Михаил Калинин

* * * В моей прежней среде, когда речь заходила о том, во что человек верит, использовали слово «убеждения». «У него твердые убеждения». Была брошюра с занятиями для уже крестившихся в общине людей — «Глубокие убеждения». Сейчас я понимаю, что этот термин был не вполне корректным для того контекста, в который его погружали. Убеждения — от «убеждать», «убежден». Когда тебе высказывают некие соображения и приводят аргументы, с которыми ты соглашаешься и принимаешь эти соображения, соглашаясь взять их в свою жизнь. * * * Но в действительности никто из нас не согласился с тем, что услышал, благодаря силе аргументации, и никто не был крещен лишь потому, что его убедили в необходимости этого шага. Мы все увидели некую картину — людей, их отношения, атмосферу встреч, всю глубину и богатство смыслов, которые открывались через все, что мы видели и слышали, придя туда, куда были приглашены. Эта совокупная картина, этот образ, эта икона стали той движущей силой, что побудила каждого сказать сначала себе, а потом и другим: «Я хочу быть здесь. Хочу быть с ними. Хочу быть похожим на них. Хочу иметь такие же отношения с людьми. Хочу так же влиять на мир вокруг, как влияют они». Это были не убеждения, а сила воздействия явленного образа церкви. Пусть впоследствии выяснялось, что этот образ имел множественные изъяны, — суть дела от этого не менялась. * * * Собственно, убеждения, т. е. все то, что приобреталось как услышанные умозрительные положения, заключавшие в себе символ предложенной веры, ложились уже как нечто вторичное на этот первоначально усвоенный, чувственно постигаемый образ. Все дальнейшие внешние и внутренние движения происходили исключительно внутри него. И если человек уходил, то не потому, что утратил убеждения. Чем бы ни был вызван уход в каждом конкретном случае, глубинная причина, как правило, была одна — воспринятый когда-то образ утратил силу воздействия. Перестал быть живым.

* * * ПРЕПОДОБНЫЙ ИСААК СИРИН ОТВЕЧАЕТ почему Бог сразу не создал меня подобным серафиму? зачем погрузил в телесность чья тяжесть и сила поминутно накрывают с головой того, кто пытается идти по воде? ... потому что Он её любит — бренную, предназначенную уничтожению плоть мира сего ... но зачем Он создал меня разорванным между двух миров? ... чтоб ты, любитель поговорить о духовном учился любить телесность которую непостижимо любит Бог и тогда ты не окажешься тем нищим за которого будут просить из жалости к нему прежние пьяницы, блудники и наркоманы — художники, музыканты и поэты не успевшие за время своей жизни найти Бога но успевшие исповедать свою любовь к малой толике Его творения

* * * СДВИНУТЬ ГОРУ я не сдвину своей верой гору с места — сказал Смердяков, прочитавший Исаака Сирина — и вы тоже не сдвинете в этом он был прав лишь кто-нибудь из тех, кто скрывается в пустыне способен на такое ... я ничего не знаю о таинственной связи между погибающим миром и теми, кто удалился из него — но верю, что она есть ... и если меня спросят — сдвинул ли ты свою гору за все те десятилетия, что упорно думаешь о таинственной силе обещанной в евангелии? — отвечу — если и да, то самое большее на миллиметр ... и может быть, услышу однажды — значит, годы не прошли для тебя напрасно пустынники говорят что горы сдвигаются только так

* * * К. Победоносцев. Помню, что в советском учебнике литературы за девятый класс о нём там было коротко сказано что-то крайне несимпатичное. Реакционер. Нехороший человек. Простер совиные крыла над Россией. И была карикатура из какого-то "абличительного" издания того времени — злобный карлик в очках с большими ушами. Когда я прочёл в воспоминаниях Достоевского о том, как Победоносцев принимал его у себя в гостях, как горячо высказывал свои соображения насчет Братьев Карамазовых, как потом помогал ему надеть пальто и заботливо светил лампой, чтоб Достоевской не споткнулся на лестнице, спускаясь — возник совсем иной образ. Чисто по-человечески я вполне понимаю идею индульгенций. Для меня, например, индульгенцией является отношение человека к Достоевского и его творчеству. Если оно для человека ценно и важно — половину грехов я готов заранее ему простить.

