instance a

2/2 В общем, дело это занимательное, работать так можно бесконечно. Но зачастую наш субъект – как правило, не лишенный интеллектуальности и всевозможных добродетелей – сталкивается с моментом, когда убедительный и правильный вывод уже сделан, а деструктивная связь все-таки привлекает больше, чем любая другая система отношений, из подобных выводов произрастающая. Все работает ровно до тех пор, пока мы продолжаем верить, что благо – это благо такое, как оно есть. То бишь в ту непротиворечивую рамку, сканвордную сеточку, которую нам одолжил вместе с набором заданий кпт-специалист. Аналитик, в свою очередь, заинтересован не в прояснении того, почему субъект ошибается на свой счет, но в том, что именно означает для него это повторяющееся унижение. Почему субъект стремится к взаимодействию, в котором пренебрежение оказывается необходимой частью конструкции. В случае, если система зиждется на противоречии, она может быть напряжена, заряжена, но при этом чрезвычайно устойчива. В основе такой системы могло бы лежать представление об особого рода благе, которое не распознается таковым именно в силу своего глубоко противоречивого характера. Действительно ли женщина держится за жестокого партнера только потому, что считает себя недостойной альтернативы? Или, быть может, потому что сама боль начинает функционировать как означающее? Исходя из этого предположения, мы могли бы читать боль не как один лишь негативный раздражитель, но как означающее, уже вписанное в определенную, имеющуюся еще до прихода в анализ сеть отношений. Тогда боль действует прежде всего как сигнал о чем-то, к чему субъект, собственно, тянется. В сущности, саму сеть таких связей анализу еще только предстоит если не расшифровать полностью, то хотя бы некоторое время понаблюдать в динамике. Если же сам Лакан описывает симптом через структуру, то разрозненные означающие симптома не являются разрозненными в буквальном смысле. Иначе они вообще не были бы означающими. Они уже вписаны в некоторую рамку и занимают определенные места – с чем, собственно, смутно о том догадываясь, перед аналитиком и оказываются.

1/2 Статья появляется на портале вместе с комментарием Евгении Коноревой, достаточно точно передающим положение дел в психоаналитических сообществах, а именно тот разрыв, который существует между практикой анализа и его теорией. Евгения проясняет: Известно, что субъект, вступающий в анализ, приносит в своей речи разрозненные означающие своего симптома и ожидает, что аналитик предоставит ему ту самую сетку, в которой эти элементы каким-то образом совпадут. Анализант жаждет параноидального скачка к определенности — он хочет, чтобы анализ сработал как сканворд, выдав финальный, непротиворечивый ответ, который снял бы его тревогу. Но аналитический акт как раз состоит в том, чтобы не позволить субъекту собрать свой симптом в успокоительный параноидальный ребус, и, надо сказать, аналитики об этом оказываются худо-бедно осведомлены. Более того, зачастую именно эта удивительная операция по разочаровыванию современного субъекта в его пленительной мечте о наличии какой-то предельной истины (как минимум истины его собственной) является предметом профессиональной гордости психоаналитика. Этот абзац среди прочих требует прицельного внимания, потому как полагается, что анализант приходит за тем, чтобы собственную свою паранауку изобрести. Речь идет о стремлении собрать такую сеть представлений, в которой все сойдется, в которой все ориентиры есть, а до желаемого рукой подать, ведь карта отлично расчерчена. С этим также сложно не согласиться, далее мы лишь чуть подробнее остановимся на этом моменте. Итак, анализант действительно зачастую хотел бы, чтобы симптом оказался сканвордом. Чтобы существовала фигура, рамка, в которую наконец можно вписать недостающее слово. Важно при этом, чтобы рамка была не абы какой, но правильной, где все сходится, – чтобы была именно такая, какая нужна. Но тогда возникает другой вопрос: если анализант действительно жаждет именно это, почему он вообще в психоанализе оказывается? Что мешает достичь желаемого, например, в кпт-подходе, о преимуществах которого перед анализом мы иной раз слышим с едва ли не с миссионерским энтузиазмом? Когнитивно-поведенческая терапия делает ставку на логику, аргументацию, последовательный вывод, сухую в своем остатке эмпирику. В частности, закон исключенного третьего работает там просто прекрасно. Рассмотрим это на примере высказывания, отсылающего к одному из наиболее частых сюжетов женского анализа: «Общение с партнером причиняет боль, он обращается со мной не как с равной. Не уверена достойна ли я в самом деле любви и уважительного отношения». В кпт и смежных подходах подобная проблема в основном прорабатывается через поиск фактов, опровергающих исходное убеждение, подкрепление позитивным опытом и формирование альтернативной интерпретации. Субъект постепенно, подобно тому, как описывает этот процесс Елена в своей статье, приходит к выводам, к которым нужно прийти. «Автоматизация» означает, что есть некоторые правила диалога или дискурса, согласно которым он развивается самостоятельно и дает предсказуемый результат. «До некоторой степени» означает, что в диалог все равно вовлечены специфические контексты, обращение к которым требует позиции субъекта: хотя в диалогах Сократа речь будто бы все время идет об общеизвестных фактах, об универсальных истинах, на самом деле происходит обращение к повседневному знанию, которое есть у обоих собеседников. Имея в распоряжении достаточно эмпирических данных, без труда доказывается, что субъект является даже более чем достойным партнером, прекрасным человеком, имеющим все шансы на любовь, уважение и что бы то ни было еще. В более же продвинутой версии – не без козыря в рукаве – всегда не лишним оказывается припомнить, что людей любят не за их объективные достоинства, а просто за то, какие они есть. Достаточно просто накрепко в этом удостовериться – и тягу к сложным разрушительным отношениям как рукой сняло. Из любой мутной воды выйти с кпт-тетрадью совершенно сухим – не задача.

