиданий (все вокруг говорят и пишут – шедевр, гениально, must see), тем глубже может случиться облом.  Взаимодействие со спектаклем, хорошим или не очень, требует определённой зрительской театральной подготовки, понимания языка, на котором говорит театр. Мы этого не замечаем и на этом не фокусируемся – он становится родным, но и ему можно учиться дальше и дальше. И только в разговоре с неофитами понимаем, сколько лишнего мы знаем. А где обыкновенному взрослому можно учиться, вольно или невольно, чтоб ещё и в процессе обучения не расстраиваться? Вот, наверное, в основном на «антрепризе», где редко разговаривают на «сложном» театральном языке даже рассказывая о непростых вещах.  (Даже, наверное, спектакли про тёщ и женихов такую функцию выполняют, хотя в большинстве своём они про чисто «поржать» и вряд ли сознательно решают другие задачи.) Интересно, сознают ли антрепренёры свою такую ответственность.  Чему зрители точно учатся – условности и лаконичности декораций, не обязательно, чтобы всё было «по-настоящему». Фрагмент стены, покрашенный или оклеенный обоями, с одним или несколькими проёмами для окон и дверей. Скорее всего, по ходу спектакля картина останется одна либо с минимальными перестановками. На самом деле это очень непростой шаг для нетеатралов, а в антрепризе он осваивается быстро. Нет массовки, хотя что-то может происходить за сценой. Почти любой вопрос найдёт ответ, хотя путь к решению может быть не прямым. Но главное, как уже говорилось выше, всё будет более-менее понятно.  В общем, нам только дай пофилософствовать…  Возвращаясь к спектаклям. И «Острые предметы», и «Повод остаться» хороши тем, что не смущают ни «театральную» публику своим несовершенством, ни «антрепризную» – сложностью и перегруженностью. Смотреть на хороших артистов интересно, тем более что и режиссёр Игорь Теплов придумал, что им делать. В «Острых предметах» герои Виктории Исаковой, Артёма Осипова, Ирины Старшенбаум, Леонида Бичевина наделены абсолютно разными характерами, а свидетель (Григорий Верник) дополнительно их подсвечивает. Зрители знакомятся с каждым и непосредственно, и в пересказе других – и это разные люди, формирующие сложную перекрёстную структуру. Ещё и умудряющиеся порезаться на ровном месте.  В «Поводе остаться» герои Виктории Исаковой и Игоря Гордина расстаются, чтобы встретиться вновь. Под Fly Me to the Moon в различных вариациях вплоть до торжественного органа оказываются в разных обстоятельствах, но когда вместе - всё ещё так-сяк, а по отдельности – кто у психолога, кто в обществе анонимных алкоголиков. В итоге сила притяжения побеждает силу отталкивания (в чём вряд ли кто-то сомневался).  Повод посмотреть что-нибудь ещё точно остался.

На пресс-конференции перед началом «Больших гастролей» представители брестского театра отвечали на вопрос, почему они предложили показать в России именно эти спектакли. Ответ был предсказуемый: белорусская советская патриотическая литература и русская классика, к тому же «Маскарад» поставлен при поддержке Министерства культуры Российской Федерации и АНО «Русские сезоны» – надо бы отчитаться. Сами спектакли получились по-своему неожиданными. Про «Трибунал» уже было, теперь всё-таки несколько слов про «Маскарад».   Говорили, что спектакль получился современный – Лермонтов мог бы удивиться. Что ж, удивился не только Лермонтов. Не сказать, чтоб в положительном смысле, но нас попробуй удиви и так. Давненько не было спектаклей, странность и абсурдность которых постоянно идёт по нарастающей. К антракту кажется, что в первом действии все козыри уже сыграли, но во втором действии появляются всё новые и новые вершины, и каждая следующая выше предыдущей. Находка следует за находкой, каждый следующий элемент невозможно предсказать и ожидать в принципе, и так до самого финала. Это не означает, что явлено всё или хоть что-нибудь принципиально новое (хотя прощального поцелуя Арбенина в губы ещё живой и не желающей умирать Нины через тряпочку, чтоб не отравиться самому, пожалуй, не припоминается) – наоборот, но смесь получается ударная.   