Михаил Ковальчук. По-честному

Зарегистрировался на половинку триатлона в Сочи, которая будет 3 октября. 1,9 км плыть, 90 ехать, 21,1 бежать. На выходных писал план подготовки на ближайшие 13 недель, смотрел и анализировал предыдущие тренировки в 19-22 годах. И увидел комментарий моего тренера Jo Spindler перед стартом: «I know you can do faster, but I want it controlled». Знаю, что можешь быстрее, но хочу, чтобы было под контролем. Тогда мне было тяжело с этим, эмоции часто брали верх. Посмотрим как будет сейчас. Колено после травмы на горных лыжах требует, чтобы в бег я возвращался почти шагом и по цифрам я дальше от той формы, чем хотелось бы признавать. И всё равно я скучаю по тому движу. Тёмная вода перед стартом, небольшой мандраж в гидрокостюме, свисток, понеслась, первые двести метров, где все молотят руками по чужим головам. Транзитка, где от волнения не попадаешь ногой в велотуфлю, финишный створ и буря эмоций. Этого мне не хватало все эти годы. Но возвращаться так как было я не хочу. Тогда я выходил доказывать себе и окружающим. «Металл ломается, а люди нет» — я кричал и жил по этой фразе. Доказал. Дальше что? Теперь план другой, и он даже написан по-другому. Результат в минутах не цель. Цель — доплыть, доехать, добежать здоровым и обнять своих на финише. Тренировки утром, днем активная работа, вечера — семье. Если тренировка конкурирует с семьёй или бизнесом, то проигрывает тренировка. Раньше я бы назвал такой подход слабостью. Сейчас мне кажется, что это первый мой план, написанный по уму. Боюсь только одного: где-нибудь на десятом километре бега меня начнёт обгонять кто-то в яркой форме, и старый Миша внутри обязательно проснётся: ну что, потерпим? 😀

Несколько дней у меня этот пост писался, я удалял и правил, опять удалял и правил. Два дня назад, 21 июня, Егор Астахов выложил отрывки из нашего фильма «Триатлон — путь к себе». Именно в этот день три года назад была премьера в кинотеатре «Аврора» в Петербурге. Сидеть в тёмном зале и смотреть на себя на большом экране, в окружении массы людей — отдельное ощущение, к которому невозможно подготовиться. Пересматриваю фильм сегодня. Сижу, смотрю на человека на экране. Это я, только какой-то другой, и жизнь вокруг него другая. Я и раньше пересматривал его несколько раз, и часто со слезами. Пытался вернуть то, что осталось там, на экране. А туда уже не вернуться. И вот что странно: на самом деле я и не хочу возвращать то, что было. Эти три года стали для меня одними из самых тяжёлых. Кризис в отношениях, в спорте, в бизнесе. Выход нащупываю только сейчас. И ведь кризис был уже тогда. Я просто ещё не понимал этого. Сопротивлялся, хотел вернуть, как было. Но не мог. Тот, на экране, ещё не знает, что его ждёт. Я смотрю на него и хочу сказать: Миша, ты справишься. Он тогда верил, что «металл ломается, а люди нет», он выкрикнул эту фразу на финише первого дня Siberman, на чистых эмоциях. Тогда это было, наверное, больше похоже на браваду. Сейчас я чуть лучше понимаю, сколько за ней стоит. И при этом я рад, что эти три года оказались настоящей пересборкой. Не косметической, а до основания: себя, взгляда на спорт, на бизнес, на близких. Человек с экрана так бы не смог. Я смог, потому что меня хорошенько потрясло. Самое честное, что могу сказать про это чувство: ты горюешь по себе прежнему, к которому ни за что не захотел бы вернуться. Егор, я благодарен тебе за фильм, за то, что оставил на экране ту мою жизнь. И вот что хочу сказать: та жизнь была прекрасной. Яркой, на эмоциях, с дальними дистанциями и страданием на трассе, с новыми людьми и настоящей дружбой. Я жил взахлёб, и это было классное время. Я ни о чём из него не жалею и ничего не хочу оттуда вычеркнуть. Просто сейчас я в другом. Меньше суеты и гонки за следующим стартом, больше тишины и внимания к себе. Не лучше, чем тогда, и не хуже. Другое. Меня тянет строить. Брать пространство, на котором ничего нет, и делать так, чтобы на нам что-то жило. Тот азарт, что раньше я искал на трассе, теперь вот здесь, в новых проектах. И тянет вглубь. В близость, в отношения, мимо которых я столько лет проскакивал к следующему старту. Хочется нырнуть туда без остатка, не оставляя себе запасного выхода. А спорт никуда не делся. Хочется верить, что триатлон во мне останется навсегда, я ещё выйду на старты. Просто теперь это не про то, чтобы доказать, что я не ломаюсь. Другой теперь. Тише. Странно вышло: чтобы спокойно идти дальше, мне нужно было увидеть ту жизнь со стороны. Не в памяти, а вот так, на экране, отдельно от себя. Посмотреть на неё, сказать спасибо и не пытаться в неё вернуться. Если кто не смотрел, то это было так: https://youtu.be/43siSPMHo-U?si=LrugtwYPqSuMSlG6 PS. И да, хочется снять продолжение. Сказать недосказанное. Поделиться важным.