В статье Елены Вивич «Аллагматика сканворда» последовательно и подробно раскрываются механизмы производства истинностных значений в процессе решения головоломки. В ходе такого раскрытия речь идет о ключах, функционирующих как вопросы, хотя и не всегда совпадающих с ними синтаксически, о наборе подходящих слов как о потенциальностях системы, о сетке сканворда как системе структурных ограничений, задающих область допустимых ответов. Елена пишет также об аналогиях, связывающих разные контексты, и об уникальных структурах, которые, будучи связаны через такие аналогии, могут ошибочно производить впечатление сходных. Тогда же аналогия, хотя и не лишена зачастую убедительности, оттеняет самим своим появлением различия, которые могут быть структурам свойственны. Такие отношения независимы от отдельных терминов и элементов структур (например, от объектов и связей между объектами), поэтому операции могут переноситься по аналогии из системы в систему. При этом аналогия операций не подразумевает сходства структур. Если наблюдается переход операции в структуру, он называется модуляцией, тогда как переход структуры в операцию — демодуляцией. Так, если проведена аналогия, мы рассматриваем структуры из презумпции их сходства, зачастую без проработки этого момента. Елена предостерегает от такого заблуждения, так как ряд значительных элементов и факторов, определяющих для структуры, может остаться неучтенным. Статья впечатляет не только последовательностью и внимательностью, чуткостью к материалу, но и яркостью неожиданного индуктивного вывода в конце. Эпатаж ее жеста отмерен буквально одним абзацем, в котором она проводит аналогию между инсайтом при решении головоломки и воспроизводящимися инсайтами в параноидальной паранауке. Скачок к определенности, который совершает сканворд, напоминает параноидальное «озарение», когда внезапно проявившиеся связи между внешне не связанными явлениями складываются в картину. Когерентность фигуры сама по себе заставляет верить в эту фигуру: дело не столько в отдельных элементах, которые ее составляют, сколько в симметрии и складности фигуры целиком. Параноидальная картина (например, рисуемая теорией заговора) запоминается и вызывает доверие за счет того, что «истина» открывается внезапно и в целостности. Фигура замыкается на себя таким образом, что мысль блуждает по ней, не в состоянии выйти за ее пределы. Но важно понимать, что заполненный сканворд никакой параноидальной картины не предлагает, он только эксплуатирует сам принцип скачка к определенности, из-за чего имеет обучающий эффект. Это говорит о том, что параноидальный скачок принципиально автоматизируем, то есть это типовой жест. И можно видеть, что любые параноидальные паранаучные теории также являются типовыми: они строятся по одному и тому же принципу. Подобные гештальты могли бы оказаться проявлением трансгрессии в языке и культуре. Абзац содержит переход от описания аналогических соответствий к более сильному предположению о структурной сопоставимости. Так как сам такой переход остается за скобками, не получает акцента, возникает впечатление своеобразного скачка истинности, при котором интерпретация начинает подтверждать рамку, внутри которой она была образована. Вместе с тем остается вопросом, следует ли считать такой эффект таким же последовательным логичным переходом или предположением, производным по тому же описанному принципу, что и паранаучные истины, воспринимаемые в качестве истин из-за когерентности фигуре.

