Будни русского пенсионера

Затмение Всё равно чувствую себя лохом и долбоёбом. Заплатить за четыре ночи в шато пять тысяч евро — и оказаться посланным нахуй из собственного, можно сказать, ресторана. Неприятно, хотя они-то здесь совершенно ни при чём. Предупреждали ведь: столик бронировать заранее. Я услышал — но утром, за завтраком, почему-то не настоял. Кто же знал, что сегодня затмение, народ соберётся смотреть на небо, ресторан забьют под завязку, и вечером нам останется либо потеть снаружи под палящим солнцем над сыром и нарезкой, либо идти домой. Затмение я не учёл. Значит, долбоёб всё-таки я. Теперь вместо бурраты с нектаринами и рыбы дня — давиться дома йогуртом и чаем. Особенно обидно почему-то за буррату: я уже успел её захотеть, представить и практически съесть. Ну да ладно. Долбоёб и долбоёб.

Я сидел под деревянной крышей. Крыша была рыжая, тяжёлая, прогретая солнцем; балки шли наискосок, будто кто-то давно уже решил за меня, куда должен смотреть человек, если он сел здесь не гулять, а думать. Передо мной была плитка. Красная, светлая, снова красная. На ней лежали пятна тени от деревьев. Дальше стояла лавка. У лавки остановился человек с велосипедом. Рядом женщина смотрела в телефон, возле неё была коляска и маленький ребёнок. Всё было правильно устроено: парк, тень, дети, колёса, зелень, воскресенье. Только внизу кадра торчал мой башмак. Он и выдавал, что это не открытка. Что здесь сидит не парк, а человек. И человек этот вместо того, чтобы думать о далёкой родине и положенной ей печали, смотрит на мирную лавку, на велосипед, на коляску — и думает совсем не о вечном. За что, собственно, этот счёт?

Дорогие друзья, уважаемые коллеги. С радостью в сердце сообщаю: мой роман «Зеркало нуля» наконец опубликован на ЛитРес. Теперь книга живёт отдельно от автора. Спасибо за внимание. Хороших вам выходных. https://www.litres.ru/74020581/

Роман «Зеркало Нуля» завершён. Но за его страницами осталась одна вещь, с которой мне совершенно не хочется расставаться. «Дольмен» не вошёл в финальный текст романа. И, наверное, правильно не вошёл: у него другое дыхание. Это самостоятельная новелла, очень милая моему сердцу. Прятать её в стол на долгие годы рука не поднимается. Пусть живёт здесь. В ней есть юг Франции, дорога, жара, соль на губах, виноград, древний камень и простое счастье быть вдвоём. Если этот текст принесёт кому-то из вас хотя бы часть того удовольствия, с которым я его писал, — для меня это будет настоящим счастьем. # Дольмен Август. Наше традиционное путешествие на автомобиле по югу Франции — вдвоём, без детей и без собаки. Такая роскошь бывает редко, поэтому я её ценю. Сижу на пассажирском сиденье. В салоне держится прохлада: из круглой решётки тянет ровной струёй. Снаружи — виноградные листья и горячий асфальт просёлочных дорог, будто камень разогрели и посыпали пылью. Солнце бьёт бликами в лобовое стекло и тут же гаснет в тени сосновых крон и конусов кипарисов. Пластик панели остаётся матовым, не успевает нагреться; ремень лежит сухо на ключице. Губы подсыхают — я провожу по ним языком и касаюсь пальцами холодного металла дверной ручки. Лёгкая музыка держит ритм, я дышу в такт. Она одной рукой поправляет волосы, вторая на руле, губы беззвучно двигаются в ритме песни. В поворотах я заранее упираюсь плечом; она подаёт воду, я пальцем щёлкаю температуру. Между куплетами слышен шорох шин. Её ладонь ложится на моё запястье, держится пару секунд и отпускает, возвращаясь на руль. — Какие красивые кипарисы, — говорит она. У дороги виноградник подходит почти вплотную. Я открываю дверь, и сухой воздух сразу ложится на лицо, как ткань. Пару шагов по крошке — и вот она, первая, сочная, зрелая, большая кисть чёрного винограда: тяжёлая, тёплая, с матовым налётом. Я срываю её одним движением, возвращаюсь в салон, и пальцы пахнут листьями. Протягиваю ей кисть. — Надеюсь, за это нас никто не осудит, любовь моя. У этого маршрута есть простые радости, которые не стыдно любить. Пляжи, где утром почти нет людей, но есть чайки и медузы, которых прибивает к берегу. Ты идёшь вдоль воды и пинаешь их носком, как резиновые мысли, выброшенные волной. Пляж ещё пустой. Воздух на кромке воды прохладный, соль на языке. Мы идём рядом, босиком; майки и сланцы болтаются в руках. Мокрый песок принимает следы чётко, будто ставит печать. Чайки ходят по полосе прибоя, как по чужой кухне, и время от времени вскрикивают в пустоту. У самой воды лежат медузы. Их прибило ночью: плоские, расплющенные, почти невидимые, пока не поймаешь взглядом тонкий блеск. Волна подползает, касается края и уходит, оставляя на песке тонкую плёнку. Она наклоняет голову, смотрит внимательнее и переставляет ногу на сухую полосу, будто выбирает траекторию по тонкой карте. Я иду вдоль линии прибоя и поддеваю одну босым носком. Нога делает короткий толчок, и холод воды ползёт вверх к щиколотке. Медуза не летит — скользит по мокрому песку, оставляя блестящую дорожку. Она видит это движение, отступает на сухой песок и прыскает со смеху — почти неслышно. Мне вдруг становится теплее. Не от солнца. Просто этот смешок идёт рядом, в том же ритме, что и шаг. Днём — морские гады. Открыл, съел, запил — и всё, жив. Вот и вся философия. И, главное, счастлив. 👇👇👇

