Катрин больше не молчит

Дорогие, я буду тут: https://vk.ru/mur_brodyachiy 🖤

я смотрю за окно. там среда, минус тридцать, там поселку на грудь давит угольный смог. там сбиваются в стайки замёрзшие птицы, там мигает неоном пивной погребок. там соседка, звонка не дождавшись от сына, со смиреньем согбенно плетётся в собес. там ноябрь справляет свои тосковины, хлопья серого снега роняя с небес. но я вижу, что там, кроме льда и бетона, есть пунктиры гирлянд, островки белизны, малышня под горой на ледянках картонных. я смотрю за окно. там сто дней до весны.

Когда-нибудь всё повторится вновь: аллейная ажурная кленовь, подсмотренная взрослая любовь, ворота в пригород — витражный свет вокзала — и первая весенняя гроза, где парковый пустой концертный зал за ливневой завесой исчезал и я тебе о важном не сказала. Исчезнет всё: и тусклый блеск монет в фонтане, и слова, которых нет, и взгляд твой тоже потеряет цвет однажды, равнодушно станет старым. Прозрачных капель тают хрустали, а в дождевой рассеянной пыли и в жадном мокром запахе земли — такая жизнь, такая боль и ярость. И всё пройдёт, и станет навсегда. Пусть в тупиках ржавеют поезда, и в небо возвращается вода по вывернутой логике сновидца. Шаг вязнет в увядающей траве, обломках штукатурки и дресве, и сверху льётся страшный смертный свет. Когда-нибудь он снова мне приснится.

Растопишь после лета - первый дым расскажет: снова листья стали пылью, и школьной ярмарки тоскливые ряды на площади уже раскрыли крылья. Пора учиться видеть в темноте и прочим сентябрёвым грустным штукам. Не легче на панельной высоте – безжалостно пасёт горелым луком из форточки соседского окна, и птицы во дворе кричат: мементо. Идёт дядь-Юр с бутылочкой вина из скудного совсем ассортимента киоска на углу. Мечтать, мечтать, что кончится война, придёт весна. Свет солнечный таблеткой анальгина белеет, морщит облачную гладь. Крадётся осень – молчаливый тать, несёт охапку дачных георгинов.

руки держали оружие или ключ — пахнут металлом навязчиво, чужеродно. камень на сердце тяжек, а взгляд — колюч. сбудется, нет — ну как небу теперь угодно. выбиты стёкла — я наново застеклю. наново полюблю, отпущу свободным. смерть, возводимая толпами в абсолют, снова становится жизнью поочерёдно. кто смотрит сверху, верни все, уравновесь. лямкой подшитой детского сарафана тлеет полоска заката, о даждь нам днесь знаний, как жить в платоновском котловане. этот вернулся, да только пришёл не весь, сорванной пломбой болтается на стоп-кране. наши стихи для бессмертного времени – взвесь, лёгкая пенка перекиси на ране.