Марксист, ты желаешь пойти к наукам буржуазного общества? — Так возьми с собой плётку критики! Пройдёмся этой плёткой — для примера — хотя бы по тому же психоанализу.

Здесь излагаю более развернуто, что не удалось затронуть на записи.

Отправной точкой для обсуждения окажется ставший уже привычным разговор о том, является ли психоанализ наукой. Накануне дня космонавтики и в преддверии дня рождения Мэтра некие мы встретились, чтобы занять слушателя чем-то, что начинается именно так.

3/3 Если же мы последуем в этой метафоре до самого конца, – полное замыкание, как и полная автономия, ведет к обнулению сопротивления. Это может означать лишь психический распад или иначе психоз. Нулевой проводник способен пропускать ток без всяких потерь. Однако именно сопротивление является главным маркером, принципиальным условием желания. Оно конституирует его, опять же, будучи ему имманентным. Если убрать сопротивление, цепь замкнется сама на себя, ток будет циркулировать без какой-либо разности потенциалов. Это и есть смерть желания – дискурс Другого становится плоть от плоти дискурсом субъекта, ему принципиально не достает точек пристежки, уравновешивающих грузиков, о которых говорит Лакан в третьем семинаре. Поле желания, как желания Другого, замыкает индукцию на себя. Отсюда галлюцинации, бред, то же что вихри и перебои в неисправном контуре. Невротический маховик раскручивается совсем иным способом. Постоянная циркуляция энергии в замкнутом контуре без внешнего источника ведет к ее рассеиванию в виде тепла. Эта мысль могла бы быть органичной и соответственной идее Фрейда о моменте преодоления невроза, как о событии, после которого высвобождается психическая энергия, становясь реальной витальной силой. С этого момента она используется для решения насущных задач, тогда как ранее она же уходила на поддержание внутренних апорий, воспроизводство наслаждения, а часть ее просто рассеивалась в виде сопутствующей тревоги. Из этой же иллюстрации проистекает ответ на вопрос о связи наслаждения и влечения к смерти. Хотя и открытые системы гниют с головы не реже закрытых, тем не менее, энергия в открытой расходуется на развитие и адаптацию, подладку к несовершенствам внешнего. Замкнутые, в свою очередь, существуют лишь для того, чтобы обороняться, поддерживать свою замкнутость. Для финала такого аппарата закономерна диссипация как собственное угасание и медленное исчезновение. Если в первом случае влечение к смерти связано с риском реальной встречи, как борьбой и внешним конфликтом, то во втором мы имеем дело с неспешным, но неотвратимым рассеиванием. Другими словами, это утверждение смерти как изначально заданного и конечного смысла.

2/3 Схожие процессы наблюдаются в работе невротического механизма. Динамику невроза можно представить как поиск способов замыкания цепи на себя с контролируемым источником питания. Иными словами, желание другого упраздняется в его автономии, выводится за скобки, ради поддержания самого важного – собственного наслаждения. Наслаждение субъекта рисуется чем-то таким, что одновременно стимулирует циркуляцию потока и сохраняет поле, оно является причиной и свидетельством движения энергии внутри цепи. И тем не менее, ради справедливости, поддержание таких процессов – это только полбеды, как правило речь идет о степенном их усилении. Именно потому в стремлении упразднить желание другого, невротик все же держится где-то поблизости к нему, в надежде положенную ему прибавку урвать. Разве что удержать такую позицию непросто: желание требует автономии, признания, легитимизации, из чего для невротика выводится ряд принципиально нежелательных следствий, вплоть до кастрации, осознания себя в качестве не-фаллоса, в общем не самые привлекательные перспективы. Чтобы оставаться в стороне от подобных вещей, желание в другом должно быть вычеркнуто, а он сам низведен до объекта. Иначе говоря, контакт этот наполняется противоречием, где сталкиваются две интенции – подключения к питательному полю и поддержанию собственной устойчивости. Цепь демонстрирует в таком случае способность к мутации, самооснащению трансформаторами и резисторами. Они сдерживают риски индукционных скачков, тогда как энергия внешнего поля по-прежнему безопасно извлекается и задействуется. Такая система не генерирует собственный ток, но ищет способы подчинить другое поле. Энергия в этом случае направляется на изменения лишь в русле, в котором сам механизм ее работы остается ориентирован на поддержание себя самой. Возвращаясь к сути вопроса, такая самозамкнутая система существует ради воспроизводства наслаждения. Приток энергии, который она извлекает из этого безопасного подключения, полностью расходуется на процессы сохранения без намека на истинную трансформацию, как если бы та была противопоставлена дурной.

