Валера Полевиков 17

Есть что-то особенное в нашей любви к чемпионату мира. Сложно объяснить, он просто ощущается по-другому. Даже скучная игра оставляет маленькое впечатление. На ровном месте ты почему-то переживаешь за страну, к которой ещё утром ничего не испытывал. Каждый матч начинается с гимнов, с величественных песен – уже какой заряд. И уровень ответственности. Футболисты выступают за страну, за свой народ. Они одной веры, играют за родителей, за друзей со двора, родственников и соседей. Сотни тысяч их земляков молятся у экранов. Ещё миллионы людей по всему миру верят, что их суеверие – решающий фактор в успехе команды. Футболисты чувствуют, что каждое действие имеет значение. Любой промах вызовет слёзы в стране. Поэтому играют на максимуме, часто показывают то, на что не способны в клубах. Ну ведь нет в клубном футболе этого духа. Там работа-зарплата, матч за матчем. Игроки проигрывают и знают, что через неделю будет ещё попытка, а потом ещё сезон и ещё. На чемпионате мире доминирует чувство «или сейчас или никогда». Проигрываешь – едешь домой, шанса больше не будет. Да, тактический и технический уровень тут ниже. У тренеров гораздо меньше времени на подготовку. Игроки не такие выдрессированные, и на первый план выходит их индивидуальность. Раскрывается неповторимая футбольная простота. Оттого на чемпионате мира и блистают несистемные игроки. Моменты создаются за счёт творчества, химии между футболистами. Живое возвышается над системным. Страсть и характер влияют на игру как никогда. А происходящее вне стадионов? ЧМ собирает фанатов-счастливчиков со всего мира. Объединяет их одной атмосферой – праздника и дружбы. В большинстве случаев болельщики не расценивают друг друга как соперников. Они поют в один голос, выпивают и едят, обмениваются подарками, тренируют иностранные слова. Пусть и не улавливают всё сказанное, это не важно. Главные вещи будут поняты, ведь все общаются на одном языке – футбольном. На этот месяц забываются культурно-политические разногласия. Стираются социально-экономические и все другие различия. А те, что подчёркиваются, вызывают умиление. Политики и СМИ ссорят людей. Чемпионат мира их примиряет. Простой разговор о футболе становится важнее партийной дискуссии. Это же так похоже на мир, о котором мы мечтаем. Утопия, где нет злости и стёрты отличия. Исключено неравенство. Только контрасты. Где все друг друга принимают и просто радуются. Всё объединено любовью – к игре. Есть ли ещё на нашей планете настолько глобальные и при этом и миролюбивые события? Только он, чемпионат мира, аж на целый месяц открывает пространство, пропитанное человеческим теплом и доброй страстью. Это окончательное воплощение, квинтэссенция того, что футбол значит для людей. И даже больше, ведь это не чемпионат по футболу, это чемпионат мира ✨🕊

Прошёл за день больше тридцати километров по полям, городишкам, лесам и озёрам. Разговаривал с птицами, оставлял им поесть, уходил спиной вперёд. Сливаясь с природой, чувствовал возвышенную дикость. Слушал душу, а она ничего, кроме: люби и отдавай. Посмотрел «Сопрано» – десять лет выжидал момент. Купил квартиру в родном городе. Пиво пил: только вкусное и дома. Приседал минимум по сто раз в день – ради настроения и энергии. Поправил спину, впервые лет за десять почти не беспокоит. Выходил в одиночные субботники возле дома. Ленился, оправдывался, перестал выходить. Много разговаривал с бабушкой. В компах зависал. Нормально работал, но мог и должен был больше. Зато не маялся: садился и делал. Не писал ничего для себя, стыдно. Перечитал старые тетради – столько всего невыполненного, в основном ненаписанного. Отдирал эго от души: оно обманывало, цеплялось чем только можно. Много любил, понемножку отдавал. Всё равно бывал и слабым, и злым, и грязным. Деньги стал чаще проверять на карте, на цены смотреть, меньше кафешек. Не расстраивался, лишения нужны, они даже раззадоривают. Всё плохое выгонял ходьбой и спортом. Чувствовал себя сильным. Решил пожить в других городах, чё-то засиделся