Узорное Екатерина Малофеева. Обережная волшба. М., Издательство СТИХИ, 2025, 60 с. Екатерина Малофеева (кстати, ее книжка стала сотой, юбилейной в ярко-оформленной серии Single издательства «Стихи») словно полотно стелет перед нами – или украшенный узорами ковер. Волшба, недаром сказано! При этом мир стихов Малофеевой, конечно, далек от гармонии. Узоры мрачны. Просто краски, оттенки, полутона как-то помогают пережить сложности. Автор умело сочетает, как будто «сшивает» бытовые детали с метафизическими образами, создавая связь между обыденным и вечным. А общая тональность, конечно, очень далека от благости. Здесь есть грусть, тревога, надежда, отчаяние… Отметим несомненное умение автора облекать свое настроение в стихотворные строки. Здесь есть аллитерации («шёпот стоит украдкой», «хрипотца воронья»), которые усиливают атмосферу тревоги. Простые, почти разговорные фразы («Ослепнешь, дура. Ну и ладно. Ладно») тревожно контрастируют с высокой поэтикой («имя света промолви: память»). Грустно? Страшно? Да. Но есть в этом мире и то, что испокон веков считается привилегией женщин: умение видеть дальше обыденности, умение менять какие-то тайные нити судьбы… Та самая волшба. На нее героиня и надеется. Только она помогает, когда немы пророки, пусты словари, утих бесконечный шум, и больше не хочется нам говорить, и я распроизношу обратно слова – легкотелы, пусты, давлюсь ими – соль и дым, осколки промолвленной неправоты и капли живой воды. Очень яркое слово выдумала Екатерина – «распроизношу»! Да, бывают ситуации, когда слова не нужны, бессильны… Лучше обходится без них. И тогда на помощь приходит узор – может быть, не бодрствования, но сна. Или узор со-бытия другого человека, ребенка. Вот как в этом стихотворении. Прозрачное под ноги расплескав, глотала воду жадно, ошалело, истертый в порошок амоксиклав белил мне пальцы, и заря алела, неслышно занимаясь за окном, пластмассово фигурка скарабея застыла на льняном и кружевном, и тени убегали, розовея, …Совсем светало, пусть будет день. кресло опустилась, прикрыв глаза, ловя короткий сон. Хранимый беспокойной этой силой, кружился мир, спокоен, воскрешён.

В дымке - тени и силуэты, невесомой канвы узор, В хвойном, жарком тумане лета - бирюза, креозот, озон, Взмах качели в лазурь и мрамор, в поднебесную синь и высь. И - совсем молодая мама. Я в "мгновенье-остановись" Не играла тогда. Жалею. Не вернуть тот прекрасный век - Экспонат моего музея. Только солнце горит в листве Изумрудным, янтарным, рдяным. Акварелью раскрашен парк, Но сквозь время тропа обманна - В детство нет ни дорог, ни карт. Катрин Эм (Е.С.Малофеева) "В дымке - тени и силуэты, невесомой канвы узор...", 2021 А.Г.Яковлев "Беззаботное детство", 2019

* * * Вчера — девчонка, а сегодня — мать. Жизнь — лестница, и годы в ней — ступени, И свойственно всем юным забывать о тьмах и тьмах предживших поколений. Беспомощным любуясь божеством, Подумала легко и горделиво: «Я первая придумала его. Я первая!» И тает в перспективе Среди других, кто пересочинил Жизнь наново, смешной изобретатель. Проснувшись в полночь, я зажгу ночник — И отразится в зеркале праматерь. Екатерина Малофеева (Чита) Литературная Сибирь| Подписаться

дом прячется в чудесных мелочах: он в сладком чае из любимой кружки, в посыпке на верхушке кулича и в клеточках истрепанной ночнушки. он - в запахе корицы и хвои, и в приглушённом звяканье посуды. проснулся, слышишь, и тепло - свои. я здесь. я жив. я был. и вечно буду. Катрин Эм (Е.С.Малофеева) "дом прячется в чудесных мелочах...", 2023 Э.Я.Выржиковский "Интерьер с Кузей", 1981

не словом стань, не строчкой, а фонемой, отчаянно и коротко взвывай, что каждая физическая немочь дает понять — Кай смертен айайай Кай одинок, печален и несведущ и потерял последние ключи. все остальное — пыль и фоторетушь. сведи молитву к крику и кричи.

бесприютный тревожник всегда наготове. где неслышная поступь пропавшей любви? мутит ток равносложный искрящейся крови тихий плач алконоста, зови — не зови, но покой не возьмёт, неприкаянный путник, одомашненной кошкой не ляжешь у ног. несмешной анекдот — зов судьбы абсолютен, и ты смотришь сторожко на карту дорог. ты поэтому любишь не спать в самолётах, это старого поиска новый виток, пусть внизу сводят люди ошибки в расчётах, прикоснуться к звезде — самый верный итог. позовёт тебя в путь флажолет менестреля, и ты щёлкнешь металлом на стёртом ремне. за окном — промелькнуть сентябрям и апрелям, но конечным привалом дом станет ли мне?