1/3 Для разнообразия пока не будем сетовать на воображаемое метафор и бранить всеядность психоанализа. Здесь, после небольшого перерыва, не помешает разминка без нарочитой серьезности. Так, в психоаналитических беседах нередко прослеживается лексика из электродинамической отрасли. Об электроэнергии в психоанализе действительно говорят немало, но речь о ней чаще заходит в связи с гидроэнергетикой. Мы же в качестве небольшого упражнения возьмем для разбора процессы волновых потоков, электронной цепи. Индукция – это возбуждение электрического тока в проводнике при движении его в магнитном поле или изменении этого поля вокруг него. Индукция на нашем поприще представляет процесс, в котором влечение лишь зарождается, тогда как индуцированный ток можно было бы помыслить в качестве энергии влечения, то есть особыми колебаниями внутри заряженного поля. Объект влечения в таком случае – причина образования разности потенциалов, направляющая течение энергетических потоков. Хотя законом Ленца не удивить и школьника, мы в нем читаем интригующее правило. В соответствии с ним, индуцированный ток не только возбуждается в контуре, но и всегда направлен так, чтобы противодействовать причине своего возникновения. Электрическая энергия сама по себе, как разность потенциалов, требует замыкания цепи. Ток внутри нее стремится к разрядке. Но в реальных цепях любые витки и катушки обладают индуктивностью, препятствующей резким изменениям тока. Индуктивность, таким образом, воплощает меру инерции или, иначе говоря, сопротивления. На этом этапе связь с представлением психического аппарата становится все более прозрачной, он в этом ряду то же, что электрическая цепь. Закономерно желание занимает место электромагнитного поля, реагирующего на любые колебания, привносимые в это поле извне; таковыми являются свидетельства присутствия инакового желания другого. Следуя этой логике, электромагнитное поле, хотя и непосредственно сплетается с цепью, но также, как и желание, не является чем-то строго очерченным, локализованным. Здесь же наслаждение другого, будучи самым достоверным свидетельством упомянутого присутствия, способно породить особый резонанс, вплоть до значительной дестабилизации, где энергия, индуцированная в поле, способна проявиться внутри цепи в полную свою мощь.

В конечном счете может оказаться ироничным, что при всей щепетильности работы с текстом и намерении точно передать мысль, это не приводит к солидарности с очерченной позицией. И все же такое погружение в очередной раз не обходится без любви, особой нежности и трепетности в обращении с языком Д/другого в попытке его понять. Но, как это обычно и бывает, вопрос в итоге отходит к этическим позициям и любовь обретает иную форму, обнаруживается в соотношении с истиной этого другого, как его инаковостью. Это отношение не к желанию, но отношение к способам обхождения с желанием. В дальнейшем мы вернемся к вопросу о связи деконструкции и психоанализа в несколько иной модальности. Здесь оставлю исходник, если захочется посмотреть оригинальный текст.

Выше - ссылка на первый опыт переводческой работы. Здесь найдется уже небольшой комментарий от меня. Важно сделать оговорку, что размышления в видео не являются тем, ради чего глава была взята в перевод, они скорее имеют место в качестве побочного продукта и представляют только общие заметки к некоторым пунктам. Будет лучше, если запись не будет предвосхищать главу, но станет послесловием к ней. Потому я предлагаю на этих словах покончить с введением и вернуться уже после погружения в отрывок из L’imitation des Moderns Филиппа Лаку-Лабарта. Да простят анализанты и прочие птички фон и качество звука в видео, я выбрала быть счастливой..

Филипп Лаку-Лабарт возвращается к известному греческому мифу, чтобы показать, какую роль играет воля субъекта в ситуации, от начала и до конца определенной операторами необратимости, неотвратимости, неразрешимости. Лабарт усматривает субъектность там, где обреченный Эдип, упорствуя в своем устремлении к знанию, обнаруживает преступника в своем лице, но вместе с тем честно и праведно принимает последствия преступления, в котором повинен лишь по воле рока и в силу собственного невежества. В некотором смысле это обстоятельство уже содержит в себе неразрешимый парадокс, но вместе с тем не единственный. Отсюда мы узнаем, что бывает вина без вины и воля в условиях ее невозможности, исключенности. Таким образом, по мысли Лабарта можно выделить три такта, где есть пророчество, его воплощение, а также воля в принятии последствий своего, если не желания-как-такового, то желания-знать. Однако, как мы знаем из психоанализа, с желанием-знать никогда не бывает все просто, вплоть до того, что его по-просту не существует.