После того как в первом действии старые рокеры Арбенин и Казарин вдаривают по струнам Smoke on the Water, баронесса Штраль делает несколько попыток записать песню, а в конце антоновскую «Поверь в мечту» полунемой персонаж чуть ли не поёт вместе со всеми во весь голос, думаешь, что будет и ещё музыка. На «Крылатых качелях» чувствуешь неизбежность «Прекрасного далёка» (будет) и прикидываешь, удастся ли вписать «Дельтаплан» (нет). То есть в целом удивляешься не оригинальности найденных элементов, а причудливости фантазии творцов.   Например, почему Арбенин сразу в коротких (умеренно) штанишках – для того ли, чтобы во втором действии костюм в сочетании с рубахой Пьеро (а там и до Вертинского не далеко) смотрелся более гармонично? Одноглазый Казарин – чтобы показать один забавный жест (своими глазами – своим глазом) или по существу? Цепочки тянутся через весь спектакль и заканчиваются странными узелками. После красно-чёрного с претензией на эротику маскарада «с закрытыми глазами» (в не так чтоб слишком эффектном воплощении), тема маскарада проявляется в площадном театре, дель арте, просто людях в масках на «звериных» поминках в конце. Лампа с динозавриком. Наконец (не окончательный) упокоение Нины в гигантском рожке мороженого, а потом и последний танец в том же костюмчике. Вряд ли словами можно передать, насколько всё это смешно. Зато можно сказать, почему ощущение не слишком радостное.   В выходных данных спектакля указано, что постановочная команда – из Москвы (режиссёр-постановщик – Сергей Щедрин, художник-постановщик – Михаил Гербер, художник по свету – Геннадий Хуммедов (Ярославль), хореограф – Илья Оши (Москва), Композитор – Анатолий RIP (Вологда)). Невольно начинаешь думать, что по спектаклю далёкие зрители будут судить о том, что такое московский театр. Это мы знаем, что этот театр – разный, плохой и хороший, интересный и не очень, можем даже определить и оценить все источники вдохновения для спектакля. А «там», если этот спектакль – единственный (впрочем, в Бресте это не первый спектакль постановщиков – есть ещё минимум «Отцы и дети», и от этого не легче)? Было бы обидно представлять весь московский театр таким. Хотя "Маскарад" и может быть любым.

Вызывавший в последнее время недоумение вопрос «вы что, никогда в войну с фашистами не играли?» получил неожиданную иллюстрацию. В рамках «Больших гастролей» театр из Бреста, точнее Государственное учреждение Заслуженный коллектив Республики Беларусь Брестский академический театр драмы имени Ленинского комсомола Беларуси привёз в Москву, а потом покажет ещё в нескольких городах относительно недавно вышедший (премьера в июне 2024 года) спектакль «Трибунал» по написанной в 1969 году и отмеченной в 1974 году Государственной премией Беларуси имени Якуба Коласа пьесе Андрея Макаёнка.  Трагикомедия. На русском и белорусском языках с использованием местного диалекта. В спектакле тонко переплетаются лубочный комизм взаимоотношений персонажей с трагедией оккупации. Чтобы в итоге нарисовать самую точную картину белорусской души.  