Она сидела во дворике Palazzo Franchetti в голубом платье, держала маленькую вазу с розовым цветком и улыбалась так, будто всё утро Венеции на секунду собралось в этом жесте

Валенсия, если кому интересно, дорогие друзья мои и уважаемые коллеги

https://www.litres.ru/73592106/ Первая книжка, если кому интересно

пишу Зеркало-Нуля, дорогие друзья и уважаемые коллеги

Барселона. Почти четыре утра. Я вышел из дома и пошёл к Туро-парку — не за впечатлениями, а за тишиной. Ветер приятно охлаждал шею. На мне новый джемпер с раковиной святого Якова — знак пути: даже если ты никуда не идёшь, ты всё равно несёшь на груди напоминание, что в мире есть дорога, а не только круг. У Blue Night — ночного узла моей улицы, где свет всегда упрямее сна, — случилась короткая сценка. Молодой итальянец просил таксиста привезти кокаин. Таксист отказал. Итальянец удивился, будто город обязан совпадать с его прошлым. Ночь любит рушить мифы одним «нет». Дальше я увидел двух молодых — одеты почти одинаково, будто близнецы, но не близнецы. Похожи на англичан: сдержанные даже в ночи. Они говорили о своём, а я прошёл мимо, отметив только главное: знакомство часто начинается не словами, а пересечением взгляда — на секунду, без обещаний. На тротуаре лежало упавшее дерево в квадратном горшке, под вывеской «TRANSIT». Я поднял его и поставил обратно. Горшок тяжёлый, земля осыпалась, листья пахли живым. Мир не стал лучше, но одно дерево снова стояло. Иногда путь — это не километры. Иногда путь — это вернуть вертикаль. Я дошёл до лавочки у фонтана, рядом с монументом музыки, и сел. По площади проходили группы молодёжи — разные лица, разные шаги, разные цели, которые мне не нужно угадывать. Я слушал парк. Парк, где круглосуочно птичий хор=-разноголосие. Я не орнитолог, чтобы различать каждого по имени, но многоголосие слышу прекрасно: птичья какофония без паспортов и справок. И тут же — металл. Мусорная машина в три с лишним ночи. В голове это звучало как созвучие несозвучного: либо птицы, либо железо. Мозг привык к чистым слоям, а не к смешиванию живого и гидравлики в один нерв. Я дождался — тишина почти пришла, машина отъехала… и тут же начала снова, всего в пятидесяти метрах, у следующего дома. Даже адрес оказался ночной шуткой: один и тот же номер «13» по двум улицам. А я хотел не философии — просто тишины. Тогда я пошёл вокруг парка, по задней, самой тихой стороне нашей зоны. Мне привычнее слушать птиц на ходу: как в лесу в центре города — не ждать тишину, а находить её. Машины, наконец, перестали метаться туда-сюда. Такси ещё кружили — искали клиентов. А я шёл не за людьми. Я шёл за паузой между звуками. Пять утра. Мой любимый угол в зале, кресло напротив окна. Внизу — Туро-парк. На подоконнике горит свеча REPLICA “By the Fireplace”. Я ем recuit de drap de cabra — нежнейшую козлиную сыворотку, каталанское фермерское ремесло, почти десерт. За окном — Туро-парк, памятник музыке, Тибидабо. Мне не хватает мёда — простая нехватка, почти счастье: её легко исправить. Схожу в магазин. Вернусь. И буду есть сыр с мёдом, смотреть на Тибидабо и ждать рассвет над горой.