Интересно в этом смысле рассмотреть психоанализ как одну из форм такой процессуальной философии, или даже актуальнее — не-философии, которая не реагирует тревогой на вскрытую в ней проблематику именно потому, что находится в смещении по отношению к самому вопросу об истине, понимая ее несколько иначе, нежели в духе априорно синтетического. Так, психоанализ действительно находится в подвешенном состоянии по отношению ко всякой истине, до конца не определяя себя в качестве эпистемологической рамки, оставляя зазор и даже собирая себя исходя из логики этого зазора. Так, страдающий от рождения диплопией, он схватывает оба уровня собственного эффекта и отбрасывает всякую аксиоматику, кроме той, что подводит к вопросу об истине желания. Анализ прокладывает себе путь, проскальзывая от концепта к концепту, как нечто нефиксированное, огибающее вопрос о себе самом. Так, например, истину внутри эпистемологического аппарата можно представить в качестве осевого скелета, который он должен в работе задействовать. Но психоанализ совершает подладку принципов организации своей конституции под цели, для которых она предназначена. Он слагает себя по модели без несущих костей, оставляя себе только хрящи и предельную подвижность суставов, чтобы оказаться способным безболезненно проникнуть в любую, даже самую захудалую эпистемологию, и нащупать ту истину, которая была причиной ее зачатия и конститутивных особенностей, проистекающих из его условий. Здесь же мы ясно усматриваем аналогию устройства аналитической теории в виде внутренней восьмерки, где собственно эпистемология является также и тем, что анализант предъявляет или же только конструирует во время анализа. Можно даже предположить, что витьеватый язык, жонглирование терминами, заигрывание с философией и заимствование интеллектуальных приемов оказывается тем, что и создает нечто вроде иллюзии полноты, непротиворечивости, потентности к вынесению окончательного суждения и прочее. Но, как уже было сказано, в самой сути своей анализ отказывается от обладания костями, так как признает их вредность для своей практики. Так в конечном итоге сам анализ образуется вокруг некоторой пустоты, помещая ее в центр своей теории, как то, вокруг чего образуется само желание. Здесь же мы узнаем нехватку не только в качестве интересного слова, но системообразующего принципа, на признание которого нанизывается этическое измерение, находящее свое отражение как в кабинете, так и в дискурсивных практиках за его пределами. Та же аналитическая теория ставит вопрос об этом как о наслаждении смыслом. Наверное, наиболее полной, развитой формой такового будет целая система устойчивых, взаимонепротиворечивых суждений. Таким образом, наслаждение от ее применения будет мыслиться как фаллическое, где не-оппонент субъекта анализа настаивает на безупречности предложенного концепта. Подлинно аналитический жест будет заключаться в том, чтобы признать то, что мы уже упоминали как нехватку, в полемике с не-оппонентом. Таким образом, субъект анализа остается последователен в своих теоретических изысканиях и объясняет подобный маневр — с опорой на них — через принятие кастрации, то есть усвоение закона о невозможности фаллического наслаждения. Так, жертвуя собственными притязаниями на верифицируемость и доказательность тех же интерпретаций, анализ возлагает груз этой ответственности на плечи дискурса университета (продуктами которого и являются интерпретации данных мрт, кардиограммы, анализа крови и т.д.). Субъект анализа опрокидывает себя же, полагая тактической целью отказ от роли зеркального образа, оппонента (именно затем, да простит читатель, вводится не- в предшествующих абзацах). Таким образом, он же переводит взгляд на сам акт, где не-оппоненту важно свою долю наслаждения урвать. Психоанализ кокетливо стушевывается, подсобирает перья и признается в пустотности, продырявленности, несовершенстве – обнажая нехватку, чтобы двойным жестом поставить ее себе на службу. В этом изводе психоанализ ставит перед собой одну единственную цель, как в кабинете, так и за его пределами, — дать насладиться другому.