звёздное варево солит бедняга Лот, солит и плачет – о Боже, forget me not. даже бестелый дух обретает плоть, платье порвав о злое веретено. я не вернусь, я прыгал по гаражам, сам себе сторож, палач и смертельный враг, верь в меня, верь – такими не дорожат, кто на дурман-траве у небесных врат курит у мамки стащенные пэлл-мэлл. это серьёзно, это по нелюбви. тьме безъязыкая молится Ариэль, нежные ноги звёздами раскровив.

где там мой стол с раскрасками, сундук со сказками, шкатулка с секретами, городок в табакерке, вдохновения чёртовы чертоги, на квадраты расчерченный богом ли, долгом ли догвилль? тающий стон, бессильное отчаяние, где строк бескрылая стая мается, где там мои потерянные песни, одна другой краше, страшней и чудесней? крышка тяжёлая из малахита плотно, надёжно, навек закрыта, жжёт изумрудно, нагретая солнцем, ногти ломает и не поддаётся, что там под ней? белый пар, туман, морок, обман, ледяной дурман, там опьяняющее безмыслие, небытие, всё давно исчислено, взвешено и – ничего не найдено, пальцы кусает слепая гадина, зубки давай же в меня вонзи болью звенящей, l’anesthésie, жаркий ток крови гасит белой всевластной краской, не ощущаться – счастье, холод змеит запястья, лидокаинит насмерть. всё у небес божьей искры молить – и не вымолить, сколько таких молчунов, разве мало их? вот так молчали-молчали – да онемели, в вязнущей сладкой густой карамели кто-то подранил, поймал, обездвижил и дышит в спину, всё ближе, ближе. ох несвободы моей метафора, капает время тягучей камфорой, стынет янтарная канифоль, ты меня больше давай не неволь — вот завтра умри я, что останется за плечом? полночная сантерия и лютая тьма и немочь, дурная мифологема, проклятье, несчастье, порча – и мучайся, плачь и корчись, но боль окатает жизнью, безжалостной, странной, лживой, всю – в гладкие самоцветы, кармином и бересклетом, на нежных моих рубинах, прозрачных камнях малиновых, потом настоится сангрия, шнапс чище, чем слёзы ангела, — был точен рецепт аптекаря, багровая, очень крепкая, и так забирает зло, и ало чужая словь — обломки моих историй, экстракт из огня и горя.

Непролазная топь и грязь, полдень облачен и лубочен, Страшных сказок сорочья вязь заколдует и заморочит. Заповедный сосновый бор в изумрудных объятьях стиснул Обезлесевший островок усть-таёжного смерть-сибирска.   Легкокрылая стая снов, поговорок и суеверий Разлетается из-под ног, воют в чаще утробно звери. Седовласый угрюмый лунь в окна тёмные жадно смотрит, Не боится икон в углу. Потревожит совиный окрик Немудрёный крестьянский быт. Шагу вторя тоскливым скрипом, Кто-то ходит вокруг избы, отмеряет костыль из липы, Сколько жить вам /скырлы-скырлы/ Остаётся совсем немного. И корой со стволов гнилых объедается криворогий Заплутавший анчутка, чар не страшась в человечьем мире. Выпевает свою печаль большегрудая птица Сирин, Черти сеют траву Сандрит, по-щенячьи скулят игоши,   Алой алицы серебри терем-храм по венцу порошей. Прелый мох украдёт шаги, Пряным духом плывет багульник. Подкрадутся – подстереги – дивенята. Эй, гули-гули, улетайте в свое гнездо, Виснут плети плакучей ивы, Покосившийся черный дом на русалок глядит с обрыва, Безучастный привычный взгляд прикрывают ладони ставен. Ночь приходит, костлява, зла. Хоровод выступает навий.   Сгинет нечисть, умрёт тайга, от огней городов отступит,   Но хранится под сердцем мгла, память древней, заветной жути.

