Кипрозаводск 🌕

(продолжение) Этот КПП мы и увидели, приплыв по тонюсенькой канавке улицы с милым названием «Ио» почти до самого конца, – и я был впечатлён, впервые наблюдая его сбоку. К сожалению, хоть небольшая очередь перед полицейской будкой и находилась на расстоянии вытянутой руки через «арку», туда было не добраться: огромное пустое помещение без передней стены грозило обрушиться с высоты второго этажа прямо на наши головы, и «арку» заботливо перегородили соответствующим предупреждением, а для нигилистов и не умеющих читать – ещё и решёткой. Нам пришлось вернуться назад и попытаться снова через обшарпанную крытую парковку. Неухоженная и плохо освещённая, она могла как служить декорацией к фильму ужасов, так и пригласить ужас в жизнь отдельно взятого частного лица – если немного не повезёт. Ступени лестницы по направлению к «Ли́дре» оккупировала группа очень чёрных мигрантов, и, возможно – хотя это и не доказано, – именно по этой причине дед Михалис очень заинтересовался лестницей, уходящей вниз. Бездушный, уродливый бур парковки ввинчивался в землю, пронизывая все культурные слои, накопленные на острове: британское и османское владычество, венецианскую и лузиньянскую эпохи, византийскую эпоху и позднюю античность, а также эллинистический, классический и архаический века. Мы спускались сквозь годы и тысячелетия, но всё, что встречали, – это бетонные лестницы в бетонных же коридорах, пыль, паутину, жухлые обрывки старых газет и грязно-жёлтые двери, за которыми проявлялись всё новые части лабиринта, ещё крепче пахнущие застарелой мочой — людей или животных, бог его знает. Наконец мы подошли к чёрной двери с огромной надписью «СУКА» – грубой по задумке, но не лишённой стиля по исполнению. Дверь была заманчиво приоткрыта на два пальца, контур сочился белым очищающим светом. Я протянул руку... – Пи́со! [«Назад» – греч.] – резанул тишину дед Михалис. Помявшись перед дверью секунд десять и оценив риски как неприемлемые, он добавил: – Туда не пойдём! И правда. Дальнейшее погружение в бездну парковки могло привести нас прямиком в ад, в котором, положа руку на сердце, места мы пока не бронировали. Я разумно согласился, и портал разочарованно плюнул нам вслед – не выгорело...

Продолжаем, а начало здесь! Палья́ Лефкоси́я, часть 3 Мы шагали по пустынным улочкам, и я чувствовал, как в лёгкий освежающий коктейль субботнего «вечера историй» по капельке сочится яд воспоминаний моего спутника. Ощупывая взглядом заколоченные витрины и провалы разбитых окон, за которыми царили разруха и запустение, задерживаясь на дереве, выросшем внутри одного из домов без крыши, дед Михалис делал всё более долгие паузы, пока наконец не выключил аудиотур. – Я помню эту улицу, – сказал он. – Сплошь магазины: одежда, обувь, мебель, украшения, посуда, еда, сладости – всё что душе угодно. А вокруг люди, люди… Сквозь тусклую, лишь на треть прозрачную из-за пыли границу между сегодняшним миром, почти неотличимым от кладбища, и прежней, молодой и полной энергии жизнью я разглядел огромную бесформенную кучу вещей: тяжёлую, неуклюжую мебель, плесневелое тряпьё, битую плитку, массивный циферблат и маятник настенных часов, книги, газеты и журналы, спутавшиеся в ком макулатуры, английскую печатную машинку, мотоцикл… – А сюда, – дед Михалис показал на угловое здание, конфигурация которого выдавала в нём маленькое кафе или бар, – я заходил каждый раз, когда покидал часть на выходные. Садился в шесть утра, вещмешок – на пол и… – Он вскинул голову и опрокинул в горло кружку, начертанную перстом. – Пиво? – пошутил я, припоминая легендарный «чпок» язычка, который дед Михалис отрывает от алюминиевой банки КЕО каждое воскресенье, к десяти утра уже успев часов пять поработать в курятнике и саду: этот звук звонко проносится через весь двор. – Пиво, кофе, зиванию, уи́ски – улыбнулся дед Михалис. – Пил что хотел. И сколько хотел! Закрылось ли столь важное в жизни моего соседа кафе одновременно с его исходом из Старого города либо значительно позже, никто из нас не знал – имел значение лишь факт, что сегодня вечером оно тоже не работало… Мы зачищали квартал, не оставляя без внимания ни одного закоулка. Проходя мимо очередного грубо сколоченного блокпоста, дед Михалис вежливо здоровался с постовым, но сразу следовал дальше, ничего не спрашивая и тем более не сообщая о цели своего визита. Сонные, как мухи, юнцы с нежными чёрными усиками и ростом в полторы винтовки маялись от невыносимой скуки рутинизированного конфликта в этом вечернем мареве, но не смотрели нам вслед – между поколениями киприотов пролегла целая пропасть, а я в своей цветастой одежде и с хвостиком слишком походил на туриста, чтобы видеть во мне угрозу… Стали появляться первые признаки жизни, пригретой владельцами старых домов и их наследниками – теми, кто попредприимчивее, и вот наконец в ноги деду Михалису прикатился волейбольный мяч: пожилая женщина азиатской наружности играла с девочкой дошкольного возраста в узком желобке чрезвычайно средневековой улицы. Из распахнутой двери жилища лился слабый свет неприятного оттенка, вдоль стены над нашими головами, благоухая тёплой сыростью, слегка колыхалось разнородное бельё. Мой спутник аккуратно перешагнул через мяч, не улыбнувшись женщине, приветливо растянувшей пергаментные губы, после чего вновь повторил: – Много тут было магазинов, Але‌кси, очень много… Портные, сапожники, механики, продавцы… Буквально в ста метрах от нас, по другую сторону линии, торговля кипит и по сей день. Там, на улице Эрму – некогда главной торговой улице Никосии, знаменитой своими лавками и мастерскими, – раскинулся совершенно придурошный «восточный» базар, заставленный лотками и вешалками с китайским и турецким барахлом. В удушающие и сводящие с ума объятия базара прохожий попадает сразу же за КПП «Ли́дра», после чего, с трудом приведя чувства в порядок, идёт, например, выбирать ткань для штор...