Психоанализ – это то, что он есть, ровно в той степени, в какой лжет, чем является

Всегда ли психоанализ – это то, что он есть И всегда ли он должен быть тем, чем должен Вдохновленный военными метафорами, Фрейд не переставал рассуждать о стратегии, тактике, защитах и сопротивлении в анализе. Но ***ня, говорят, война – главное маневры. Так в ходе одного удачного маневра может случиться так, что прежние ориентиры потеряют действенность. Цели анализанта нередко по итогу рассогласуются с тем, что предполагалось на входе, так как их сознательное полагание чаще работает на симптом. Можно сказать, что для того, чтобы чему-то было предоставлено решение, его предмет создается нарочитым образом. Но зачастую вместе с представлениями о себе меняются и представления о противоречиях, на которых Я фундируется. Однако речь никогда не идет о психоанализе как о терапии по социальному заказу; лишь некое изменение туманно маячит на изводе его практики. Судя по всему, это и связано отчасти с тем, что траектория изменения редко когда оказывается продиктована измышлениями анализирующихся о ней. Помимо прочего, то новое образование в структуре субъекта, которое привносит анализ, не имеет однозначно прогнозируемых последствий, однако все же влияет на ситуацию, так как создает новую дистанцию субъекта по отношению к ней. Неудивительно, что, отталкиваясь от обратного, то есть от отсутствующей дистанции, лодка будет раскачиваться более всего до момента, как анализант не займет определенную позицию в отношении объекта. Это во многом действительно то, что отличает анализ от опыта терапии, потому как отыгрыш в анализе часто связан с негативными реакциями в отношении процедуры в целом. Это происходит также потому, что, помещая анализирующегося в полое пространство сочленения лакановской триады рвс, такой опыт скорее сбивает с толку, нежели обещает какой-то очерченный, блистающий горизонт. Вдобавок ко всему, аналитик руководствуется прежде всего собственным пониманием сути такой процедуры, так как невроз расценивается прежде всего как то, что движимо симптомом, а речь анализанта по природе своей двусмысленна, а значит, никогда ни о том, о чем говорит. По большому счету, в анализе можно задержаться и избежать разочарования, руководствуясь лишь одним запросом – желанием чего-то другого. Однако к этому тоже необходимо анализирующегося подвести и дать время в состоянии замешательства сориентироваться — что запускает почти алхимический процесс работы аналитика в качестве переводчика с воображаемого на символическое. Этот же ход вызывает к жизни новую казуистику пользования анализом, где смыслы возникают из недовольства, негодования, а сам анализ рождается где-то на стыке, в контаминации желаний. Здесь же заранее предупреждает максима Лакана: аналитик не должен бояться ненависти, которая с наибольшей вероятностью найдёт себе здесь место. Казуистика, таким образом, сама являет собой нечто вроде симптома всей процедуры, где аналитик вынужден переизобретать правила, ставки не могут быть ясно очерчены, а игроки всегда находятся в процессе понимания меняющихся условий. Что из этого следует? Впрочем, как и всегда, развертка, лишь предваряющая некоторые вопросы.

2/2 С опорой на сказанное, видится возможным сделать небольшое предположение, рассуждая уже о судьбе субъекта, упорствующего в своем неврозе. Речь идет о фигуре, которая привычно у аналитика вызывает раздражение и непонимание, фигуре, которая мобилизует все силы всего психического аппарата, бросая их на то, чтобы не реализовать влечение, не дай бог, нормативным способом. В этом предположении такое упрямство связано с идеей, согласно которой он, избавившись от невроза и на рельсы генитальности встав, лишается также чего-то смутного и неопределимого, но того, что могло бы обещать уникальную в будущем ситуацию. В таком случае препятствие, которое необходимо для образования особых позиций в ситуации субъекта, которые обсуждались выше, оказывается эндогенным. Даже при том, что система, оставаясь бессильной, продолжает лишь воспроизводить вхолостую привычные повторения, каждый провал такого невротика не равноценен предшествующему. А новое повторение, будучи уникальным, несет в себе новую надежду. При этом открытым оказывается вопрос, на который субъект анализа чаще отвечает, подмигивая, — а именно, имеет ли смысл эмансипация прав субъекта на его невроз? В сущности, это никак не противоречит идее анализа, потому как только тогда симптом получает свое разрешение, когда оказывается в полной мере легитимизирован. Однако потому этот вопрос нуждается в возобновлении, что из дискурса анализа это следует лишь с оговорками. Если подобная эмансипация мыслится, например, как один из этапов, то по большому счету из этого определения и вытекает невозможность перехода к чему-то иному. Восприятие подобного состояния как временного не умаляет возможных защит, оставляя надежду на туманное изменение, оставленное на потом. Все внимание аналитика стягивается к этому «потом», из-за чего вопрос либо опускается, либо обсуждается неохотно. Из этой точки можно заметить, что, хотя желание аналитика и не определимо само в себе, однако явно лежит в противоположном направлении. Иначе бы не было необходимости иным крупным фигурам, подобно миллеровской, запрашивать от аналитика умение исключительно слушать и лишний раз не вмешиваться. В этом плане желание аналитика действительно оказывается намного более туманным, нежели даже то, что мог бы представить собой неразрешенный симптом. Но прежде всего об утверждении субъекта в правах на свой невроз стоило было бы говорить в том смысле, в котором только отказ от надежды может стать поворотным для ситуации пунктом. Подобный отказ в своей сути только и способен стать источником потенциала к обращению устоявшегося порядка в нечто не требующее изменений, но изменяющееся само собой, притом уже на каких-то иных началах.