Мой друг и компаньон по Ладоге Дмитрий Гузеев guzeev_ultra снимал с очков Oakley Meta наше путешествие. Хочу поделиться несколькими роликами, чтобы передать атмосферу.

Стоим по пояс в Ладожском озере, смываем с себя пыль и пот от сотен километров дороги. Вода бодрящая, все ржут. Рядом такие же мокрые и довольные серьёзные мужчины и прекрасные девушки, разные по возрасту и роду занятий, бизнесмены и ученые, топ менеджеры и профессиональные спортсмены. И в этот момент совершенно не угадать, кто из нас кто. Каждый год мы так ездим вокруг Ладоги на шоссейных велосипедах. Четыре дня, 770 км, остановки в красивых местах. На велосипеде табель о рангах куда-то девается. Никто не вспоминает, кто он там в обычной жизни. Едешь, потеешь, терпишь, иногда мёрзнешь под дождём, часто шутишь на грани фола. Всё по-честному, без регалий и без пафоса. У нас есть уже свои традиции и своя культура. Белые джерси и белые носочки в хорошую погоду, купание в Свири и Ладоге, вечерние посиделки. Мемы и шутки, которые понятны только нам. Есть те, что повторяются каждый год, а есть каждый год новые. У нас небольшая группа 12-15 человек, закрытый клуб, который почти не меняется. Частенько я в этой компании не самый удобный попутчик. Привожу с собой годовой запас рабочего стресса, бывает ору и завожусь на ровном месте. И каждый раз удивляюсь, что меня принимают вот таким. Без счётов, без «а в прошлый раз ты…». Могут только удивиться, что «кричать ты начал раньше обычного, значит устал». Несколько дней, сотни километров ты крутишь педали с людьми, с которыми тебя вроде ничего и не связывает, кроме этой дороги. И почему-то именно это оказывается важнее всего. Не до конца понимаю, как это устроено. Может, когда ты мокрый и уставший, притворяться уже нечем и незачем. Знаю одно: эти дни вокруг Ладоги я выберу против любого форума с визитками. И следующий год мы обязательно поедем еще раз.

Шесть минут, без понедельников Про этот ежедневник я услышал на встрече с @BelonozhkoAleksandr на прошлой неделе. И Саша и ребята дали по нему позитивную обратную связь. Вчера, во вторник вечером, получил его с Ozon. Первая мысль была классическая: начну с понедельника. Тем более в четверг старт четырёхдневного велопутешествия вокруг Ладоги, и тащить с собой ещё и ежедневник вообще не хотелось. Но сегодня рано утром взял его в руки, полистал и поймал себя на простом желании: я хочу начать вести эти записи уже сейчас, в среду. Понравилась идея: утром три минуты: за что благодарен, что сдеалет день классным, какая положительная установка; вечером три минуты: что сделал хорошего для других, что могу завтра сделать лучше, какие хорошие вещи со мной случились. Хочу месяц честно поэкспериментировать: каждый день выписывать эти короткие ответы и через тридцать дней посмотреть, как это на меня повлияло. Не как «инструмент личностного роста», а как маленький ежедневный разговор с собой на шесть минут. Хочется маленьких действий, которые не требуют героизма. Есть ощущение, что записать три благодарности по силам даже после сложного дня. И если это поможет оставаться чуть более живым и внимательным к себе и другим, то игра стоит шести минут.