Время. @MonsterUdo Илья пишет: по фото аватар сделали, завтра Влад проверит, пришлёт ссылку. И я снова ловлю себя на привычке человека, который вроде бы строит продукты, а на деле всё время строит мостик между собой и очередным «ну вот-вот, уже почти». Я придумал это нейронами, оплатил это деньгами, которые мне дороги ровно потому, что они мои, и каждый раз прошу Илью Удовиченко, дорогого друга, об одном и том же: посмотри первым. Ты лев, а я трус с одним глазом и последним нервом, который не хочет умирать за чужую небрежность. Скажи честно: есть риск поднять мой индекс стресса или можно открывать. Потому что бесплатный «коммерческий релиз» — это такая особая жанровая штука: денег не берут, но расплата всё равно есть. Нервами. И да, бесплатность иногда благо. Чем больше людей посмотрит, тем меньше шансов, что меня будут гладить по голове словами «нормально» и «почти». Пусть скажут правду. В глаза. Тогда я хотя бы пойму, кто на этот раз мудак и почему судьба опять поставила меня в один ряд с идиотами, где, если честно, я тоже прописан по умолчанию. Жду отмашки. Потом посмотрю.

https://www.youtube.com/watch?v=YLvUJxsONz4

Тамара Ивановна Шаулова (Хрипко) 9 сентября 1940 — 20 февраля 2026 Сегодня умерла моя мама — Тамара Ивановна Шаулова (в девичестве Хрипко). Об этом официально сообщаю я, её единственный сын. Она родилась 9 сентября 1940 года в городе Никополь в семье Ивана Петровича Хрипки, инженера ДнепроГЭС. Её детство началось войной. Она рано осталась сиротой. Но её жизнь не стала историей сломленного человека — она стала историей силы. Её воспитала тётя — Екатерина Петровна, благодаря которой она выжила в тяжёлые годы. Она прошла через лишения, голод, одиночество — и выстояла. Она начала работать на заводе в отделе технического контроля, училась в вечернем техникуме. В 1964 году вышла замуж. В 1969 году родился я. Позже наша семья переехала в Ростовскую область, в студенческий кампус Донского сельскохозяйственного института. Мама сначала работала лаборантом, затем стала учителем. В 35 лет она поступила в педагогический институт и окончила его заочно. Она преподавала черчение и рисование. Выпускала лучших чертёжников Новочеркасска. Учила детей видеть форму, мыслить пространством, понимать точность линии. После уроков я сидел в её кабинете и чертил детали в разных проекциях. Так я научился крутить в уме формы, соединять системы, проектировать. Это её школа — и я живу этой школой до сих пор. Она открыла мне мир живописи — Рембрандта, Микеланджело, Пикассо, Дали, французских импрессионистов. Она учила не бояться делать. Говорила: ошибаться можно — врать нельзя. Всё, что можно представить, можно сделать. Отец научил меня любить музыку. Мама научила строить мир. В понедельник, за несколько дней до её смерти, у нас состоялся разговор о моей фамилии. По законам Испании в имени соединяются фамилии отца и матери. Она одобрила моё решение носить и фамилию её рода — Хрипко. Для меня это важно. Она прожила долгую жизнь — 85 лет, 5 месяцев и 11 дней. Она была старшей женщиной нашего рода. Она была человеком труда и достоинства. Сегодня её день. Я скорблю. И благодарю её за жизнь, которую она мне дала — и за смысл, которым её наполнила. Лазарь Шаулов

Не к утру будет сказано, дорогие друзья мои и уважаемые коллеги, но всё-таки скажу. Есть мерзкая привычка нашего времени: делать видимость, будто англо-американская культурная травма — это всемирный закон, а остальные языки обязаны строиться смирно и каяться. Давайте посмотрим на фарс, когда русскому слову негр, пришедшему к нам через латынь и французский, приклеивают английскую вину и торжественно объявляют русскую норму «неправильной». Это не уважение. Это языковое доминирование, культурная дрессировка и самый что ни есть колониализм. В ядре русского употребления слово негр исторически и сегодня остаётся описательным: в нашем языке нет собственного опыта массового рабства и сегрегации по цвету кожи — чтобы это слово работало как клеймо и плеть. Коннотация — это память практики, а не переводной приговор. В англо-американском мире иначе: там слово негр стало жестом власти сверху вниз — отсюда табу. Их травму и их запрет можно понимать и уважать. Но из этого не следует, что их норма должна перепрошивать наш русский язык. Граница простая. Уважение — это такт в чужой аудитории: выбираешь другую лексику, чтобы не хамить. Но дальше начинается другое: когда чужую норму навязывают как универсальную, а твою объявляют «неправильной», — это уже унижение и колониальная практика. А самоуничижение — это когда ты сам это принимаешь и начинаешь переписывать свой язык как провинившийся ученик. Хочешь уважать чужую культуру — уважай. Но не превращай уважение в покаяние. Язык — это суверенитет смысла. И капитулировать перед импортированным шумом мы не обязаны. Спасибо за внимание.

