Lia the Mouse 🐁

Друзья, сюда идëм. Фатима — моя тëтя. Будет легендарно, гарантирую. А я буду торговать билетами, как купец-бакалейщик. Приходите! ☦️ Афишу тоже делала я, кстати. Как вам? 🤣

Ладно хоть гермевнетический подход не предлагает

Сумрачный адыгский гений

— Эй! Ты бы всë равно любила нас, даже если бы мы были камушками? — Почему вы должны быть камушками, глупыш? Автор: @Skitterly на Ютуб

Я бог дизайна 🤡 Виртуознытх дуэтов не хотите?

HEAR ME OUT. СТИВЕН УИЛСОН. Ыэьббы

HEAR ME OUT. СТИВЕН УИЛСОН. Ыэьббы

Купила книгу по Муми-троллям. У меня новое хобби - перерисовывать старые иллюстрации

Nabokov once answered a question he must have been tired of being asked: “My private tragedy, which cannot, indeed should not, be anybody’s concern, is that I had to abandon my natural language, my natural idiom.” That something is called a tragedy, however, means it is no longer personal. One weeps out of private pain, but only when the audience swarms in and claims understanding and empathy do people call it a tragedy. One’s grief belongs to oneself; one’s tragedy, to others. I often feel a tinge of guilt when I imagine Nabokov’s woe. Like all intimacies, the intimacy between one and one’s mother tongue can be comforting and irreplaceable, yet it can also demand more than what one is willing to give, or more than one is capable of giving. If I allow myself to be honest, my private salvation, which cannot and should not be anybody’s concern, is that I disowned my native language. […] Yiyun Li Однажды Набоков ответил на вопрос, который, должно быть, уже порядком ему надоел: «Моя личная трагедия — дело, которое никого не касается и не должно вас беспокоить, — состоит в том, что мне пришлось оставить свой естественный язык, свою родную стихию». Однако, если нечто называется трагедией, это значает, что оно перестает быть сугубо личным. Мы плачем от собственной боли, но лишь когда вокруг собирается публика, заявляющая о своем понимании и сопереживании, это становится трагедией. Скорбь принадлежит самому человеку, а трагедия — другим. Я часто испытываю укол вины, когда представляю себе горе Набокова. Как и вся интимность, личная связь человека с языком его матери может дарить успокоение, быть незаменимой, но она же способна требовать большего, чем человек желает отдать или чем человек способен отдавать. Если быть до конца честной, то моë личное спасение — дело, которое никого не касается и не должно вас беспокоить, — заключается в том, что я отреклась от своего родного языка. Ли Июнь

как будто лию послушала