Читаем с девятилетней дочкой «Сахарный ребёнок» Ольги Громовой. Героине шесть лет. Она оказывается вместе с мамой в лагере за колючей проволокой, тянется к тюльпану за забором, и за это её бьют прикладом. Остаётся шрам, остаётся боль. И всё равно она как-то учится жить дальше. Мы когда дошли до этого места — не смогли читать дальше. Остановились, начали обсуждать. Я попробовал объяснить, каково это: быть маленькой и вдруг понять, что мир иногда бывает чудовищно несправедливым. Что наказать могут не за плохой поступок, а просто за то, что ты живая и любопытная. И что при этом у тебя всё равно остаётся мама, степь, небо, стихи и надежда. Потом спросил: а у неё бывает внутри так тяжело, что одной не разобраться? И мы вместе сформулировали простую вещь. Сначала человек правда думает сам. Но когда становится страшно и больно, можно прийти к тому, кому доверяешь. К маме, к папе, к близким. Попросить помощи не слабость. Это способ не утонуть. Хотя, если честно, тут я сам не до конца спокоен. Я очень хочу быть тем, к кому она придёт, когда ей будет плохо. Но не знаю наверняка, что в нужный момент окажусь рядом, а не отмахнусь, занятый своими делами. А ещё я поймал себя вот на чём. Настя просто не может уложить это в голове. Как ребёнка можно ударить прикладом. Что в голодные годы доходило до того, что соседи могли съесть чужого ребёнка. Для неё это никуда не помещается. Она живёт в мире, где такого не бывает. Я и сам не знаю, как тут правильно. С одной стороны, я только рад, что она не может это представить. Ради этого, по большому счёту, всё и делалось. С другой стороны, оберегая её от всего этого, я ведь закрываю её в каком-то пузыре. Где мир всегда добрый и безопасный. А мир бывает очень разным. И я не знаю, что лучше: дать ей подольше пожить в этом ощущении или понемногу показывать, что бывает и по-другому, пока я рядом и могу объяснить. Главный разговор в итоге вышел даже не про лагеря и не про историю. А про то, что когда мир бьёт по голове, в прямом смысле или в переносном, у человека всё равно остаётся выбор. Закрыться или держаться за своих. За тех, с кем можно молчать, плакать, читать вслух и спросить: «А мы доплывём?» и услышать в ответ: «Доплывём». Так что где-то между тюльпаном за проволокой и этим «доплывём» у нас с Настей вышла тихая договорённость. Если станет слишком тяжело, говорим друг другу. А книга просто повод, чтобы это прозвучало вслух. Если не читали — прочитайте вместе с детьми. Она местами непростая для восприятия, но того стоит. Мы дочитываем ее потихоньку.

Земля в Ленинградской области появилась у нас как инвестиция пять лет назад. Просто актив. Купили, начали разбираться с документами. А пока разбирались, я стал замечать, во что это всё превратилось за последние тридцать лет. Пустые коровники. С крыш уносили шифер и даже стены растаскивали по кирпичику. Поля заросли так, что уже не поймёшь, что здесь вообще когда-то росло. Было больно на это смотреть. Не в смысле «какая жалость», а прямо физически неприятно. Живое место, которое просто бросили умирать. И вот из этого ощущения, из желания дать этому запустению хоть какую-то жизнь, у нас появились овечки. Просто не могли смотреть на пустоту и ничего не делать. И вот теперь первые ягнята. Мы приехали с семьёй. Настя и Лика держали их на руках. Маленькие, тёплые, смотрят на тебя и совсем не понимают, что надо бояться. Стоял и думал — вот ради этого, наверное, мы сюда и пришли. Признаюсь, я нечасто бывал тут в последнее время, много дел, забот. Но сейчас хочется чаще. Просто после появления новой жизни, хочется держать в руках что-то живое и не думать ни о каких сметах и бюджетах. Есть мысль построить там небольшой дом и настоящую ферму, куда можно приезжать не на день, а пожить. Не только нам, а всем желающим. Но это пока дело будущего — экономическая ситуация сейчас не самая простая, и я это признаю честно. Сейчас особая нагрузка на нашу небольшую команду во главе с моим партнером Станиславом, которая тащит это несмотря на все сложности.

Сегодня 9 мая, но я думаю не про парад и не про салют, а про человека, которого никогда не видел. Моего прадеда звали Михаил. В честь него назвали меня. Он погиб в первые дни войны. Не в героическом бою, не в какой‑то легендарной операции. Их состав просто разбомбили по дороге на фронт. Я иногда пытаюсь представить, каким он был, этот простой архангельский парень. Как говорил, смеялся, злился. О чём думал, когда ехал туда, откуда уже не вернулся. У него, скорее всего, были свои планы, свои страхи, свои смешные привычки. Я его никогда не видел. Но ношу его имя. И это странное чувство, если честно. Как будто ты еще продолжаешь жизнь человека, который не успел прожить свою. Был другой Михаил, до меня. И почему‑то вспомнил об этом именно сегодня. Точную дату смерти его я не знаю. Есть имя. Есть обрывок семейной истории. Есть ощущение, что есть близкий человек, который жил до тебя и ты часть его, а он часть тебя. И есть ты, который просто сидит в своей реальности, в другой эпохе, и вдруг ловит себя на том, что разговаривает с человеком, которого никогда не встречал. И совсем не хочется превращать эту историю в «одну из миллионов», идти с фотографией на параде. Это моя история. Личная. Мой прадед Михаил. Которого разбомбили в первые дни войны по дороге на фронт. В честь которого меня назвали. И вот я живу дальше. Этот текст я скорее всего пишу уже для своих детей. Когда‑нибудь у меня будут внуки или правнуки, которые возможно будут носить моё имя. И, возможно, тоже будут вот так в какой‑то день сидеть и вспоминать меня. Просто захотелось это где‑то оставить. Чтобы кто‑то ещё, кроме меня, знал его по имени. С Днем Победы!