Всё так. Вот уж где фашист так фашист. Худой, с высоким противным голосом, по русско-белорусски не разумеет, хоть и учится, местных за людей не считает (чтобы сделать двенадцать детей ума не надо, размножаются как свиньи), к бабе приставать глупо – она старая. Возвращаясь из удобств на улице (по пути туда вдогонку ему кричали, чтоб лопушок помягче сорвал), кривит нос от запаха. Посуду просит прополоскать на его глазах в кипятке – продезинфицировать, значит. Фу, какой…  В хату комендант завалился не просто так – его привёл сюда нехороший человек и предатель Сыродоев: глава здесь живущего семейства Терешко добровольно стал старостой – надо отметить. Жена и невестка в шоке – как он смог, когда дети и зятья воюют с фашистами, перейти на сторону врага. Глядя на этих суровых женщин, понимаешь, что в такой семье просто не может быть урода – они б его раньше прибили. А он дурачком прикидывается, поговорками смешанными и переплетёнными сыпет, признаётся в нелюбви к советской власти, говорит, что надоело быть пастухом – хочет и в президиуме покрасоваться. Что-то наверняка задумал – ни своим, ни чужим не догадаться. Посмотрим.  Семейство решает устроить ему трибунал и присуждает к смерти – сначала упрятать в мешок, потом, кажется, утопить. Сразу не получается – Сыродоев раз за разом возвращается: ему девица давно приглянулась, а она за другого пошла. Деда сначала закатывают в уголок, потом он и сам уже готов там схорониться.  Просит развязать и выпустить из мешка, но приговор семьи суров. Хоть и любят они его, но такое не прощается. Шепчет жене слово на ушко, та меняется в лице, получив указания и повторив пароль, что козыри бубны. Уходит на задание, ничего не объяснив детям. Возвращаясь, обнимает мужа и детям велит всегда слушаться отца. Отдельно внушает пятнадцатилетнему сыну, который уже двадцать листовок за ночь нарисовал про «бей врага», что она его родила, значит, она ему и родина, и закон. Мальчишка, не в силах простить отцовской измены и не принимающий слов матери, убегает, чтобы взорвать фашистов и погибнуть самому. Стал героем, не узнав, что отец – тоже герой. Это зрители почти не сомневались, что простой белорусский мужичок, отец семейства, достаточно хитёр и умён, чтобы обмануть любого неприятеля.  ...Представитель театра из Бреста первой встаёт для минуты молчания. Интересно – то, что мы увидели, это наше театральное прошлое или будущее? Чтоб так беспримесно, однозначно, в лоб всё придумывалось, игралось и показывалось. Как-то не очень убедительно получается, когда сам ты весёлый и находчивый, все вокруг – убеждённые сторонники, а карикатурный враг – на твоей территории. Но свою классику, конечно, надо ставить и смотреть.  (В 1973 году вышел фильм-спектакль по этой пьесе, поставленный, судя по описанию, силами Театра на Малой Бронной. Надо будет глянуть, если найдётся.)

Кабаре «Летучая чайка» Режиссёр Денис Ясик превращает классическую «Чайку» в искромётное кабаре с канканом, шансоном и сатирическим конферансом, под песни Насти Мордвиновой. Здесь Треплев бежит от пошлости, как Мопассан от Эйфелевой башни, Аркадина и Заречная сражаются за молодость на сцене прокуренной гримёрки, а вечная драма о новых формах звучит под аккомпанемент расстроенного пианино. Зритель оказывается не сторонним наблюдателем, а гостем настоящего кабаре. Чехов. Лихой, ироничный, живой. Чайка для нас — это состояние, когда крылья есть, а летать некуда. Автор музыки и слов: Настя Мордвинова · проект Mordvinova Режиссёр: Денис Ясик Исполнители: Елизавета Мартинес · Анна Телицына · Родион Долгирев Формат: Театральное кабаре со зрителями за столиками ✦ Премьера — 31 июля в 20:00 Билеты уже в продаже #ТеатрТруда_анонс #ЛетучаяЧайка #кабаре #Чехов #премьера

Возраст театрала отсчитывается "Чайками", не обязательно истинно чеховскими. В Театре Труда для кабаре уже точно есть подвал и столики. Обещают "Кабаре "Летучая чайка". Чехов. Лихой, ироничный, живой. Чайка для нас - это состояние, когда крылья есть, а летать некуда.