и все гладила, гладила, как зверька, я зеленую чашку для молока. лето дразнит запахом шашлыка из столовой за поворотом. не жалеть, бросая, ненужный хлам, эвересты старого барахла, раздарю задаром, друзьям отдам, в понедельник заедет кто-то, будет спать, обедать, и обживать, заправлять небрежно мою кровать, и любить, и верить, и горевать, и курить с моего балкона, и дружить с соседкой по этажу.   мне без куртки холодно, я дрожу, я жалею, помню и дорожу, скотчем клею края картона. я была привязана – рвётся нить, а края срастутся - не тронь, ни-ни, подытожу – Боже, меня храни от внезапного переезда, я такое снова переживать не хочу ни разу, едва-едва в этот раз справляюсь, пока трезва, но по-детски внутри – нечестно!   ты на съемной – пасынок, не родной, только так хотелось к себе домой, заливает черной глухой тоской, но отпустит. и невесомо нарастёт тенётами память вновь, и побеги пустит, и даст вино из незрелых ягод, глядясь в окно нечужого чужого дома.

зябко. противно. дождливо. осень. фрезерный цех оживает в восемь, пасти раззявят станки-капканы. старый вервольф Никодим Иваныч тих, молчалив, на движенья скуп. два через два — по звонку к станку, тяжек мой труд, человечий хлеб. два через два — волколаком в лес. сердце изгрызла судьба-волчица — мать умерла, столько лет учиться жить одному, ведь ни с кем нельзя, вот хоть котенка в квартиру взял — что-то совсем от тоски заело, пусть он по полу гоняет мелочь. и, заводскому гудку вторя сиплым, утробным, кошмарным воем, падать в прыжке на четыре лапы, жадно слюной на газоны капать, старую рвать на груди спецовку, глухо когтями по лужам цокать. выйти из леса — как из запоя, голым, продрогшим, в грязи по пояс, угли в глазах виновато пряча, землю и кости трясти из гачи, кровь вытирая с усов украдкой. стыдно до слез, но так сладко, сладко! и, беломорину разминая, в стыль жестяного нутра трамвая в злую толпу суть свою отрицать, не перекинулись до конца — справа у дяденьки нет лица, слева у тетеньки нет души, надо щенками таких душить, в цинковом старом топить ведре, чтобы потом не сходили с рельс. после работы тянуть чифирь, шерстью помех прорастать в эфир. и заглушает мурчаньем шорох маленький зверь на руках большого.

Тикал, тикал страшный обратный счёт. Лунный лик оскален и толстощёк. Тень сосны костлявой — точь-в-точь Кащей. А моя тщета — всех тщетнее тщет. Лес высок, чудесен и русокос — Лукоморья сельского микрокосм, где морковь на грядках, где смерть в ларце, и влачит собака златую цепь.   Выхожу, меняясь чуть-чуть в лице: неживой гостинец у входа. Цел был узор на крыльях, птенец — не цел. Ах ты, птица-птица, моя Тице закогтила грудку, настигла цель. Ухмылялась кошка мне на крыльце: «Я тебе убила. Тебе. Владей».   На дожде, полыни и лебеде ворожила, видела — быть беде. На небесной стылой сковороде копоть смога клеит звезду к звезде.   Так и я тебе сколько лет стихи всё таскаю — даже пускай плохи, на пороге мёртвые пусть лежат, устремляя в небо стеклянный взгляд, никому не нужный неловкий дар, ядовитый сахар, темна вода.   Я тебе убила крылатых слов — приношенье это и есть любовь.

Раздражало солнце слепым пятном, и уснул на столе букет. Я смеялась, прятала за спиной — ну-ка, счастье в какой руке? И веду, сбиваясь, извечный счет: раз, два, три — и опять до ста. Ну давай сыграем, хочу еще. Протяну — а ладонь пуста. Вот такое ловкое воровство — обманула себя саму. Только ты, не выбравший ничего, успокоенно шел во тьму.

А здесь его же от чудесной хронос ⬇️ https://vk.com/wall-4913372_1496147

Здесь атмосферная озвучка текста выше от Baardau ⬇️ https://vk.com/wall-4913372_1496326