Эдуард Лимонов

Человек я старый, просыпаюсь рано. мысли являются. Ну вот вам. По Наташе Медведевой. Меня всегда раздражали боги. Наташу Медведеву раздражали не боги, но её непризнание в мире музыки. Чувствуете разницу ? Ну да, любил её, как человек щенка. Время от времени она меня кусала. Было больно. Вот суть отношений. По Трумфальной. Из расхристаной ветреной площади, ей бы флагами швыряться, соорудили  чайную комнату с хохломой из сервиза. Это ж надо так испохабить суть площади... Вообще город стал невыносим, как буржуазная квартира: слоники, скатёрочки. Многим нравится, - ничего удивительного - идиотов  всегда большинство. 28.01.2020

Хорошо и скушно быть поэтом Только русским комариным летом На старинной даче с самоваром Хорошо поэтом быть нестарым Да еще с бутылкою порой Обнимаясь тонкою рукой И грибы — отрада для желудка В лес пойдешь — загадочно и жутко И с подругой Леной у воды Вы плюете в темные пруды Ходит бабка как больной ребенок Колокольню видно за горой И когда пойдешь отлить спросонок То раздавишь ягоды ногой Хорошо поэтом быть в России Но теперь Россия на замке И цветы косые и кривые У меня в протянутой руке Бог простит земельныя уродцы И без нас там что-то происходит Каждый день встают большие солнцы И под вечер солнышко заходит

Помимо утерянной книги Лимонова, опубликовано неизданное интервью 1995 года.

В этих искренних и страстных письмах о любви любезный читатель никогда не смог бы предположить, что автору была присуща также безумная жестокость, которая, увы, так часто уживается со страстью. Конечно, среди медицинских терминов присутствует такое понятие, как аффект. Но его жертве от этого не становится легче. Удары по лицу, рукам, которые становятся все сильнее и сильнее сжимают твое горло…что заставило его тогда меня не задушить, я не знаю. Может быть, приковав меня наручниками к батарее, он думал: «Одумается, и все будет, как прежде». Елена Щапова «Эдуард Лимонов: письма любви»

Читаю письма Лимонова к Елене Щаповой💔💔💔 У меня было тогда только желание понять что-то и выйти из состояния глубокого отчаяния, как-то объяснить себе случившееся, освободиться от твоего образа любой ценой. От твоего призрака в моих снах, от тебя, присутствующей в каждой минуте моей жизни. Освободиться от тебя, от воспоминаний о нашей с тобой жизни - всё это меня убивало. Единственно, что разница между тобой и настоящей Эленой из книги - гигантская. Но можешь ли ты меня обвинять за то, что я не хотел умирать - в прямом смысле слова, потому что это был ад - я не раз об этом говорил. И это был ад, ад. Поверь мне. Ты таинственная, гордая, обидчивая и одна. Я признаю это. Я выдумывал специально, что ты проще, что ты хуже, что ты злее, чтобы не было так больно от того, что я тебя потерял.

Вау!! https://t.me/alpinaproza/3681

Какие-то стихи грустные. Давай опубликуем, когда меня не будет. Эдуарда Лимонова не стало почти 5 лет назад, но его литературный миф живее всех живых. Автор «Сноба» Егор Спесивцев поговорил с главным редактором издательства «Альпина.Проза» Татьяной Соловьевой о мультивселенной «Эдички», эталонном «Дневнике неудачника» и других — куда менее очевидных текстах. Читать тут! Фото: Sophue Bassouls / Аукционный дом «Литфонд» Эдуард Лимонов в образе молодого негодяя, Париж, 1987 год #Лимонов

Зависть Иосифу Бродскому, по поводу получения им очередной денежной премии В камнях на солнце рано Лежу как обезьяна Напоминая мой недавний бред Между камнями на песке скелет Большой макрели. Чайки Тихоокеана От рыбы не оставят мяса. Нет. Волна в волну, как пули из нагана Вливаются по воле их стрелка Как Калифорния крепка! И частной собственностью пряно Несет от каждого прибрежного куска «КОРМИТЬ НЕМНОГИХ. ОСТАЛЬНЫХ ДЕРЖАТЬ В УЗДЕ ДЕРЖАТЬ В МЕЧТАХ О МЯСЕ И ГНЕЗДЕ.» Мне видятся Вселенского Закона Большие буквы… Пятая колонна Шпион. Лазутчик. Получил вновь — «На!» И будет жить как брат Наполеона Среди других поэтов как говна… «Тридцать четыре тыщи хочешь?» Я крабу говорю смущен. «Уйди, ты что меня щекочешь!» И в щель скрывает тело он. Я успеваю в след ему сказать «Тридцать четыре перемножь на пять» . . . . . . . . . . . . Какой поэт у океанских вод Вульгарно не поглаживал живот Мы все нечестен. Каждый нас смешон А все же получает деньги «он» Мне интересно как это бывает Что все же «он» все деньги получает . . . . . . . . . . . . . . Подставив огненному телу все детали И тело сваленному древу уподобив Лежу я, джинсы и сандали На жестком камне приспособив И чайка надо мной несется И грязная, она смеется, В камнях всю рыбу приутробив «Что ж ты разрушила макрель?» Я говорю ей зло и грубо Она топорщит свою шубу И целит подлая в кисель Оставшийся после отлива Прожорлива и похотлива Как Дон-Жуан косит в постель . . . . . . . . . . . Мне все равно. Я задаю вопросы Не потому что я ищу ответы Не эти чайки — мощные насосы Говна и рыба. Даже не поэты И нет не мир покатый и бесстыжий Мне не нужны. Смеясь, а не сурово Я прожил целый прошлый год в Париже И как эстет не написал ни слова . . . . . . . . . . . . Однако б мне хватило этих сумм