* * * Не доезжая очередной станции, поезд остановился. Никто не обратил внимания — бывает. Постоит минуту-другую и дальше едет. Поезд стоит пять минут. Десять. В вагоне начинается легкое беспокойство. Звучит сообщение — "по техническим причинам поезд задерживается. Приносим свои извинения". Ничего не сказано о причинах и сколько будем стоять. Беспокойство нарастает. Ещё через несколько минут звучит сообщение — "охрана, в кабину машиниста!" В вагоне нарастает напряжение. Проводницу атакуют вопросами — что происходит? Я знаю не больше чем вы, отбивается та. Ещё спустя несколько минут новое сообщение — "скорая подъехала". И вскоре после этого поезд трогается. Видимо, одному из машинистов внезапно стало плохо и второй остановил состав и вызвал, скорую, а охранники помогали выносить. Такие истории я воспринимаю как уроки — не от людей, а от текущей реальности. У таких уроков нет какого-то единственно верного ответа или морали. Насколько моих сил хватит, настолько смогу из того что случилось что-то понять для себя. Пока поезд стоял, а пассажиры выдвигали свои версии происходящего, я молился и наблюдал. Было очень поучительно смотреть на сильных и серьезных мужчин, которые сновали по вагону взад и вперёд, и у всех на лицах читалась плохо скрываемая смесь растерянности, беспомощности и озлобленности. Мне еще раз внятно напомнили — этот мир нуждается в уверенности. Не в прагматичной уверенности, которая создаётся внешними инструментами. И не фанатичной уверенности, когда ты слеп и глух ко всему, что может поколебать твою картину происходящего. Мир нуждается в уверенности, которая чутка к обратной связи. Которая уязвима. И ещё я подумал, что пишу стихи, и что в них есть лирический герой. Но я сам не могу сформировать его особенности — никто не судья самому себе. Очень хочу надеяться, что у моего лирического героя есть это качество — уязвимая уверенность. * * * Соло скриптура было рождено отчаянием. Отчаяние было рождено разочарованием в человеке. Отчаявшемуся жизненно важно опереться на что-то надежное. Канонический текст Писания был гарантом этой надёжности. Сегодня он оставался таким же как вчера, и завтра с ним не происходило никаких изменений. Изменения могли происходить лишь в человеке, вызывая изменения в его толковании текста — но все толкования теперь надежно отделялись от буквы послания. Как сказал бы психоаналитик, соло скриптура — феномен, крайне интересный и важный материал о травме поколения. В данном случае эта травма лежит в религиозной области, но суть явления от этого не меняется. Вновь возвращаясь к антиномии идеологии и мифа, можно сказать, что постепенное подчинение разных областей церковной жизни той или иной идеологии, обслуживающей какую-то текущую нужду, перевело духовную болезнь церкви из хронической фазы в острую. Несостоятельность идеологических построений, их неспособность дать человеку то, что насыщает его глубокие запросы, привело к бунту. Но первое поколение бунтовщиков можно лишь искренне пожалеть. Они не могли осознать, что нельзя усилием воссоздать миф. Можно лишь родить новую идеологию, инвертную прежней.