Немного Австралии, если кому интересно

Добрый день, дорогие друзья мои и уважаемые коллеги, пришло время рассказать вам об аборигенах Австралии — коренных жителях пятого континента, обнаруженных капитаном Куком в 1770 году в состоянии первобытно-общинного уклада. На момент этой встречи численность коренного населения, по оценке антропологов, — от 500 тыс. до чуть более 1 млн человек, которых Джеймс Кук с сотоварищами, если и признавали за людей, то, скажем так, в состоянии дикости: «они ходят совершенно голыми — и мужчины, и женщины — без какого бы то ни было одеяния… Даже женщины не прикрывают своих интимных мест». Тем не менее отметим: моряк заметил, что, хотя некоторым они могут показаться «самыми жалкими людьми на Земле», на самом деле они «куда счастливее нас, европейцев». О чём думал капитан, записывая это в бортовой журнал, — я не знаю. Может быть, по зову природы и святых писаний (где, как известно, велено «плодиться и размножаться»), он и сам мечтал бегать голым по джунглям, совокупляясь с местными самками. А может, думал о другом: о мире, где нет начальства, нет отчётности и нет того, что мы называем «контролем». Не знаю. Знаю только одно: через век коренного населения стало более чем в десять раз меньше. Антрополог Дробышевский называет цифру 30 000, Национальный музей Австралии говорит о 93 000 коренных жителей в 1901 году. Вы спросите меня: что случилось? Почему учёные фиксируют стремительную депопуляцию аборигенов? Я задал этот вопрос Станиславу Владимировичу, и он ответил без украшений: физическое уничтожение белыми колонистами; эпидемии, принесённые Европой, от которых у местных не было иммунитета; алкоголизм — болезнь, занесённая европейской культурой, без выработанной веками защиты. Я полез в источники — и оказалось хуже. Потому что у колониальной истории есть одно красивое слово: фронтир. На языке литературы — «граница цивилизации». На языке жизни — край, где закон существует на бумаге, а действительность — в стволе. Там не спорят. Там «решают вопрос». Там землю «осваивают» так же, как чистят поле от сорняка. И быстро аборигены в этой логике становятся не людьми, а помехой. Фауной, мешающей пашне, стадам и спокойному сну фермера. Помеху не убеждают. Её устраняют. Дальше включается государственная машина. Не обязательно парламент. Иногда достаточно полиции. И тут начинается магия языка. В отчётах редко пишут «расстреляли». Пишут аккуратно: disperse — «разогнать». Разогнать лагерь. Разогнать «эту группу». Слово мягкое, почти канцелярское. А за ним — выстрелы. Иногда залп. Иногда погоня. И всегда — контрольный выстрел в саму идею, что эти люди имеют право жить на этой земле. Потом появляется то, что делает всё окончательно нечеловеческим: трофей. Когда труп превращают в «доказательство работы». Когда начинают коллекционировать уши, прибивая их гвоздями к стенам домов, как отчёт об охотничьей доблести. Когда отрезают жертвам головы и хранят их как сувениры. Это уже не просто убийство. Это охота, где «дичь» — человек. И у мерзости был спрос. Не только на фронтире. В Европе — в музеях, кабинетах, «научных коллекциях». Черепа, кости, «экземпляры». Цивилизация, которая читает проповеди о морали, способна держать чужие останки как предмет интерьера — и даже гордиться этим. Не стесняясь показывать аборигенов в зоопарках. И ещё: убивают не только телами — убивают народ уничтожением культурного кода, геноцидом языка, разрывом поколений. Детей австралийских аборигенов забирали «для их же блага»: в миссии, приюты, учреждения. Тысячами. Кто-то умирал там тихо, без залпов. Кто-то выживал — но терял язык, семью, память. И возвращался уже другим человеком, без корней. Так народ исчезает не только в земле, но и в самом себе. Вот почему цифры падают не только от пули и оспы. Депопуляция по австралийски— это когда совпадает всё сразу: насилие, болезни, алкоголь и государственная «норма», прикрытая словами вроде «порядок» и «разогнать».

Короткая остановка в Шанхае, если кому интересно