Больше года прошло, как умер Дэвид Линч. Особенным он был, потому что фильмами не рассказывал, а проникал в скрытые слои, исследовал невидимое. Его не интересовали ответы, движущей силой Линч ощущал вопросы. Говорил, что именно вопросы – дыхание человека, они делают нас теми, кто мы есть. А наша интуиция – ключ ко всему. Кадры его были эстетически безупречны и полны таинственности. Пронизаны грустью, красотой, мечтами. Тайной, ещё раз тайной. Линч окунал во что-то странное, но при этом знакомое. Представляете, странное, неисследованное и при этом нам близкое. Сны. Поэтому он так любил леса: за их таинственную молчаливость. За шорох – тревожащий и одновременно успокаивающий. За бездейственное чудо. Тиша ведь может рассказать больше, чем

Сложно признавать вину, особенно за то, что сделал не специально, не осознавая; что не заметил или забыл. Сложно признавать сделанное то, что твоим правилам жизненным противоречит. Что тебя в других раздражает. Это же как невыносимо больно и стыдно будет, если раскаешься в этом. Легче простить себя быстренько, оправдать, вину перекинуть. Вернуть всё в детское состояние «Я хороший». А ситуация же неприятная остаётся – значит, кто-то другой плохой. И так гладко сразу, залил совесть защитным цементом обмана. Но где-то это всё копится. Вселенную, или как эту силу зовут, её не обманешь. Да что Вселенную, свою душу не проведёшь, она тебе всё вернёт. Что не исправлено, остается в тебе глубоко где-то, гниёт там и в следующий раз с большей силой нападёт. Сам себе это всё пишу. Кайся, Валера, как только чувствуешь, что нужно раскаяться. Проси прощения, не скидывай вину на кого-то. Все с тобой произошедшее – только ты виноват, даже если не сейчас, значит, за прошлое вернулось. Не живи с обидами, изнутри сожрут. Не заливай ничем совесть, она хоть и тихо говорит, полушёпотом, но всегда права

Почему-то часто всплывает момент, когда уже был достаточно наглым, чтобы выйти посреди пары, зайти к физруку, стрельнуть сигу и на курилку. Как стоял там, утреннее сентябрьское солнце, и думал: «Бля, ещё год здесь, ужас». В наушниках новый альбом Ланы, песня Salvatore – чтобы на её выдохах дым изо рта. Сидя на убогом заборчике, напротив церковь. Амбиций и запала через края, а реализации никакой. Припев возносит так высоко, что самому хочется творить. А нечего. Грёзы о другом городе, другой среде, другом себе. Никогда прежде такого бешеного желания учиться. Сига на второй половине горчит, тогда это ещё была вкусная горечь. Вопросы самому себе, переживания: «Получится из меня что-нибудь? Никто ни разу не сказал, что получится, только наоборот». Бычок в урну, наушники в карман. Не хочу обратно в строяк, господи, пойти бы к другой двери. Ещё и горечь во рту поганая, солнце плавит. Иду: «Да даже если не получится, буду работать в этой сфере и тоже хорошо. Чувствую, живёт во мне что-то, и оно поможет. Надо пытаться». Вернулся на пару, выдрал из тетради двойной листок – и давай вдохновенно шпарить что-то про «Локомотив». «Щас напишу и разошлю по издательствам». Не дописал, никому не отправил. Но листок тот лежит где-то дома, он помнит меня голодного и неумелого. А я посылаю волны тому себе на заборчике, знание, как сейчас живу. И он точно это улавливает, еле как, но чувствует, что надо идти. Мозгами он не верит в себя, но эта волна его направляет

Семнадцать само меня выбрало: ноября, дом бабушки, шкафчик в садике, в школьном журнале, номер в команде и дальше-дальше-дальше. Оно ощущается, звенит и колотится как ясный приговор. Символ, мой метафизический порядковый. Никаких суеверий, эзотерики сраной и блядской нумерологии. Только собственное ощущение: честный вздох, острое ухо – чтобы рок свой уловить. И непонятно как, но 17 помогает. Безобидная мистика. Ну давай, что оно для меня. Свобода это. Свежесть которой зимний воздух комнату наполняет. Запах постельного в детстве. Естественность: когда притворство, даже маленькая фальшь – это главный враг. Инакомыслие и самобытность. Шкодничество, хождение по граням, провокация. Смешная изворотливость. Семнадцать – это финт, смещение с фланга в центр, пас внешней стороной стопы. Резко падающий навес на дальнюю штангу. Интуитивность это, смелость и острота. Юность, романтика, бунт. Жажда уединения. Тайна. Не видится в 17 символов добродушия, но я сам ему это придам. Если всё сводить к одной жизненной истине, то: «доброта – единственная правда». Глубинно 17 это знает, просто чуть выёбывается. Считает себя слишком изящным и непокорным для мягкосердечности. А я хочу соединить: вон всё что выше и доброту