Пространство «Внутри» становится стартовой площадкой не только для спектаклей, но и для театров. «Это театр» представляет здесь, как он сам говорит, свой первый спектакль «Если бы ты…» по пьесе Флориана Зеллера. Постановщик - Валера Караваев, и имя режиссёра может ввести в заблуждение тех, кто будет ждать работу кого-нибудь молодого и начинающего. Всё не так.   Пока смотришь спектакль, больше всего хочется, чтобы всё ничем понятным и конкретным не закончилось. Любая определённость казалась бы упрощением в ситуации, когда никакого выхода не просматривается. Начальные условия известны: писатель три  недели назад погиб в автокатастрофе, жена хочет разобрать бумаги, читает незаконченную пьесу, видит в сюжете про любовь немолодого женатого писателя к молоденькой девушке что-то подозрительное и понеслось…   Ничего экстремального, никаких очевидных психических расстройств и явных диагнозов, как это было в появившейся позже и более известной «Семейной трилогии» (пьеса «Если бы ты умер» написана в 2006 году). Кожаный диван, раскладной стул, табуретка, хитрые светильники-отражатели, стеклянный столик, графин с водой, два стакана, красное вино с бокалами, водка со стопками, чайные чашки непростой формы, воображаемые сигареты (или папиросы?) в настоящем портсигаре, зажигалка. Ни в характерах, ни в поведении героев ничто не напоминает соотечественников – европейцы, французы. Странно, что героини выглядят ровесницами, но кто их, француженок, разберёт. Но это не отключение от реальности, а возможность увидеть историю со стороны, не привязываясь к деталям. Общее и понятное – найдётся.   Анна (Любовь Аксёнова), хотя и сама вроде бы профильный специалист, себе помочь не может:  ей зачем-то надо разобраться и докопаться до правды. Пьер (Сергей Епишев), как неотпущенный дух, всё время присутствует на сцене, то наблюдая за происходящим, то становясь участником сцен-воспоминаний, когда ничего окончательного вроде бы ещё не случилось, а промежуточного – сколько угодно. Точнее, Анна-то знает, что случилось, а Пьер – не подозревает. Друг семьи Даниэль (Роман Евдокимов), который вроде бы хочет помочь, но не знает, с какой стороны подойти. Говорит, что Анне надо научиться жить без Пьера, а не искать повод разлюбить его. Говорит (не обязательно про Пьера – вообще), что связь с молоденькой девушкой при наличии жены, это нормально для мужчины, и тоже о любви к жене свидетельствует. Наконец, та самая молодая актриса Лора Дам (Тася Потапова), у которой то ли была связь, а то и любовь, с Пьером, то ли нет. Для неё это теперь хорошая история, даже если воображаемая и не имевшая места в действительнлсти. Такое тоже бывает.   Голову просто так не выключить, мысли туда всё равно будут лезть всякие и сценарии разыгрываться максимально фантастические. Это не болезнь, это – жизнь, но до болезни всё-таки лучше не доводить. Но - как? Была любовь - «разделить с кем -то чувство, что ты – смертен». Есть вещи, «которые нужно было бы уничтожить, прежде чем погибнуть. Нужно всегда свой секрет уносить с собой». Простились – хорошо «Скажи мне правду. Это было несерьёзно, с  этой девушкой... (Пауза.) Ты её уже забыл? А? Ты меня ещё любишь... Это -правда... (Пауза.)  Не так ли? (Пауза.) Скажи, Пьер... Это так?». И, главное, теперь уже ничего не изменишь.   Так ли уж важно, что было на самом деле, если сейчас ничего уже нет.

В Театре Труда вышел совместный с Театром им. Алехандро Валенсио спектакль «Одноместная канава». В каком-то смысле «профильный» для первого (речь в пьесе идёт в том числе о труде) и неотъемлемый от второго (один из художественных руководителей театра Пётр Вяткин написал и поставил пьесу, второй, Виталий Таныгин, в спектакле играет). Для зрителя отличный пример спектакля, который смотреть – любопытно и весело, а уж что там внутри – лучше не задумываться.   Хорошая ли пьеса у Петра Вяткина (между прочим, лауреат и финалист крупнейших российских конкурсов драматургии «Большая Ремарка», «Евразия», «Лёгкий жанр»)? При всех достоинствах в её совершенстве есть некоторые сомнения. Даже заявленный жанр «неоабсурд», а тем более «Трагикомедия про острую необходимость немножко полежать в канаве» не освобождает от ответственности за несостыковки, случайности, замусоренность. После спектакля то, что и по ходу звучало странно, яснее не становится, но вспоминать все неувязки становится даже забавно. И пусть уж из десяти персонажей двое воспитывались в интернате и одна внезапно работала там воспитателем, а сейчас стала бизнесменом – сдаёт квартиры, хотя, кажется, сама там и живёт, пусть птички поют осенью, на море надо лететь в Каир и много-много ещё всего всякого-разного… если режиссёр Пётр Вяткин нашёл для пьесы драматурга Петра Вяткина такое эффектное решение.   