Влечение, невроз и конституция 1/2 Одной из, возможно, не самых очевидных функций влечения могла бы стать та, что определяет его относительно контекста ситуации в качестве некой преобразующей силы. Влечение, в таком случае, можно было бы описать как то, что призвано допустить возможность перестройки системы, ставшей было совсем инертной, образовав в ней то, чего та раньше не подразумевала. Отсюда — расклад, при котором привычный ход вещей оказывается в подвешенном состоянии. Благодаря новому ракурсу в нем проясняются прежние затемнения и возникают новые формулировки, хотя и не без болезненности процесса. В качестве примера можно представить хотя бы и самую обычную ситуацию адюльтера, где третий выступает в качестве того, что, ставя под вопрос предшествующую семейную связь, способно подорвать ее спокойствие и существование. Интерес здесь даже не столько в ситуации выбора, позволяющей пролить свет на достоинства и недостатки текущего положения, сколько в том новом месте, которое влечение образует, прокладывая себе новый путь для реализации. Вопрос обретает новый разворот благодаря соотношению влечения, понимаемого как рекурсивная функция, и пространства, которое возникает посредством этой рекурсии. Влечение, таким образом, является не просто потенциалом деструкции, разрушения и последующей перестройки, но тем, что имеет в качестве своей причины собственное следствие — место в системе, которого прежде не существовало. В данном случае таким местом становится позиция любовника. Более точные примеры в этой области не могут быть многочисленны именно в силу отсутствия их готовых форм. Если фигура любовника в семейных отношениях существует хотя бы как потенциальная, то другие позиции назвать попросту нельзя, потому как в опыте они не представлены. Однако ключевой принцип формирования таких новых мест без труда обнаруживается на стыке влечения и сопротивления ему. Например, когда существующие устойчивые связи становятся препятствием для его реализации. Зачастую именно такое противоречие — между притяжением и запретом — и создает новую конфигурацию отношений. Достаточно увидеть, как особая тяга к знакомому человеку не просто добавляет новый аспект к прежним отношениям, но полностью их перестраивает. Его роль для субъекта меняется, преобразуя вслед за этим и саму ситуацию. Это похоже на то, как мощная волна, разрушив мол, не просто оставляет повреждения, но изменяет всю береговую линию, делая прежние карты бесполезными. Также и влечение способно радикально перестраивать символический ландшафт. В соответствии с этим, в ситуации субъекта внезапно возникшее устремление способно привести к последствиям, которые в грубых чертах можно сопоставить с эффектами Великой французской революции. Для ее определения Бадью задействует одну из самых сложных своих категорий, а именно категорию события. При том свой статус она обретает не столько благодаря исторической значимости или смене режима, хотя и это существенно, сколько благодаря тому, что порождает принципиально новые социальные феномены, не имевшие прежде никакой структурной представленности. Таким образом, о подлинной перестройке можно говорить исключительно в том случае, когда она не сводится к манипуляциям с уже существующим, а приводит к возникновению абсолютно новых, непредсказуемых и неожиданных явлений. Возможно, в дополнение к прочему, эту же опасность способен предвосхитить консервативно настроенный субъект, предполагая не столько пагубность влечения, сколько возможные последствия вследствие избрания его ведущим принципом принятия решений. В его ценностной разметке привычное не уступает новизне, что оказывается в некотором смысле вполне оправданно. Так, например, не секрет, что во Франции конца XVIII века даже самые радикальные сторонники революционного движения не справились с тем, что революция по итогу принесла. Изменения в этом смысле стали буквально шокирующими для интеллектуала ушедшей эпохи, из-за чего многие из них взяли в своей политической ориентации обратный вектор.