Что бы ни происходило, всё возвращается в бабушкин двор. Обрывки, сюжеты, словечки, новые люди, всё туда сливается, в приподъездные пространства восемьдесят шестого дома. Материалисты, все эти несчастно умные люди говорят: тебе снится. А я-то знаю, чувствую всей планеткой своей, что не только снится. Что мирок этот где-то жив по-настоящему, и такой сумбурно-чудесный он, потому что умники не навесили на него дурацкие правила. Нет там рамочных законов времени и пространства, в которые мы здесь уверовали для телесного спокойствия. Говорить об этом бессмысленно, а пересказывать кому-то – совсем вредно. Только чувствовать, окунаться немозгами, а ещё можно красть оттуда хорошие места. Андрюха, помнишь, как мы поехали за город – непонятно куда, потом шли ещё долго и моросили уже от дороги этой, а потом как (!!!) вышли. Золотая полянка, ты докажешь, она существует. Так вот, украл я её из так называемых снов. Вот точь-в-точь, так же слитно, через едва заметные чёрточки. И привёл нас туда. Подожди, или это она украла и привела, а мы как всегда маленькие, ничтожные, ничего не решающие? Ладно. Солнце – настоящее наше солнце, по которому мы жизнь материальную считаем – всю комнату озарило. Значит, отрезвляться надо, взрослым снова быть. Дела потихоньку закипают, как чайник свистом зовут. Гадость, выплюнуть хочется, но жизнь. Бабушкин двор, безмятежность моя, полянка, я ненадолго. Попритворяюсь, часов пятнадцать по-земному – и вернусь. Для вас это же совсем ничего. Наверное, жалко вам меня, что волочусь здесь, самыми неважными вещами во всей вселенной занимаюсь. Но не просто так ведь: заслужил эти страдания, нужны они мне значит. Но живы те пространства для меня, так блаженны они – получается, и хорошее во мне таится. И вы там тоже есть, мальчики все и девочки, никакие не взрослые, оголённые до первозданной свежести, живее, чем тут

Будят птицы и солнце, заебись. Туда-сюда в трусах по раскалённой от солнца квартире: туалет, вода залпом, отжимания, посуда. Да хун пао, чтоб не моросить, бутерброды, лента телеграма. Покурил бы щас, если бы курил, но на балконе и так хорошо. Ползущие бабушки, высохшие от пьянки и солнца мужики, девчонки разодетые. Скриптонит из тачки, да хочу и расслабляюсь, заебал. Расправленная кровать, нет, лучше за комп. Маленький пост, чтобы весь день шляться с чистой совестью. Хули, лето. Фильмы, фильмы – как же всё жирно закрутили в «Тельме и Луизе», сёдня-завтра посмотрю «Парней с мётлами», это моя охота за малоизвестным кино. Джинсы, футболка, кроссы; рюкзак: бутылка воды, ручка, тетрадка, «Труженики моря», наушники. Кто я и откуда – знаю. Валера из Костаная. Но вот куда – каждый день приходится отвечать заново. Ладно, по ситуации; главное задвигаться. Люблю Екатеринбург, и я ему тоже нравлюсь. Татищева аккуратно перетекает в Ленина, звон трамваев, похавал. Но высохший какой-то, ничё не хочется, кости в апатии. Тут либо шмаль, либо кофе. Большой капучино, книжка. Вон та девчуля глазами стреляет. Тоже пару раз стрельну и больше не оторвусь от книги – родный стилёк. Наэлектризовался кофеином, начитался чужих слов. Теперь бы самому покалякать. Только не о чем. Да как не о чем – просто опиши этот день, мёртвый и живой одновременно, как сон

Лучше фотографий не делал. Это рядом с безобразной, смердящей очередью в миграционке. До фиолетовости стены там никому нет дела, все уставшие и злые, стены такие же, но у этого окна по-другому, там умиротворённая зона. Мама совсем молодая, будто ещё недавно школьница, с юношескими глазами, но взглядом опытной мамы и надежно спрятанной под свитер большой грудью. Мальчик, кажется цыган, с мягкосердечным, блаженно заинтересованным взглядом. И энергия от них нежной любви мамы и сына, они вытащили меня на пару минут, заткнули мою суетливую нервозность. Сфоткал их на память и тут же вызвали в кабинет. Только вечером открыл фотоплёнку и обалдел. Столько здесь нежности, какой шикарный свет, и разворот их голов, да что ж такое, да как же так получилось. Несколько дней радостный ходил, любовался ей, и мальчик с мамой жили во мне, а потом медленно испарились