Наверное, это можно назвать спектаклем в жанре «домашнего театра»: чтобы максимально ярко представить своего героя иногда необходимо и достаточно просто поменять интонацию, тембр, громкость. Если на десять персонажей есть четыре исполнителя (они в униформе – чёрные халаты, береты), надо делать это быстро, заметно, контрастно. Использовать подручные предметы – и тут, в картонных коробках на столе, прячется главная фишка – куклы. Не какие-то специально созданные, а обыкновенные детские игрушки. Разные, раньше они продавались с именами – «кукла Маша, кукла Даша…»  Барби к ним в компанию. И вот уже для них придуманы и костюмы, и образы (артисты, конечно, тоже им помогают и соответствуют). Смешно, изобретательно. Пересказывать не хочется, чтобы те, кто всё-таки соберётся в театр порадовались и неожиданности тоже. Пьеса превращается в большую бесконечную детскую игру, в которой логика – не главное, герои могут внезапно появляться и в никуда исчезать, цель игры – сама игра. «Простых» людей в таких играх не бывает – все или герои, или бандиты, дети подражают взрослым речью и поведением (и тут тоже обычно есть о чём задуматься, если приглядеться внимательнее).   Возвращаясь к пьесе. Имена героям подобраны тщательно и с фантазией (Виктор Груз и его родственники, Маша Хвостикова, Зинаида Санна Матуха, Азамат Ким, Кира Каир, Игорь Фарш, Алмаз Борисович Живоглотов, Алина Слива), характеристики (а они подписаны на коробках, нам их зачитывают), как и их речь – с претензией на свободное владение языком не высших слоёв общества. Ответ на вопрос, чего это герой шёл-шёл и вдруг решил прилечь в канаву, зритель должен придумать сам. А уж ему, зрителю, дай волю, он такого насочиняет: и экзистенциальный кризис, и среда заела, и надорвался… Может, профсоюзная работа и ответственность давят? Долги? Всё сразу – вон сколько причин собралось на жизненной тропинке, тянут-тянут – а вытянуть не могут? Известный совет: молчи – за умного сойдёшь, и важного, и значительного. Он и молчит, пока другие суетятся, но на великого мыслителя, жертву или творца всё-таки «не тянет».   МАША ХВОСТИКОВА: О чём ты думаешь, Витя? ВИКТОР ГРУЗ: Ни о чём, Маш...

В Театре оперетты появилось «Сердце Франкенштейна». Прежде всего — мюзикл (музыка Аркадия Укупника, либретто и стихи Карена Кавалеряна), который интересен как спектакль (режиссёр-постановщик и балетмейстер Валерий Архипов, которого, кажется, мы больше знали как хореографа), но на который можно и просто смотреть (художник-постановщик Вячеслав Окунев и художник по свету Александр Сиваев нафантазировали столько и так, как только в этом театре и бывает). Кажется, что общее впечатление лучше, чем каждая составляющая в отдельности (кроме сценографии – здесь вопросов нет). Оптимальный результат.   Но и зритель должен быть настроен соответственно. Музыка слишком громкая, несколько однообразная и не очень запоминающаяся? – Зато не скучная, а по ходу можно даже и постукивать в такт. Либретто не без нестыковок и странностей? – Зато смотреть интересно, и можно разобраться, что происходит. А слова знакомые? Из совсем других произведений? – Во-первых, куда же без этого, никто их и не прячет, выдавая за свои. Во-вторых, не у каждого «немного солнца в холодной воде», «будущее принадлежит нам» или «победитель получает всё» вызовет какие-то ассоциации. В конце концов это не единственное, что запомнится. Вам не кажется, что конец, финальный ансамбль после аплодисментов вообще не нужен? Все уже всё поняли. – А вдруг не все? К тому же, вроде положено сделать вывод и лучше закончить на оптимистичной ноте. Невозможно себе представить этого героя таким — нет в нём ни страсти, ни любви, ни одержимости… — Так это не драматический театр, а музыкальный, здесь ещё и петь надо. А некоторый «перебор» у остальных входит в условия игры для этого жанра. К тому же, есть и на кого посмотреть, и кого послушать: молодёжь – азартна, а опытные артисты демонстрируют класс. Что это за цирк? – Нормальный цирк, тем более всё-таки древний, тем более на театральной сцене. Кое-какие трюки всё-таки припасены, да и цирк сам по себе – не главное. А танцы? – Танцы разные, и строгие эффектные мюзикловые построения, и