В день памяти пророка Илии наткнулся в сети на репродукцию картины художницы Елены Черкасовой, изображающей вознесение Илии на огненной колеснице. Картина внезапно помогла сформулировать, чем икона отличается от любого изображения, которое ей не является, как бы внешне они не были похожи. Вот эта картина — см. выше справа —(сама по себе очень даже хорошая, как и остальные работы Черкасовой, талантливой художницы) — не икона. Почему? На иконах вознесения Илии, помимо его самого и колесницы, неизменно присутствует его ученик Елисей, который продолжил пророческое служение после взятия Илии на небо. На всех изображениях Елисей держится за плащ Илии. Хотя в Библии не сказано, что он держался за плащ. Но почему-то именно этот момент неизменно воспроизводят все иконописцы. Потому что икона — не иллюстрация текста. Это — церковная реакция на текст. В данном случае Елисей, который держится за плащ — самое важное послание изображения. Плащ — то, что соединяет два поколения Божьих людей. То, что становится символом. Илия уходит, но его плащ остается ученику. Не как магический крестраж, а как овеществлённое воплощение неразрывности традиции. «...явилась колесница огненная и кони огненные, и разлучили их обоих, и понесся Илия в вихре на небо. 12 Елисей же смотрел и воскликнул: отец мой, отец мой, колесница Израиля и конница его! И не видел его более. И схватил он одежды свои и разодрал их на две части. 13 И поднял милоть Илии, упавшую с него, и пошел назад, и стал на берегу Иордана; 14 и взял милоть Илии, упавшую с него, и ударил ею по воде, и сказал: где Господь, Бог Илии, — Он Самый? И ударил по воде, и она расступилась туда и сюда, и перешел Елисей. 15 И увидели его сыны пророков, которые в Иерихоне, издали, и сказали: опочил дух Илии на Елисее» ( 4Цар.2:11-15). Эта деталь, для внешнего человека совершенно непринципиальная, а если он при этом владеет матчастью, еще и неправильная к тому же («где написано, что он держался за плащ? зачем искажаете текст Писания?») — и есть опознавательный знак подлинной иконы.

*  *  * СУДЬЯ «не судите — и не будете судимы» — прочел проповедник и прокомментировал: «не суди» — потому что ты  не можешь  правильно судить своей оценкой ты надеваешь на другого рамки даже если надеваешь их мысленно — это видно со стороны в твоем взгляде ... я слушал его  и все во мне отвечало — «да!» — но продолжал судить других, не будучи в силах остановиться ... судью в себе нельзя заставить умолкнуть — но можно развернуть свой взгляд вовнутрь и стать не тем, кто спрашивает, а тем, кто отвечает на вопросы ... учиться не оставлять за собой последнее слово нелегко трезвись и бодрствуй — судья, ставший свидетелем привыкай сидеть молча сосредоточенно слушая все, о чем идет речь в зале суда не поддаваясь искушению произнести свой приговор — ни окружающим ни самому себе

* * * ДОМОЙ ВОЗВРАТА НЕТ «Вояджеры» летят уже полвека — сообщила популярная статья — но еще не покинули нашу систему ... они летят всю мою жизнь прошли орбиту Плутона миновали ледяные поля Койпера избежав столкновения с бесчисленными армиями каменных глыб достигли того рубежа где стихает солнечный ветер ... подобно им, ты можешь уйти не оглядываясь повторяя себе, что домой возврата нет — как говорил это первый из людей ушедший, чтоб не возвращаться ... домой возврата нет — но есть непостижимый путь и, возможно, удаляясь все дальше и дальше от места из которого началось странствие в один конец ты, сам не зная о том, не увеличиваешь а сокращаешь расстояние между тобой — и твоим настоящим домом

📖 Письма

* * * Хармс терпеть не мог детей. Но когда его уговорили писать для них, оказалось, что его «детские» стихи и проза — едва ли не самое лучшее из всего им написанного. Генрих Сапгир — это совсем другое время и другое поколение. Но и у него детские стихи — далеко не худшая часть. Режиссер В. Алеников не прошел мимо этих текстов, когда подбирал музыкальный ряд к своей дилогии про Петрова и Васечкина. И — да, все это, и песня, и фильмы Аленикова в целом — просто сплошной поток лирики. Чистой лирики, свободной от всего. Как и все детские фильмы последнего десятилетия Союза. Такое отчаянное цветение перед грозой.