Пожил месяц в Костанае. Сначала без планов – только план, а дальше по ситуации. На табуретке, как на троне. Потом выжигал нервяки километрами, сочился ими в бане, бил подошвой по асфальту. Совсем ничего не курю. Но – кофе и пиво. Обдегустировался. Эстрелла и тэстикофе – сорт кэнди. Посмотрел с двести роликов 80-летнего кавказского отшельника. Вспомнил всю мистику, искупался в ней, даже призвал – нет, без неё буду. Почистился, воевал с суккубом, побеждаю, он редко возвращается. Впервые за годы-годы мало зарабатывал, но это ничего. Работается хорошо и часто радостно – читатели это чувствуют и всё прибавляются. Неделю пожил у Куны, радостная неделя. Вернулся – будто и не уезжал. Сжёг кожу на пальце, долго не работал тачайди. Заработал в момент, когда покупал висюльку для дерева. Оно так же корчится у перекрестка – лет 150 ему, устало, но энергии охренеть. Без конины питание скучнее, но какое удовольствие от фиников натощак и тыквенных ёб-их-мать семечек. Бабушки говорят, настолько тёплой зимы не было с 60-х. Солнце и солнце, без ветра, без трескучих морозов. Оказывается, зима может быть приятной и ей можно наслаждаться. Пойду дальше – пешком, писать о футболе, мысли по башке перекатывать, любить, фильмы смотреть, чё-то в тетрадку пописывать, за людьми подглядывать, хавать вкусно, классиков почитывать, нервничать и успокаиваться, к природе стремиться, художественный фильм «Жить, бля» 2025 года

Быстро расскажу о всяком. Почти нашёл идеальное пиво. Полтора года усиленно лечил и выравнивал спину – и в последние месяцы она гораздо лучше, такая легкость, так физически счастливо. Редко читаю книги, много работаю в буквах и не могу в них отдыхать. Зато смотрю кино. Что посоветую: «Одинокий Джим», «Прекрасная зелёная», «Белые росы». Пропил столько витаминов, а самым эффективным оказался усиленный курс витамина д. Высыпаюсь, энергии больше, но всё равно зависим от солнца. Перестал курить. Зимовать буду в Казахстане и может ещё где-то. Привозил бабушку в Екб, она 30 лет никуда не выезжала и здесь светилась. Сестра такая взрослая, уже работает, я в 16 был совсем щеглом. Октябрь был охуенно тёплым – находил в нём 7 км в день. Не преодолевая себя, не напрягая тело, невозможно стабильно хорошее настроение. Я лежу, гормоны радости лежат. Я хожу, и они ходят во мне. Всегда была своя комната, всегда спал один, поэтому немного отшельник, один, но рядом, через стену, с кем-то. Посчитал: ношу четыре рубашки, которым больше пяти лет. Живот так до конца не починил, какаю часто и всегда в разном стиле

Каким бы лёгким и радостным ни был, а кусочек боли всё равно носишь. Можно не замечать или делать вид, что его нет. Жить вроде счастливо, но обманывать себя – такое счастье будет хрупким. Чуть что не так, ищешь причину вовне, раздражаешься, не ты виноват. Но это про камушек забыл, как про естественную часть себя. Можно, наоборот, зациклиться на нём, убедить себя в его величине. И носить уже камень, горбатым и несчастным быть. Как нужно? Пусть будет, этот дурацкий, но необходимый камушек. И злой, и прекрасный. Без него и жизни нет. Деревьям и птицам тоже всегда чуть-чуть больно, потому что живы. И естественно приглушить эту боль, сделать её приятной, можно только движением, деятельностью. Чем дольше лежишь, тем сильнее она давит

Забросил себя пишущего. Нет, вру, строчил в блокнотах ручками, но только для выплеска, чтоб легче стало; у всех своя дополнительная мастурбация. А так, чтобы писануть и с довольным лицом перечитать – ого сколько не было. Много работал, деньги ебаные зарабатывал. Редко гулял, не мог отвлечься, не мечтал, нервничал, плохо спал, от одного дела к другому. Деньги сжигают гармонию. Так неуютно в этом, как в Москве – смотрящей только вперёд, не останавливающейся, помешанной на реализации. Пошла на хуй, Москва! Ребёнка вернуть надо. Десятилетнего Валеру – мечтательного, удивлённого всему, слоняющегося без дела, с опалённой макушкой. Он был: два года назад, год. И снова пропал, без него тоскливо. Чем доволен из этой работы – как комментировал полуфинал Евро в Алмате, на большой площадке, где Вася должен был работать. И в Самару позвали, в первую командировку в жизни, аж в отель поселили. Что нравилось там в себе – 95% удовольствия от самой работы, от микрофона в руке, и только 5% у тщеславия. Раньше было побольше, а сейчас почти исчезло – ура! Ладно, хватит. Пойду возвращать себя-ребёнка, мечтать хорошенько, меньше работать, гулять, чаще писать; о хуйне, а не о серьёзностях думать