немножко народно-характерного, и даже кусочки совсем балетного. Драки и сценический бой – тоже хореография (постановщик – Владимир Гончаров). Зато «картинка» — глаз не оторвать. – Кто ж спорит? С использованием современных технологий старые классические «нарисованные очаги» превращаются в нечто совершенно фантастическое. Каждое следующее место лучше предыдущего, от замка до восхождения на Монблан, а уж в лаборатории следишь краем глаза за многочисленными датчиками и понимаешь: сейчас рванёт. Лозунг спектакля «Если ставишь высшую цель, будь готов заплатить высшую цену» в сценографии проявляется может быть ярче, чем в содержании. Не каждый спектакль порождает такой развёрнутый внутренний диалог.   Есть несколько моментов, которые просто хочется для себя отметить, так как ответов всё равно нет. Возможно, так повлиял далёкий оригинал Мэри Шелли, но… Есть ли хоть один положительный женский персонаж (их вообще мало), кроме, пожалуй, хозяйки таверны де Лэси, жизненный опыт которой заставляет стать философом: «ничего не знают про жизнь, а — про воскрешение мертвецов…» Элизабет? Очень ненастоящая. Хозяйка цирка Лабель? — не просто так именно она становится монстром (и каким!), до этого у неё и сердца-то не было, несмотря на то что ещё одна дамочка, Паола, именно его и пронзила в физиологическом смысле. Мужчинам – слабо. А студенты – будущие медики, становящиеся и антипрививочниками, и убийцами, с удовольствием и без обещания воскрешения убивающие коллегу? Никакого гуманизма. Наконец, почему в названии именно «сердце» Франкенштейна? Не разум, мозг или чувства, а орган, который вообще не был задействован, если он у него есть. Сердец – много, но от друга взял, подходящему бессердечному трупу пересадил… Оживали,  переживали, умирали – другие, у Виктора, кажется, сердце ни разочка не ёкнуло. И сколько персонажей понадобилось создателям спектакля только для того, чтоб рассказать свою историю: поучаствовали – спасибо, до свидания. Но это всех касается.

Холодно, холодно, холодно. Пусто, пусто, пусто… Ещё до того, как в спектакле «Бродячая собака» на сцене Театра Ермоловой специально придуманной сценке убьют и похоронят эмоции и чувства, зрители могут почувствовать, каково это, жить в придуманном тобой с коллегами-товарищами-соратниками мире, отгородившись от всего постороннего. Вряд ли получится.   Кажется, что можно слепить такой мир в подвале, из поэзии и других творческих проявлений. Стихи, свои и чужие, звучат как заклинание, но все – одинаково. Не то чтоб с обречённостью, но без ощущения полёта. Им – не взлететь, а авторы, слушатели и исполнители могут долго биться о бетонный, хоть и разрисованный фантастическими животными, потолок подвала, пока за окном будут проходить чьи-то ноги. Создатели и участники затеи с «Бродячей собакой», с одной стороны, понимают, что дело их обречено (по крайней мере, в варианте, представленном артистами театра), но, с другой, можно только позавидовать их самодостаточности и способности отгородиться от мира. Когда-то в Театре им. Ермоловой был поэтический спектакль «Из пустоты…», здесь – выхода из пустоты нет.   Театр выбрал для «Бродячей собаки» большую сцену, совсем и ничем не напоминающую подвал. Молодым артистам надо не столько сыграть своих персонажей, сколько сделать их узнаваемыми со стороны, ориентируясь на самые известные образы. «Свои» стихи сопровождаются титрами, что это и когда написано, чужие – почему-то нет, хотя с ними путаницы больше. Её даже вовсе нет, потому что как бы ни много было зрителей в зале, сложно поверить, что, даже и слыша знакомые слова, все распознают и отличат Кручёных, Хлебникова, Северянина, да и остальных... Важно ли это, нужны ли пояснения типа «звучит знаменитое стихотворение N»? Можно и обойтись – всё-таки не вечер поэзии, но почему бы не иметь в виду.   Режиссёр и автор идеи Лера Суркова в предуведомлении говорит, что «Если бы у меня была машина времени, я бы хотела переместиться в Петербург, в один из вечеров 1912 или 1913 года, в подвал «Бродячая собака». Я бы просидела там до утра, чтобы посмотреть, как те, кто для нас сегодня – имена в учебниках, хрестоматийные фигуры, бронзовые изваяния – дурачатся, влюбляются, ссорятся, читают друг другу только что написанные стихи, спорят, танцуют до упаду, а под утро, усталые, расходятся по домам. Здорово было бы увидеть их живыми». С «живыми» получилось не очень – разве что с ожившими памятниками.   И мира того больше нет, и вряд ли нас там ждут.