Э.Л. ну вот ты умер и что тебя распродали переиздали всю жизнь переврали переиначили дописали в табель рангов глянцевые скрижали не тем почерком не теми словами а ты ведь (помнишь?) другого хотел силу испытывал на предел боялся уйти туда не героем между трезвостью и запоем посылал всех на х был на лезвии и ножах был поэтом в аду жрал щи ветра в поле ищи-свищи это я говорил ты я дед седеющее дитя это ты говорю я ты мы найдемся у той черты Эпиграф: «... потому что устал я, честно говоря, держаться и боюсь умереть не героем». Эдуард Лимонов, из книги «Это я — Эдичка»

МЫ Фифи едет на поезде из Хельсинки в Питер Фифи читает, Фифи пьёт вино… У неё на голове причёска - еврейская плетёная хала Фифи - умная. Только она поверхностная, любит романы о любви. И она женщина. Когда мы только познакомились (десять лет тому) Она была страстной и стремительной девушкой Сейчас она успокоилась И не ходит, а величественно шествует С халой на голове… Это Фифи А я командир и учёный… Я человек жестокий и жёсткий. Я болен смертельной болезнью Я проектирую вдаль только на два месяца Сижу, словно на мне мундир с эполетами. Хожу, словно у меня маузер и сабля Висят с меня И мне больно жевать, я подрагиваю лицом Был-был молодым, и вот сплыл. Вот нате… Такова наша пара, можно сказать это мы… У нас нет никаких планов Никаких планов Никаких планов…

Год кончается Я весь его проболел Год мне не улыбается Он был чёрен, не был бел... Я ходил в потёртом бушлате И потёртой шапке отца Дома я не находился в халате Писал статьи на протяжении одного часа... Улыбался опухшими щеками, Прибавилось морщин и вен По восемь литров вливали катетерами Я теперь крайне худ и согбен... Я напоминаю дореволюционного профессора философии Я напоминаю изобретателя оружия массового уничтожения На самом деле я живу на грани дистрофии И похож на цаплю в момент хождения...

Появляется надежда Между стулом и столом Что всё станет так как прежде Под тринадцатым числом Нас судьба благословила, И я стану молодым, Чтоб дождями охватило Наш корабль "Пилигрим" Чтоб вернулся вкус мне мяса Много мяса и вина Ты - девица экстра-класса Пусть и мужняя жена Мы поедем в город Гори, Мы к плантациям свернём Апельсинов мы на море Целый чемодан нарвём Мы нарежем роз и бублик Будет пахнуть квасом нам Экзотических республик Посетим штук сто, мадам...

Я думаю скоро я буду модным. И во всём мире. Многие вещи я увидел и заявил о них первым. Может ещё при моей жизни стану жутко-жутко модным. ЭЛ

Я шёл за ней и думал, что, в сущности, Фифи - продолжение Наташки и что всю жизнь по сути дела, я имею связь с одной и той же женщиной, принимающей только разные обличья. (Старик путешествует)

Лимонов на 99,9% безупречен. Что в облике Лимонова может быть лишнее — это очки. Ну уж тут — что сделаешь — врожденная близорукость. Но образ Лимонова — без очков. Да еще и в косматой папахе. Одежда любой фирмы, которую одевает Лимонов становится одеждой национального героя. Майки — лимоновки. носки — рубашки — лимонки пиджаки — лимон. прически — айлимонов. Ему не нужна особая обстановка Национальный герой обливает любые вещи своим сиянием. И вещи приобретают новый романтизм. Таковы и глинистый овраг в районе Харькова и московские бензиновые огородики у Яузы и дымящаяся свалка и продавленные стул и диван. То-есть как микро-местность так и макро-пейзаж. Национальный герой может остановиться на улице, и создать из себя статую.

Где сейчас писатели-диссиденты? И вспомнить нечего, что написали. Да и позднесоветские писатели мусор да пыль безвкусная. А я есть. И стою себе один-одинешенек, и нет мне друга и брата.

Воспоминания. Париж Париж и Эйфелева башня И ты на городом стоишь Смотреть на это фото страшно Иная жизнь, разлив иной Глубоководной, мутной Сены Вот извивается двойной Змеёй сквозь боли и измены Там в сорок лет я молод был В плаще на крыше Растиньяком Хромой Гасто запечатлил На зависть снобам и макакам Какая сложная судьба! Какие предзнаменованья! Тряситесь, ветхие гроба Я там стою для назиданья На крыше старой Нотрэ-Дам Я миллионы вам отдам, О Боги, но перенесите В восьмидесятый, в Paris City!

Грустно и тогда, когда в марте-апреле нет денег и идет снег. Как сейчас. И облупленные здания Бродвея в окне, и ты переселился — четвертый день живешь в грязном отеле один, уже второй год без любви. И двадцать пять центов на телефонные звонки. А еще грустнее, когда тонко-тонко потянет горячим железом от внезапно затопленного радиатора. И как расплачешься тогда... Дневник неудачника

прибирай, убирай нашу горницу — мир благовонный от усталых телес, от измученных глаз а когда я умру — гадкий, подлый, безумный, влюбленный я оставлю одних — ненадежных, растерянных вас