Сегодня был мой лучший живой комментарий. Слова находились сами, интонации наклонялись как нужно, реакции шли матчу в такт. Полный бар, классная игра. Как обычно – голоден после, будто сутки не ел. Но сил ещё столько, не знаю куда деть. Дождь льёт, приехал домой, лежу. Завтра всё обнулится, заново себе доказывать, что умею. Вот и не хочу засыпать, продлеваю. Трезвый как сука, опьянённый вдребезги. Ничё не хочу. Вот это и счастье, когда настолько самоценен, что ничего и не надо

Сказали: нужно покинуть дом. Больно, неделя безэмоционального траура. Но не смирился. Узнавал, как можно повлиять, как остаться. Никак – принципиальное решение. И всё равно не расклеился. Истаптывал город, литры кофе выпил, много-много работал. Разозлился – это мой дом, я должен здесь быть. Нашёл последний шанс, придумал его. Вероятность небольшая и нужно как следует постараться. Постарался, оголился, всего себя настоящего вложил. Редактировал – чтобы даже отзвуков жалкости не было. Мужское и проникновенное, признательное письмо. Отправил. И жил так, будто никуда не уеду. Десять дней прошло, ответили. Навёл идеальный порядок на балконе, вынес туда кресло. Рассматривал пятиэтажки напротив, машины, переваливающиеся через моих «лежачих полицейских», тихонько зеленеющие деревья. Улыбался по-ребячески. Праздник – я остаюсь, я буду здесь жить. Сила чувств, выраженная в словах, не дала разлучить меня с домом

7 апреля 2021, ночь, в непонятном состоянии откуда-то или куда-то иду, записываю себе голосовое: «Я продрогший, жалкий, одинокий, поникший, запутавшийся, шмыгающий, со сбитым дыханием, немного безумный. Но сильный. И поэтому сейчас такой злой. Надеюсь, ты когда-нибудь это переслушаешь. Знаю, ты там где-то есть. И сейчас тебе нормально. Сделаю это для тебя, буду бороться, чтобы тебе где-то там далеко, через пару лет, было хотя бы нормально. Буду стойким, через боль и смерть продерусь. Не стану думать, что это откат или застой. Это вот такое болезненное развитие. Буду сильным нахуй, бороться буду. Если надо ещё злее, буду. Я не просто так потерялся, это нужно». 15 апреля, заметка: «Сбился и потерялся; заболел. Лежу: солнце в ногах, книги у головы. Том Уэйтс хрипит, воображаемый враг ломится в дверь, никому не отвечаю, потею презрением. Вспоминаю, чего никогда не помнил, стуки в дверь, никто не писал, но всё равно не отвечаю; до пизды и солнце, и книги. Том Уэйтс заснул, а я в обрывках». 19-25 апреля, слушаю «Комнату» по десять раз на день. «Перегнулся прутик, но некому услышать всплеск». 27 апреля, заметка: «Когда невыносимо больно, не вздумай ложиться, не давай себя поедать червям. Покрепче зашнуруй ботинки и пиздуй. Разозлись, пусть скрипят зубы и сжимаются пальцы, но иди. Злись на боль, разъебись с ней, но не ложись и не отдавайся». 29 апреля, Москва, заметка: «Брожу. Заглядываю в лица, пытаюсь ловить взгляды. Никого нет. То есть меня нет. Прозрачный и без лица, поломанный и потухший, стою перед входом в метро, дождь. Курю, холодно. Напротив девушка – читает Стругацких на намокших страницах. Бегающие глаза останавливаются – и в меня. Мое лицо материализуется и теперь существует. Секунда. Глаза опускаются и снова бегают. Минута, две. Глаза поднимаются, смотрят мимо; она убирает книгу и уходит. И я, прозрачный, ухожу». 24 июня, заметка: «Промокший и одержимый, сгрызая себя, выстрадал счастье – и в сторону света. В карманах дар и тайна, от свободы сводит скулы». Три года прошло. Страшно смотреть на себя из прошлого, вспоминать, как это было. Но благодарности через края; спасибо, что выкарабкался. Уже больше двух лет живу такой жизнью, лучше которой только глубокое детство