https://syg.ma/@Ia/dialektika-bessmyslicy-v-eksperimentalnom-kino

3/3 В этой связи не лишним было бы заметить, что в метании внутри взаимоисключающей диады “удовлетворение” - “неудовлетворенность” куда полезнее было бы заново открыть, что отправляемся мы по-прежнему не от плоскости, но от пространства. Это и значило бы потерять интерес к подобного рода противоречию и, оглянувшись, обнаружить себя в месте, в котором прежние законы не работают, а достижения таковыми не являются. Именно такое место и могло бы предстать обескураживающей неожиданностью. Однако особенность его в том, что от сознаваемого намерения субъекта оно никогда не зависит, а возникает на стыке его самого и того, что могло бы быть привнесено извне. Здесь мы опять же можем лишь столкнуться с новой загадкой процесса такого сообразования, что однако уже больше чем ничего, а именно больше, чем прежние тупики и пределы.

2/3 Также и ресентимент, который можно этике анализа адресовать, не является тем, что разрешилось бы родами новой специфической концепции, упраздняющей патологичность поиска “третьего пути”, который в этой бессмысленной бойне с воображаемым проступает. Вопрос главным образом сводится к самому существованию третьей сцены, как тому, на что, подобно земле обетованной, можно было бы в таком изыскании набрести. И тем не менее, одно подобное направление мысли уже заведомо сквозит наивностью. Именно поэтому никаким тоном, кроме как ироничным, об этом сказать нельзя. Не разочарование субъекта перспективой “любить и работать” выводит его в публичное поле, но из первоначально сообразованной со становлением желания ситуации вырастает устремление к публичности. В этом смысле поиск подобной сексуации никогда целью не был, и именно поэтому ее оказалось возможным обнаружить. Отчаянное намерение выбраться за рамку ни к чему, кроме запирательства, в итоге не приводит. Так, напряженное упование на вопрос о третьей сцене никогда выйти на нее не позволит. Как правило, для того, чтобы сделать большое открытие, достаточно просто оглядеться по сторонам, так, как все всегда уже дано. В этом смысле я и обращаюсь к фильму, как к тому, что высвечивает следствия отчаянного поиска подобного пути, как того, что обязательно ведет к распаду, потому как подобные интенции вырастают из фрустрирующей субъекта стесненности. В русле нашего рассуждения стеснение это связано, естественно, с языком, как неспособностью выносить то, что привносит черта, а именно нехватку. Так, ничего кроме угнетения себя внутри языка в намерении уйти от него, субъекта не ждет. Подобно тому, поле аналитического дискурса является настолько герметичным, что векторы внутри него размечены с самого начала, а отклонения также заранее прописаны не только в своем направлении, но и в следствиях. Волей-неволей, а уже поименованный и сориентированный относительно своих перспектив субъект находит пристанище в анализе, хотя и глубоко ими возмущенный. Здесь же становится ясно, что пока требуют третий путь, нечто происходит за этим процессом. То, что движет ситуацией и есть то, на что следовало бы обратить внимание. Если дело сводится именно к способам наслаждения на ниве психосексуальности, то ключевой вопрос может затрагивать уже не столько этот момент, сколько то, аналогом чего он может являться. Не секрет, что ранее фрустрирующий субъект приспосабливает под себя черту, привносящую в ситуацию способность наслаждаться в принципе. Будучи недовольным ей, он безбожно эксплуатирует ее. Но дело в том, что пока он надеется извлечь больше, а так как рассуждать нам по-прежнему приходится внутри языка, то речь всегда идет о “больше”, именно как о дурной бесконечности, ничего кроме помноженной неудовлетворенности он и не получит. Пока субъект сконцентрирован на требовании - не суть важно, на собственном или обращенном к нему, - он никогда не сможет увидеть то, чем он, собственно, занят в настоящий момент. Таким образом, слова Жижека оказываются правдивы, относительно того, что пока мы верим и оптимистично надеемся на спасение, реальность больше напоминает застывший кадр, но только смирившись с положением дел, мы в чем-то действительно сможем продвинуться. Разрядка, прекращение фрустрации - это то, что в подобной проектной работе не может быть целью. Там, где истерический субъект на уровне содержания требует отмены требования, он же предстает движимым им, Альтернативой такому возгласу является не отказ, тавтологичный в своей сути аскезе, но признание самой перспективы удовлетворения неудовлетворительной.