Ни о чём вас не просил, вот сейчас это сделаю. Подпишитесь, пожалуйста, на мой новый канал. Мне захотелось делиться всеми литературными вырезками, которые я собирал годами. В каждой из них чувствую силу, хочу эту силу распространить. Знаю, что вам нетрудно, тем более канал правда будет хорошим: @mudrosti17

В начальных классах обычно было пять уроков, приходил домой где-то в час дня. К бабушке, она жила рядом со школой, пятый этаж, квартира посередине. Обедал, в морозилке на десерт всегда мороженое «Шерхан». Два часа дня, энергии куча, жутко хочется гулять. Но не идёшь – потому что в четыре начнётся «Футбольный клуб». И в этом подвешенно-ёрзанном состоянии существуешь два часа. Гулять-гулять-гулять воюет с «Футбольным клубом». Ладно. Делаешь уроки, чтобы время быстрее прошло. Телевизор всё время включен – Ба, он не мешает. Смотришь на время – 15:40, уже скоро. И потом – плевать математика или казахский – всё прерывает «Ту-ту-ту-ту.. Ту-ту-ту-ту, пууу: вся наша жизнь – игра! И если ты не глуп. Ты понимаешь, во что ты играешь. Весь этот мир как большой – фууутбольный клууууб». Мир остановился, ты у телевизора, ничто твой взгляд не сдвинет. Этой же песней передача заканчивалась, мгновенно одевался, выкручивался от бабушки, поправляющей все замки перед выходом, вылетал с пятого этажа. И пока мчался к пацанам, напевал «Фууутбоольный клууууб, фуутбоольный клуууб». И так много, много раз. А потом так много-много, много и ещё много лет. Уже не у бабушки, а дома. Не с телевизора, а с компа. С ноутбука, телефона, в другом городе, в других странах. Весь этот мир как большой – Футбольный клуб! Дядька с экрана, Василий Уткин, Вася Уткин, Вася, ментор, старший товарищ, почтидруг. Всё вместе

Потеря Василия Уткина такая большая, потому что он был большим. Не смущайтесь этого слова, оно наиболее точное. Он был колокольней, башней, звон которой разносился на 20 миллионов квадратных метров; и слышали её 200 миллионов людей. Тут нет пафоса. Просто факты. Такие же громкие, как и он сам. Жившие рядом с башней, кого она к себе подпускала (а подпускала многих и разных), знали: она укроет в тяжёлые времена. И ничего не попросит взамен. Поэтому чувствуют такую беззащитность сейчас. Башня была всегда. Мы не помним себя без её присутствия. Её принимали как должное: как землю, небо, дуб на участке, соседскую собаку-долгожительницу. Она давно появилась, и сколько мы жили – была. И когда она рухнула, по городам и странам, по миллионам квадратных метров разнёсся страшный грохот. А после стояла полнейшая и ужаснейшая тишина. На её месте теперь огромный пустырь. ********* Васю было невозможно не заметить. Такова его природа: духовная и телесная. Два метра ростом, двести килограмм весом. Шире и выше обычного парня раза в три. Не зря ж его называли человеком тяжёлым. Вася был весь в друзьях. Именно в друзьях – тех, ради кого готов на многое; и кто за него. Нам три жизни понадобится, чтобы впустить, принять и полюбить стольких. А его на всех хватало. И ведь к каждому внимателен, к каждому особенный подход. И таланта у Васи были в трижды больше, чем у обычного талантливого. И внимания тройной дозой ему требовалось. Ел он за маму, папу и сестру. Выпить мог за всю родословную. Эмпатия в нём аж расплёскивалась. Поэтому так раним, так сентиментален. Отсюда и ядовитость, заостряемость всего. А как по-другому с громадной душой? И как в её масштабах не чувствовать одиночества? Вася жил грустной и прекрасной жизнью. И жизнью большой. 52 года – мало только по обывательским меркам. Вася жил насыщенно и ярко. Он был до безумия интенсивен, как прессинг Клоппа. Поверьте, за год он проживал, сколько рядовой человек за десятилетие. Вася всего достиг, но это ладно. Важнее – он столько отдал. «Помогай. В этом дело». Большим был, да, но объятным. А вот наследие его не измерить. Сильна твоя жизнь. Но песнь твоя сильней